Саморазрушающий паттерн

      Кенни, едва всхлипывая, обращает взгляд опухших глаз на семейную вазу, стоящую посреди подоконника с окурками. В ней пепел, который легко спутать с прахом. Рука машинально потянулась к предмету, Маккормик едва одёрнул себя, в одно мгновение разбивая её о деревянный пол, покрытый слоем пыли. С сухим, громким звуком, ваза бьётся о пол, оставляя после себя звон в ушах. В ту же секунду парень, падая на изуродованные шрамами колени, ладонями собирает острые осколки, что впиваются в пальцы, оставляя кровавые следы.       Слёзы, до этого застоявшиеся в глазах и размывавшие зрение, хлынули с новой силой. Где-то внутри всплыла единственно-верная, на этот момент, мысль для Кенни – «меня не существует для него». Он захлебывался, пока звук рождался где-то глубоко в животе, вырывался судорожным, надсадным спазмом, и тут же разбивался о безвоздушное пространство – в горле не хватало воздуха, чтобы выкричать всю боль. Это не было похоже на плач ребенка, это был хриплый, сиплый вой загнанного в клетку зверя. Горло было сведено такой судорогой, что каждый всхлип был похож на рвотный позыв. Глаза, и без того красные, не просто слезились – из них текло ручьями, смешиваясь с соплями и слюной, соленые капли падали на губы, на колени, на пол.       Тело его не просто тряслось – его било, как в лихорадке. Он пытался вдохнуть, но получались лишь короткие, обрывистые, судорожные вздохи, от которых кружилась голова и темнело в глазах. Он давился собственными слезами, кашлял, пытаясь отдышаться, но новый приступ боли выкатывался очередной волной, заставляя сгибаться пополам. Упирался лбом в пол в колени, пытаясь хоть как-то удержать разваливающееся на части тело, но его лишь продолжало трясти и выкручивать. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который он слышал собственный, чужой голос – сдавленный, хриплый, разбитый, заставляющий заткнуться.       Полная потеря контроля над собственным телом, захлестнутая одним-единственным всепоглощающим чувством, от которого не было спасения. Руки, измазанные в собственной крови, сжимают корни блондинистых волос, почти истерично вырывая их.       Тысяча тревожных мыслей поглотили его целиком в одно мгновение. Но все до единой сводились к одному имени. Крейг Такер. Его напущенное равнодушие било больнее любого пронизанного мечом сердца. И оно вонзилось в самое нутро, разрывая изнутри психологически, вырываясь в физические боли. В голове крутятся, помимо обсессий, строчки из последней песни, прослушанной Кеннетом, некогда подходящие под его состояние: «Память о тебе, как жвачка в волосах, И, видимо, слишком глубоко в башке застряли корни, Холодно в аду, нечем дышать на небесах, Вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню».       Рука тянется к самому острому осколку стекла, пока он смотрел на него не как на орудие увечья, а как на единственный точный инструмент в расплывчатом мире. Внутри всё гудело, сжималось, готовое взорваться. Лёгкий холодок на коже – и вот она, безмерно кривая полоса, капли, выступившие ровно по линии разреза. Невыразимая мука где-то в груди, и конкретная, управляемая боль, которую можно увидеть, не стоят рядом. На пару секунд мир перестал плыть под ногами до следующего, глубокого пореза на блеклой коже.       Действия происходят в глубоком диссоциативном состоянии. – Прекрати, – глухо вырывается с выдохом в сторону. Глаза прикрываются, пока ощущение облегчения немного спадает, вызывая новые импульсы саморазрушающей энергии. Ещё один глубокий, громкий вздох рвётся из груди. Он, приподнимая голову, встречается взглядом с самим собой в треснутом зеркале, пока последняя капля крови падает на пол, прежде чем Кенни затыкает раны грязной, белой футболкой, поднятой откуда-то с пола. Шрамы останутся напоминанием, и Крейг Такер, ни о чём не знающий, станет мощным спусковым кручком в очередному триггерному психопатическому состоянию.