none will survive

Ноты стучали по ушам. Пальцы судорожно бегали по клавишам, грозясь выбить их, наплевав на всё, чему меня учили последние шестнадцать лет. Начиная с пяти лет, мой отец «тренировал» меня - до десяти лет по три-четыре часа заставлял учить и играть ноты. Если я ошибался, он мог накинуть от десяти до шестидесяти минут; как вы поняли, это зависело от серьёзности ошибки. Ошибался я часто и достаточно, чтобы довести его до белого каления, поэтому обычно время моих занятий по фортепиано увеличивалось до шести, а то и семи часов. Боль в пальцах не проходила месяцами. Если же она хоть как-то успевала пройти, хотя бы немного, всё повторялось. Бесконечный цикл. В десять лет условия ужесточились: я обязан был быть отличником, должен был посещать школу без опозданий и параллельно заниматься музыкой. Конечно, это должно было сильно повлиять на все эти сферы, однако я старался держать баланс. Хотя какой тут баланс? Сломанные пальцы? Кровоточащие от гречки, соли или риса колени? Синяки по всему телу, скрытые под рубашками и жакетами? Это не было балансом. Скорее хаос в самом чистом своём проявлении. Я старался справляться с ним как мог, и в итоге пришёл к самому доступному, лёгкому способу: самоповреждение. Я разыскивал ножи, точилки, осколки и резал свои бёдра, ведь именно их отец замечал намного реже, так как я всегда был чем-нибудь прикрыт. Делать это я успевал на переменах в школе, после школы, пока за мной не приехал шофёр, и, кажется, перед сном; точно сказать не могу, ибо именно перед сном я едва мог здраво мыслить и как-либо двигаться. Но да, я успевал наносить себе увечья... Из моих мыслей меня выбил отец, ударив по спине железной линейкой. Я привык к её ударам и почти не чувствовал боли, однако, чтобы отец не перешёл на палку, хотя при всём своём уважении к отцу я сомневался, что он даже поднимет её, мне нужно было изображать жуткую боль. Я содрогнулся, издав тихий всхлип, на пару секунд ссутулился, но, получив второй удар, уже ближе к шее, резко выпрямился, как натянутая струна гитары, и с большим упорством продолжил играть. Он наблюдал за тем, с какой скоростью и хаотичностью движутся мои пальцы, с самым неодобрительным лицом, какое только может быть. Однако он не поправлял меня. Отец знал, что я играю без остановки уже семь часов, а на часах три утра, поэтому впервые решил немного сжалиться надо мной. Я не сосредотачивал на этом внимание, решая игнорировать странности в его поведении, и вместо этого сосредоточился на игре, ведь, чем быстрее я закончу, тем раньше он меня отпустит и я смогу поспать. Хотя бы час. Я должен доиграть, иначе я больше не проснусь, несмотря на то, что это единичный случай, когда он настолько долго оставляет меня за фортепиано. *** Прошёл час, когда отец, прижав концом линейки пальцы на моей правой руке к клавишам, заставил фортепиано издать противный скрип. Оно, как оказалось, было расстроено. Я пришёл только в себя, и видимо поэтому только сейчас заметил, в каком оно состоянии. Интересно, расстроил ли его я за эти семь часов, или оно таким и было, просто я уже привык к этому звучанию? Как отреагировал отец, услышав, что фортепиано расстроено? В любом случае, мне уже не узнать, поэтому не стоит терзать себя догадками. Мне нужен сон. Он отпустил меня без слов, и я, поднявшись со стула, на ватных ногах побрёл к лестнице. Отец следовал за мной, периодически ударяя меня по спине линейкой, чтобы я не сутулился. Я уже не ойкал, не имея сил даже на это, и лишь выпрямлялся, хотя спустя пару минут снова сгибал спину. За этим следовал ещё один удар. Даже в этом моменте был какой-то цикл: я сутулюсь, отец бьёт меня по спине линейкой, я выпрямляюсь, через пару минут снова сутулюсь. И всё по новой. Это выводило меня из себя, нервировало, и я хотел снять с себя кожу, раскрошить зубы, сжав челюсти со всей мощью, вырвать себе волосы. Ярость поднималась, подступая к горлу неприятным комком, и разливалась по всему телу едким, неизвестным химическим веществом, оставляя ожоги, заставляя кожу гореть и чесаться изнутри. Во мне, в моих венах, жилах, будто ползали опарыши, а я гнил, и мои органы давно превратились в жуткую склизкую кашицу. Но я проигнорировал это чувство. Поднимаясь по лестнице, я сутулился всё больше, слабо цепляясь дрожащими пальцами за роскошные, чёрные перила. Всё было чёрным. Всё, кроме ковров и портретов на стенах. И люстр. И дверей. Вообще, здесь было много чего, что не было чёрным, но сейчас мои глаза размывали картинку, и, когда я добрел до двери своей комнаты, то даже не заметил этого и врезался. Отец, как я понял, недовольно покачал головой, но говорить ничего не стал. Значит, сегодня он в более-менее хорошем настроении. Это хорошо, ведь, получается, на следующее утро я наконец получу завтрак, ведь удовлетворил его желание увидеть во мне что-то большее, чем бесполезный, гнилой кусок плоти. Открыв дверь, я надеялся услышать скрип, который хоть немного бы разбавил напряжение и давящую тишину. Скрипа не было. Оглядевшись, я не стал раздеваться и прямо в домашней одежде, которая не предназначалась для сна, подошёл и лёг под одеяло. Даже оно было ледяным. Окно в мою комнату было открытым, но, стоило мне перевернуться на бок, сжавшись в маленький, дрожащий клубок, как отец закрыл его. Веять морозом не перестало, однако что-то точно изменилось. Может, моя паранойя чуть успокоилась, хотя я всё ещё боюсь, что в моё окно залезет тот тёмный силуэт, который я видел в дверном проёме, когда мне было семь лет. Стоит рассказать вам, когда я впервые увидел этот силуэт, чтобы вы не ломали голову. Тогда было семнадцатое октября; я, отыграв довольно сложное произведение и немного порадовав отца, смог умыться и лечь в кровать в десять часов вечера. Мать ещё была жива. Она, сидя на краю моей кровати, поглаживала меня по бледной руке, ничего не говоря. У неё не было голоса, к сожалению, однако отец тогда, и до сих пор, иногда рассказывал, какой у неё был чудесный голос и какой был потенциал стать отличной певицей. Помнится мне, он также говорил, что мама потеряла голос на войне, хотя я не припомню чтобы она когда-либо воевала или учавствовала в военных действиях. Время тогда было мирное. В тот момент, поднимаясь, она жестами мне показала: «Не показывай, что ты не спишь». Я, будучи ребёнком впечатлительным, но скептичным, решил прислушаться к словам матери, однако также решил понаблюдать, кому я не должен показывать, что всё ещё бодрствую. Получив от матери поцелуй в лоб на ночь, я закрыл глаза. В районе двух-трёх часов ночи я услышал шорох. Может, это было моё детское воображение, не спорю, однако, раскрыв один глаз всего на миллиметр, я увидел это. Оно стояло в дверном проёме, было длинным и полностью чёрным. Тогда моя интуиция подсказала мне, что нужно именно в ту же секунду закрыть глаз, продолжая притворяться спящим, и я послушался, сделав именно так. После, через пару секунд, я почувствовал над собой дыхание. Оно стояло прямо надо мной, в сантиметре. Но я не двигался. Дышал медленно, ровно. И оно ушло, когда я начал в мыслях повторять молитвы, которым научила меня мать, когда мы ходили в церковь, пускай говорила она их на жестовом языке. Я уснул. Отец покинул мою комнату, закрыв дверь плотно, на защёлку снаружи, и, как он говорил, «ради моего спокойствия», однако моё сердце так и не успокоилось в то утро. Или, если пожелаете, ночь. *** На следующее утро я проснулся от звука ключа, проворачивающегося в замочной скважине двери моей комнаты. Только я раскрыл глаза, как отец вошёл в комнату, тихо прикрыв дверь, и, постукивая тростью, подошёл к моей кровати. Я не слышал его. Моё сознание отказывалось воспринимать его слова, звуки и в целом, поэтому на минуту я подумал, что оглох, но на деле просто пропускал все мимо ушей. Отца это, очевидно, разозлило, однако ничего поделать я не мог; ещё мне показалось, что я отстал в развитии, ведь так и не поступил в университет. Но это так, мелочи. В конце концов, я получил пару ударов той самой тростью, которая помогала моему отцу периодически справиться с его болью в спине и позволяла ему ходить. Несмотря на то, что ему было 46 лет, его здоровье было хуже, чем у мужчины 76-ти лет. Однако и это мне нельзя было упоминать или обсуждать, даже в школе. Мои разговоры контролировались, отслеживались. У него были уши и глаза почти везде, куда бы я ни пошёл, и к тринадцати годам я просто перестал сопротивляться и пытаться отстоять хоть какие-нибудь свои права. Он всё равно не слушал меня и не послушает и сейчас, так зачем пытаться? Слова всё ещё плыли, были неразборчивыми, но следовать указаниям отца я должен был беспрекословно, поэтому, лишь кивнув головой, сделав вид, что всё понял, я встал с кровати и побрёл на таких же ватных ногах, как и прошлым вечером, мимо отца в ванную комнату. Она находилась в соседней от моей спальни комнате, была довольно обширной, а также являлась единственным местом, где я мог остаться совершенно наедине с собой. Не знаю как, но именно в этой комнате отец не мог ни подглядеть за мной, ни прослушать мой монолог. Хотя, может быть, дело было в его неприязни к моим синякам и шрамам. Он ненавидел, когда я ходил с ними напоказ. Зубная паста жгла дёсна. Она была ядерно-мятной, или, по крайней мере, мне так казалось. Я ставлю под сомнение все, к сожалению, и вы должны к этому привыкнуть, дорогие читатели. После, я умыл лицо. Обыкновенная рутина каждого человека. Но, вытирая лицо полотенцем, я почувствовал странный холодок по спине. Предчувствие. Плохое, намекающее, что стоит замедлиться и прислушаться. Я так и сделал. За дверью отец с кем-то разговаривал. Почему именно за дверью? Он хотел, чтобы я подслушал диалог, или сделал это ненарочно? Буду придерживаться первого варианта, так как отец редко делает что-то с расчётом на совершенно другой исход. Я сбавил громкость, и, крадучись, прижался ухом к холодной двери, закрытой на замок. – ...ы же понимаете, каковы будут последствия, если вы допустите хотя бы одну ошибку? – Не беспокойтесь, мы обеспечим Карлу все необходимые условия для... Победы. И специально для вас я повторю свои слова, чтобы избавить вас от каких-либо сомнений: никто из участников умереть не может. Эта игра нацелена на то, чтобы проявить в участниках определённые качества. Список данных качеств прямо сейчас находится у вас в руках. – Это был незнакомый для меня голос, поэтому я напряг плечи, однако всё ещё старался быть настолько тихим, насколько мне позволяло моё тело и разум. – Всё ещё не понимаю. – Голос отца стал тише, более хриплым. Я поёжился, потому что он ещё никогда не звучал так. – Всё в порядке, многие путаются. Знайте лишь, что с вашим сыном всё будет в порядке. Если же он получит какое-либо увечья, то они будут абсолютно несерьёзными и на его здоровье, как физическое, так и ментальное, никак не повлияют. Мой отец ещё раз вздохнул, прежде чем замолкнуть. А после, последовал стук в дверь. Я отпрыгнул, как ошпаренный, наделав немного шуму в этой тишине, однако две персоны за дверью решили проигнорировать это, и вместо этого мой отец попросил меня чуть поторопиться. По его тону я чётко смог понять, что он чем-то обеспокоен, однако я не мог понять самое главное: чем именно он обеспокоен? И всё же, ослушаться я не мог. Ступая так же тихо, как и всегда, я вновь приблизился к двери, провернув замок, открывая его, и, отворив дверь, выскользнул в коридор. Мой взгляд сразу нацелился на громоздкого мужчину, к которому подобного рода местоимение очень даже подходит. На его лице была пугающая маска из пластика в форме льва, что скрывала также бока его лица и немного - уши. Волосы, едва видные за массивной маской, кажется, были такого же цвета, как и грива - тёмно-карамельные. Одет он был в официальный костюм черного цвета с красным галстуком, а в руке держал дипломат. «Его маска похожа на те, что носят убийцы в плохих фильмах...» – подумал я, вспоминая кадры, которые видел в телефонах у одноклассников. От этой мысли я невольно заставил свой мозг вспомнить то чёрное существо, а после и крик матери, когда её переехала машина. В тот день отец в первый раз пролил слёзы у меня на глазах и позволил это и мне. Он любил её. Мои плечи содрогнулись, а ладони сжались в кулаки, но никто из мужчин на это не обратил внимание. Кажется, всё-таки они больше беспокоились о деньгах и исходе игр. И тут я снова подумал, что, наверное, было главной ошибкой - этот силуэт вызывал тревожность. Она была тихой, засевшей глубоко внутри маленьким комочком, который мешал делать полноценные вдохи, отдаваясь болью во всём теле. Смотря в тёмные, почти чёрные глаза, я всё больше пугался, пока, наконец, не взглянул на отца. Я испугался ещё больше, ведь он был на удивление сильно встревожен, пускай изо всех своих сил, оставшихся в его теле, пытался казаться спокойным. В нашем доме, веками стоявшем в окружении тихой, слишком жёсткой и собранной атмосферы, появилась первая трещина, которая проявилась именно под моей ногой. Я ощутил её носком туфли. – Карл, сейчас ты поедешь с этим мужчиной. Тебя отвезут на игры, где ты сможешь проявить себя, а также, если ты выиграешь, мы получим денежный приз и повышение репутации в глазах остальных. Ты меня понял? Отец сказал это, подняв брови. Этот жест говорил мне, что ответ я должен дать в сию же секунду, и я коротко кивнул. Переведя глаза на мужчину в маске льва, я ощутил уже покалывание в кончиках пальцев, будто трогал ими стекловату, но проигнорировал, хотя решил оставаться начеку. Он качнул головой в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, и, не дожидаясь моего ответа, развернулся и пошёл, покачиваясь, именно в этом направлении. Я не стал смотреть на отца перед тем, как последовать за незнакомцем, ведь, может быть, покалывание в кончиках моих пальцев было волнением перед выходом из долголетнего сейфа с кучей шипов. Однако ноги мои всё ещё отказывались полностью подчиняться мне, моментами заставляя споткнуться друг о друга, а туфли слегка шёркали, пока я шёл, переплетая ноги. Во всём этом пазле я не мог найти последний кусочек, отсутствие которого кричало и отражалось на почти законченной картине сильно, портя о ней всё представление и стирая все теории, домыслы, даже простые мысли, которые были во время процесса её сборки. Это пугало и вызывало ступор даже когда я сел в чёрный фургон с девятью местами и мы тронулись, а в окне стали медленно исчезать в тумане мой дом и отец, стоявший на пороге.