Неожиданная встреча

Воспитывать ребенка в одиночку — задача не для слабых духом. Севен знал об этом как никто другой. Каждый день был битвой: с усталостью, с сомнениями, с вечным недостатком времени и денег. Но он держался, потому что за его спиной был маленький мальчик, ради которого стоило жить и стараться. Их знакомство больше походило на дурной сон. Тот самый день, когда в его дверь принялись ломиться с такой яростью, будто за ней стояла сама судьба — и не с добрыми вестями. Стук разрывал тишину глубокой ночи, леденя душу. В голове пронеслись картины рейдов, арестов, расплат за прошлые грехи. Сердце колотилось где-то в горле, но, собрав всю волю в кулак, он дрожащей рукой отворил дверь. На пороге — ни души. Лишь осенний ветер гнал по улице жухлые листья. «Идиотская шутка», — уже подумал он, спеша закрыть дверь, как вдруг услышал его — тихий, жалобный писк, больше похожий на мяуканье котенка. Инстинктивно опустив взгляд, Севен увидел картонную коробку. А в ней, запеленатый в потрёпанный плед, лежал крошечный сверточек — его будущий сын. В тот миг что-то в груди Севена сжалось и жалобно заскрипело, будто давно забытая, заржавевшая дверь в его собственной душе распахнулась раз и навсегда. Это был не совсем рассудочный выбор, а скорее глубокая, животная потребность защитить. Он понял: этот ребёнок — его. И он никогда не считал это ошибкой. Маленький КулКид, сам того не ведая, спас его. Он стал тем якорем, что не дал Севену окончательно разбиться о волны бесцельной жизни. Он заставил его повзрослеть, бросить глупости, работать до седьмого пота и смотреть в будущее с робкой, но надеждой. Но отцовство — штука невероятно сложная. Это несколько лет бессонных ночей, постоянной тревоги, борьбы с системой и самим собой. Это годы, где «я» растворилось в «мы». Где не было ни минуты тишины, ни возможности просто выдохнуть и побыть наедине со своими мыслями. Любовь — да, безусловно. Но и истощение — тоже. И когда двоюродный брат, глядя на его вымотанное состояние, предложил взять КулКида на недельку к себе, Севен с радостью согласился. Наконец-то! Тишина. Спокойствие. Никаких криков, мультиков и бесконечных «папа, посмотри!». Первые часы были раем. Он занимался своими делами, наслаждаясь непривычной тишиной. Но очень скоро она стала давить на уши, стала густой и липкой. Дом, еще недавно наполненный смехом и топотом маленьких ног, превратился в склеп. Эти стены, видевшие столько жизни, теперь молчаливо и укоризненно напоминали об одиночестве. Детский смех, который отбивался от этих самых стен, который был тем самым звуком, что заряжал этот дом энергией и теплом. Теперь его не было. От тоски и непривычной тишины начинало сводить с ума. Нужно было куда-то выйти, но... куда? Все его привычные маршруты последнее десятилетие так или иначе были связаны с сыном: парки, школа, детские магазины. И тогда он вспомнил. Было одно место, куда он сознательно не ступал ногой ровно десять лет. С тех самых пор, как в его жизни появилась коробка на пороге. Бар. Воздух внутри был густым, пропахшим старым деревом, перебродившим пивом и легкой дымкой. Приглушенный свет ламп едва освещал лица одиноких посетителей, а со старомодного музыкального автомата лилась меланхоличная блюзовая мелодия. Севен заказал себе пиво и устроился в дальней части бара, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Ему было непривычно спокойно. Слишком спокойно. Такая тишина была опасной — она позволяла мыслить, вспоминать, копаться в себе. Он уставился в пузырьки своего пива, глубоко увязнув в размышлениях о прошедших годах. Тишина внутри него стала оглушительной. Он почти физически ощущал пустоту своего дома, его гнетущее, непривычное спокойствие. Вдруг показалось, что даже тень от стакана на столе лежит как-то не так, слишком одиноко. Он вздохнул и поднял глаза, чтобы заказать еще одно пиво, и в этот миг легкое, почти невесомое прикосновение чьих-то пальцев коснулось его плеча. Севен вздрогнул, словно от удара током. Он обернулся — и мир резко сузился, перевернулся и замер. Сердце на секунду провалилось в абсолютную пустоту, а затем рванулось в бешеной гонке, яростно и громко стуча в висках. Кровь отхлынула от лица, оставив на щеках ледяной холод, а затем ударила обратным, жгучим приливом. В горле пересохло. Перед ним стоял Он. Ноли. Не призрак из прошлого, а плоть и кровь. Тот, чей образ за десять лет стерся в памяти до размытого пятна, но теперь проявился с пугающей, обжигающей четкостью. Годы изменили его: щеки потеряли юношескую округлость, оставив скулы острыми, а вот взгляд, на удивление, остался тем же что и раньше. Он был чуть собранее, хотя его вид точно говорил, что он не повзрослел и вовсе. Но всеже, это был все тот же Ноли. Его Ноли. Мозг Севена лихорадочно пытался найти хоть какую-то опору в этом внезапно поплывшем мире. — Севен? Черт возьми, это правда ты? — голос Ноли прозвучал как эхо из другого измерения. Он стал ниже, бархатистей, с легкой хрипотцой, но интонация, тот самый насмешливый, ласковый подтекст — всё осталось прежним. Севен попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, неуверенный звук. Он сглотнул и заставил себя говорить, и его собственный голос показался ему чужим. — Ноли? Я... я не думал... — Увидеть меня здесь? — Ноли закончил фразу за него, его улыбка стала шире. Он без приглашения опустился на сиденье рядом. Движения были такими же плавными и немного развязными, как раньше. — Это мое обычное место провождения досуга. Между ними повисла неловкая пауза, густая и звонкая, как стекло. Севен чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Десять лет молчания. Десять лет обид, недосказанности и тихой, постоянной тоски, которую он старательно заталкивал в самый дальний угол души. И теперь всё это разом снова возникло в нем. — Как ты? — наконец выдавил Севен, чувствуя, насколько банально и глупо это звучит. — Живу. Как обычно. — Ноли играл пальцами по столешнице, его взгляд скользнул по лицу Севена, будто считывая информацию. — А ты? Скорее всего он... вырос. Вопрос прозвучал не как укол, а скорее с осторожным, почти любопытным. — КулКид... — сказал Севен, пока его пальцы скользили по бутылке от собравшегося конденсата. — Да, ему уже десять. — Десять лет... — Ноли тихо присвистнул, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли легкая грусть. — Значит, всё получилось? Стал примерным отцом? Севен хмыкнул, наконец-то немного расслабившись. Напряжение начало медленно отступать, уступая место странному, забытому чувству легкости. —Примерным — громко сказано. — Всегда у тебя это отлично получалось, — Ноли откинулся на спинку кабинки, махая рукой в воздухе, таким образом добавляя жестикуляции в общение. — Ты всегда умел что-то придумать. Тут тоже что-то придумаешь. Вот прямо как тогда... И понеслось. Одна история цеплялась за другую. Вспомнили тот дурацкий побег с лекций, ночь на крыше старого общежития, их первую общую, раздолбанную машину, которая вечно ломалась в самых неподходящих местах. Смех становился все громче, а жесты — более размашистыми. Алкоголь сумел воздействовать на сознание, стирая последние остатки скованности. Они снова были теми двумя юнцами, которые верили, что весь мир у их ног. Но под этим слоем веселья, под всплесками ностальгии — клокотало что-то еще. Невысказанное. Важное. Севен ловил на себе взгляд Ноли и видел в нем не просто дружеский интерес. Видел тот же вопрос, ту же тоску, что годами глодала и его самого. Они оба чувствовали это — огромный, неспокойный океан между ними, который предстояло переплыть. И когда Ноли, подвыпивший и осмелевший, подсел ближе, и его колено вновь, спустя десять лет, коснулось колена Севена, — мир снова перевернулся. Уже от прикосновения побежали мурашки по коже, а в животе горячо и сладко заныло. — Знаешь, а я до сих пор зол на тебя, — тихо, так что слышно было только ему, сказал Ноли, его дыхание обожгло Севену щеку. — Потому-что ты идиот. — так же тихо ответил Севен, без явного гнева, глядя на его губы. — И я скучал, — это прозвучало как признание, как выдох, которого он долго ждал. — Всё это время... *** Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, наглухо отсекая внешний мир. Тишина, еще недавно давившая на Севена своей тотальной пустотой, теперь звенела. Ее нарушало лишь их дыхание — хриплое, сдавленное, возбужденное. Ноли притянул его к себе, и в этом жесте не было агрессии — лишь утверждение права. Его ладони впились в бедра Севена, пригвоздив к месту. А поцелуй… это был не вопрос и даже не ответ. Это был приговор. Приговор десяти годам разлуки. Его язык не просил разрешения — он требовал признания. Севен ответил с той же яростной покорностью, его пальцы вцепились в плечи Ноли, пытаясь удержать, прижать еще ближе, стереть любую щель между ними. Их борьба с одеждой не была грациозной, это было стаскивание, яростное желание избавиться от всего на пути к желанной наготе. Пуговицы поддавались с неохотой, молнии заедало. Они спотыкались, их локти бились о дверной косяк, они отрывались, чтобы перевести дух, и тут же смывались в новом поцелуе — более жадном, более отчаянном. Каждый сброшенный на пол предмет одежды был маленькой победой. Когда они остались в нижнем белье, то замерли, тяжело дыша, рассматривая друг друга, будто пытаясь убедиться, что это и вправду они. Грудь вздымалась в унисон. Внезапная, оглушительная пауза наполнилась осознанием. Рука Ноли поднялась, аккуратно прикоснувшись к щеке Севена, и начала гладить ее с бесконечной нежностью. Этот контраст — ярость минуту назад и эта бережность сейчас — заставил Севена вздрогнуть. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. — Молчи... — прошептал Ноли, и его голос был хриплым, но хранил в себе крупицы былого тепла. Он снова притянул Севена в поцелуй, но на этот раз — нежный, терпеливый, исследующий. Севен лишь тихо заскулил в ответ и, оторвавшись, начал вести их обоих в гостиную. Они попятились в полумрак коридора, ведомые мышечной памятью и слепым тяготением, и вскоре их подколенные ямки наткнулись на мягкий край дивана. Они рухнули на него в сплетении конечностей, и Ноли немедленно придавил Севена к прохладной обивке. Его губы вновь отправились в путь — по челюсти, по шее. Он задержался у места, где пульс Севена бился, как птица в клетке, и прижался к нему горячим ртом, слегка прикусив, но не оставив видимой метки. В это же время его ладони скользнули вниз по бокам Севена, ощупывая каждый мускул, каждый изгиб ребер под кожей. Движения были медленными, почти ленивыми, контрастируя с лихорадочной поспешностью, что была минуту назад. Пальцы Ноли прочертили путь по напряженному животу, заставив мышцы там вздрагивать, и остановились у тазовых костей, зацепившись за резинку боксеров. Он играл с эластичной тканью, то слегка оттягивая ее, то позволяя ей с легким щелчком возвращаться на место, и каждый раз Севен вздрагивал, предвкушая большего. Затем Ноли медленно спустился по его телу, его поцелуи следовали за движением рук, оставляя влажные метки по горячей коже. Его лицо оказалось на уровне паха Севена. Он прижался щекой к очертанию члена на ткани, чувствуя под ней твердую, горячую плоть. Севен сглотнул, чувствуя, как по низу живота разливается волна стыдливого, всепоглощающего желания. Пальцы Ноли впились в его оголенные бедра, фиксируя их на месте. — Ноли, пожалуйста… — вырвалось у Севена хриплым шепотом. В ответ Ноли лишь глубоко, с почти животным любопытством, вдохнул его запах через ткань, проводя носом по всей длине его возбуждения. Затем крючками больших пальцев он стащил с него промокшие от предэякулята боксеры. Член Севена, освободившись, упруго выпрямился, на мгновение коснувшись прохладного воздуха, а затем — раскаленной кожи щеки Ноли. Первый прикосновение языка к самой чувствительной части, к головке, было резким и влажным. Севен вздрогнул всем телом. Ноли не стал сразу брать его глубоко в рот. Он изучал. Языком он медленно провел снизу вверх, от основания мошонки к самой головке, заставив Севена выдохнуть со стоном. Он обрисовал каждую выпуклую вену на его стволе, почувствовал ее пульсацию, а затем снова вернулся к головке, чтобы круговым движением языка собрать выступившую каплю прозрачной жидкости. Затем его губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг головки. Он сделал первый неглубокий захват, и Севен, закатив глаза, вцепился пальцами в его волосы. Ноли позволил ему это, не останавливаясь. Его голова начала двигаться, уже не ограничиваясь лишь головкой. Он погружался глубже, его челюсти расслаблялись, чтобы принять в себя большую часть длины. Севен видел, как его скулы напрягаются, как его губы, натянутые вокруг основания, блестят от слюны. Ритм был неровным, прерывистым, идеально подстроенным под сдавленные стоны Севена. Ноли то глубоко заглатывал, и в эти моменты Севен мог видеть, как напрягается его шея, чувствовать, как невероятно горячая и влажная плоть его гортани обжимает его целиком. То он отпускал почти полностью, лаская лишь распухшую головку кончиком языка, играя с уздечкой, и тогда по спине Севена бежали судороги предвкушения. Севен смотрел вниз, зачарованный этим зрелищем. Он видел свой член, исчезающий во рту у Ноли, видел, как тот работает языком, усиливая трение на самом чувствительном участке. Видел, как капли слюны стекают по его стволу на мошонку. Это было неприлично, откровенно и невероятно эротично. Ноли не вуалировал процесс, он демонстрировал его, делал его зрелищем для Севена, и когда тот отводил взгляд в сторону — Ноли впивался в его бедра ногтями, не давая возможности смотреть куда-либо, кроме него. И когда знакомое, неотвратимое давление внизу живота стало критическим, Севен попытался отстраниться, слабо потянув его за волосы: — Я… сейчас кончу… Но Ноли лишь глубже, с каким-то почти вызовом, забрал его в себя. Его взгляд, устремленный вверх, на Севена, был мутным от возбуждения. Он приготовился, его горло сжалось в рефлекторном спазме, и это стало последней каплей. Оргазм накрыл Севена с сокрушительной силой. Его тело выгнулось, он взвыл, и первая пульсация выплеснулась глубоко в горло Ноли. Тот не отстранился ни на миллиметр. Он оставался на месте, его глаза были прищурены, а горло работало, сглатывая. Только тогда, когда тело Севена обмякло и бессильно валялось на диване — Ноли медленно, с едва слышным влажным звуком, отпустил его. Он сделал глубокий вдох, его губы и подбородок блестели. Он лишь провел тыльной стороной ладони по рту, не отрывая от Севена темного, тяжелого взгляда. — Моя очередь, — прошептал Ноли, и его голос был низким, густым от возбуждения. В его взгляде не было вопроса — лишь утверждение факта. Он приподнялся, удобно устроившись между разведенных бедер Севена. Не отрывая от него темного, изучающего взгляда, Ноли поднес ко рту два пальца собственной руки. Он медленно, с демонстративной тщательностью, взял их в рот, обильно смочив слюной. Губы обхватили фаланги, язык скользнул между ними, обеспечивая максимальную влажность. Вынув пальцы блестящими, он без промедления опустил руку между ног Севена. Прикосновение прохладных, влажных пальцев к его входу заставило Севена резко вздрогнуть и инстинктивно попытаться свести бедра. — Расслабься, — голос Ноли прозвучал гипнотизирующе, пока его свободная рука ласкала бедро Севена, а губы приникали к его шее, груди, животу — отвлекающий, успокаивающий маневр. Кончик одного пальца уперся в напряженное мышечное кольцо. Он не давил, а лишь кружил, смазывая, постепенно размягчая сопротивление, чувствуя, как плоть поддается под настойчивым, влажным кружением. Затем, с бесконечным терпением, он вошел ровно на одну фалангу. Было туго, непривычно, но не больно — скорее, странно от осознания проникновения. Ноли замер, давая тканям адаптироваться, привыкнуть к новому ощущению наполненности и давлению. Через мгновение он начал двигать пальцем — короткие, осторожные движения внутрь и наружу, постепенно углубляя проникновение. Второй палец, подведенный к входу, вызвал короткую вспышку жжения, растягивая мышечные волокна. Севен крякнул, его пальцы впились в обивку дивана. Но за жжением пришло новое, смутное ощущение — глубокая наполненность, заставляющая таз непроизвольно подаваться навстречу. — Вот так, — бормотал Ноли, внимательно следя за каждой гримасой на его лице. — Ты так прекрасен, когда открываешься мне. Он согнул пальцы внутри него, нашел тот бугорок, ту точку, от которой все внутри Севена внезапно сжалось, а затем взорвалось белым жаром. Осторожное, целенаправленное давление. Севен взвыл, его тело выгнулось дугой. Его собственное, только что удовлетворенное тело вспыхнуло с новой, неистовой силой. Каждое прикосновение изнутри отзывалось эхом во всем теле. — Теперь... — выдохнул Севен, голос его срывался на хрип. — Пожалуйста... сейчас... Ноли медленно извлек пальцы. Звук был влажным и откровенным. Севен смущенно покраснел, но ему было не до стыда. Одним резким,привычным движением Ноли сбросил с себя свои промокшие боксеры, наконец-то освобождая свой собственный напряжённый член. Он сплюнул в ладонь, смазал себя, и Севен почувствовал тупое, горячее, влажное давление у своего входа — совсем иное, чем от пальцев. Вхождение было медленным и неумолимым. Это было настоящее физическое преодоление. Головка раздвигала сжатые мышцы, заставляя их растягиваться, принимать новую, куда более внушительную форму. Каждый сантиметр продвижения давался с сопротивлением, и каждый сантиметр приносил одновременно щемящую боль и самое сладкое облегчение. Севен дышал прерывисто, его ноги обвились вокруг поясницы Ноли, притягивая его глубже, помогая ему пройти через сопротивление собственного тела. Он зажмурился, сосредоточившись на этом чувстве — боли, смешанной с нарастающим блаженством, чувстве полного обладания и полной отдачи. Ноли вошел полностью и замер, его тело было покрыто испариной, на лбу выступили капли пота. Мускулы на его животе и бедрах были напряжены до дрожи. — Боже… Сев… — он выдохнул, его голос сорвался. — Я забыл… забыл, как это. Он начал двигаться. Первые толчки были осторожными, дающими привыкнуть к новому объему. Но очень скоро осторожность сменилась уверенностью, а затем и яростью. Это был не просто секс. Каждый глубокий, резкий толчок был вопросом, выбивающим из Севена вопль. Каждый ответный спазм внутри — кричащим ответом. Их тела вели диалог, древний и понятный без слов. Ноли менял угол, ритм, глубину. Он то почти полностью выходил, заставляя Севена томиться от пустоты, то вгонял себя глубоко и резко, попадая точно в ту самую точку, от которой у Севена темнело в глазах. Он знал его тело, помнил все отклики, все слабые места. Севен был полностью в его власти. Он мог только принимать, обнимать его за спину, чувствуя, как под ладонями работают мышцы под слоем кожи, твердея с каждым новым толчком. Он смотрел на его лицо — сжатые челюсти, полуоткрытый рот, с которого срывалось прерывистое дыхание, глаза, пристально смотрящие на него, читающие каждое его изменение. Ощущение нарастало снова, еще более мощное, чем от рта Ноли. Оно исходило изнутри, от каждого точного, глубокого толчка, задевающего простату, и смешивалось с трением его собственного члена между их вспотевших тел. Он чувствовал, как по телу бегут судороги приближающейся разрядки. — Я… я скоро… — он простонал, уже почти не контролируя себя. — Да, — прошипел Ноли, его дыхание окончательно сбилось. Его движения стали резче, короче, точнее. — Кончай. Кончи для меня. Его слова и властный приказ в голосе стали триггером. Второй оргазм прокатился по Севену, не волной, а обжигающей лавой. Он закричал, его тело затряслось в беспомощных спазмах, внутренние стенки нутра судорожно сжали Ноли с такой силой, что тот издал сдавленный, хриплый стон и, сделав еще несколько резких, глубоких толчков, замер, впиваясь пальцами в его бедра. Севен почувствовал внутри себя пульсацию его члена и горячий, влажный поток, заполняющий его. Ноли рухнул на него, не в силах больше держаться. Они лежали, тяжело дыша, слипшиеся от пота. Севен чувствовал, как грудь Ноли тяжело вздымается о его собственную. Прошли минуты. Они постепенно остывали. Ноли лишь бессильно лежал на Севене, его дыхание выравнивалось. Дрожь в мышцах постепенно сходила на нет. Через какое-то время Ноли смог приподняться на локтях и осторожно, с мягким усилием, перекатился на бок, но тут же притянул Севена к себе, не отпуская. Его голос прозвучал тихо, приглушенно, прямо у его уха. — Я… я могу остаться? На эту ночь? Севен повернул голову, чтобы увидеть его. Увидеть его чуть встревоженные, уставшие, бесконечно родные глаза. В них отражалось все, что только что произошло — и ярость, и нежность, и неуверенность, и надежда. Он провел рукой по его мокрым от пота волосам, слабо сжал пальцы на его затылке и притянул его лоб к своим губам. Поцеловал. — Останься, — прошептал он ему в кожу. — Останься навсегда.