Яблоко

Среди вечерней темноты еле-еле можно различить две фигуры. Одна, балансируя на носочках, что-то писала на стене, а вторая нервно оглядывалась по сторонам. — Юля, давай скорее, там кто-то ходит! — горячо прошептала девушка, накручивая на палец прядь кудрявых рыжих волос. — У меня маркер не пишет… О, во! Юля с победной ухмылкой оглядела свое творение: на всю стену красовалась надпись «Хуй войне». — Все? Пошли скорее отсюда! — Да подожди ты, я кое-что дописать забыла… Девушка снова открыла маркер, размашисто выписывая что-то на стену… — Кто там? — прозвучал громкий голос, отражаясь от стен. — Кто там? — БежИМ!!! — шепот Лены сорвался на крик. Схватив подругу за руку, она рванула мимо охранника. — Стоять! Куда?! Я вас посажу! Убью! Стоять! — пузатый дядечка, оставив надежду поймать вандалов, просто кричал им вслед. Ответом ему стал только отдаляющийся хохот: — Вы нас не догоните!!! Мужчина зло вздохнул и перевел взгляд на стену: уродские слова на всю стену. Выговора ему явно не избежать… — Вам хуй, а не войне, вандалы чертовы. — пробурчал дядечка, с раздражением поглядывая на стену. Если он хочет выжить в этом месяце, значит придется закрашивать самому… Ну и поколение! Хорошо, что за масштабом огромной надписи он так и не разглядел робкое «Л+Ю».

***

Смеясь, девушки забежали в чей-то подъезд, сползая по стене от хохота. Растрепанные и разгоряченные девчонки в коротких клетчатых юбках. Яркий смазанный макияж, торчащие волосы. Они — глупость и юность. Сидя на полу, и Лена, и Юля не решались заговорить. Этот день был слишком диким. Выступление, поцелуй перед сотнями зрителей, побег от охранника… Не то, чтобы им это в новинку. Бегали они и вовсе едва ли не каждую неделю. Бегали от осуждающих бабок, от злых охранников и от толстеньких медленных полицейских. И целовались они не в первый раз. Кучу раз, но каждый раз — так сладко. И так грустно. Грустно, что все это — игра. Грустно, что Юля не может сейчас притянуть Лену к себе, не может снова поцеловать ее. Грустно, что они просто подруги, разрисовывающие стены. И пусть грустить — не в правилах Юли, она грустит. И это никак не может скрыться от Лены. — Ты чего? — насмешливо произносит девушка, толкая подругу локтем. — Ничего. Это же совсем неправильно — играть чувства на камеру! И играть чувствами Юли тоже, вообще-то, неправильно. Девушка вздохнула, ощущая, как внутри снова развернулась война. Война разума и сердца. Разуму — страшно. Он судорожно рассчитывает вероятность отказа (и получает ответ в 99%) и проигрывает самые тревожные сценарии «а вдруг?». Сердцу — все равно. Да, страшно, да, непонятно, но а если вдруг взаимно? Да и Лена так смотрит… Юля оторвалась от размышлений. А ведь правда — чего Лена так смотрит? В темноте черты лица почти невозможно различить, а взгляд напротив кажется таким пронзительным. Сердце пищит от любви, а в голове взрываются бомбы страха. Самая настоящая война. И вдруг Юля вспомнила. Вспомнила, как своей же рукой десятки раз выводила одну и ту же фразу: Хуй войне! Прикрыв глаза, девушка приближается к губам Лены, замирая на секунду. И прижимается к ним. Губы Лены влажные и мягкие, чуть приоткрытые. И безответные. Юля отстраняется, не решаясь открыть глаза. Страшно увидеть лицо напротив, наверняка испуганное или озлобленное. Вот и весь ответ — невзаимно. Сердце удаляется с поля боя, пока разум машет флагом и кричит «А я так и говорил!». Видимо, это Юле хуй, а не войне. Пока девушка не ощущает прикосновение. Ее мягко берут за затылок и отчаянно впиваются в губы. Глаза распахиваются, но Юля тут же прикрывает их вновь. Этот поцелуй совсем не такой, как на сцене. Не наигранный, не по «туториалу». Он живой, чувственный и такой приятный. Губы скользят, захватывая друг друга в плен, отпускают и снова сталкиваются. Прикусить зубами, пройтись языком — кажется, что этому и вовсе не нужно учиться. Это вовсе не нужно играть, это — внутри них самих. Это — юное, глупое. И такое влюбленное. Поцелуй длился долго. Кислорода решительно не хватало, те крупицы, которые они успели захватить, тут же растворялись в чужом дыхании. И, может, все это длилось бы куда дольше — примерно вечность, если бы не послышался скрип двери и громкое оханье рядом. — Ой, дееевочки! Что ж вы творите, проститьютки малолетние! — громко запричитала бабушка, на вид — типичный божий одуванчик. Видимо, для драматичности, она еще и всплеснула руками, случайно роняя на пол пакет. Из него тут же во все стороны покатились яблоки и груши. — Ну как так можно, ну вы же девочки! А ведете себя как пидирастки! — все еще ругалась старушка, хоть ее никто и не слушал. Одно из яблок прикатилось к ногам Юли. Вскакивая, девушка ухватила одной рукой Лену, а другой яблоко. — Простите! — прокричала она, выскакивая на улицу. Бабушка все еще что-то кричала вслед, но, услышав в ответ только хохот, плюнула на пол и принялась собирать рассыпавшиеся фрукты. Пробежав пару метров и спрятавшись в укромном уголке двора, запыхавшаяся Юля быстро чмокнула Лену в губы, улыбаясь, и протянула ей яблоко. — Держи. Для тебя стащила.