Три лика моего спасителя

Казалось бы, что может быть желаннее забвения? Тихая гавань для израненной души, последнее пристанище, дарящее невыразимый покой, когда реальность становится нестерпимой. Оно подобно сладкому и густому туману, окутывающему память, сглаживающему острые грани былого, чтобы они потеряли свою ранящую форму. Именно так. Вдохнуть поглубже и опуститься в этот омут с головой. Смерть для прошлого, полное небытие — вот что манит с непреодолимой силой, представляясь единственным верным путём. Утонуть в нём, как в тёплых морских водах, и больше не всплывать к ослепляющему солнцу осознания. Но насколько же обманчива эта надежда. Горько осознавать, что сон — не есть избавление. Даже когда измождённое тело погружается в лихорадочную дремоту, мозг отказывает в успокоении. Он не гасит светильник памяти, а подменяет его ровный свет тревожным, мерцающим пламенем. Сон — не щит от реальности, а искажённое зеркало, где прошлое является в ещё более отчаянных и уродливых формах. Это зеркало появлялось перед Астреей постоянно. Возвращало в пучину страдания. Заставляло вновь и вновь проживать муку в бесконечном, изматывающем цикле. Тело, доведённое до предела, отчаянно рвётся к тьме, но сердце с разумом — два безжалостных надзирателя — продолжают свою неумолимую работу. Они не позволяют забыть ни мига ужаса, ни вздоха, ни вспышки боли. Каждая деталь навечно выжигается в глубинах сознания раскалённым железом. Это уже не просто память — это наказание. Отчаянная и жестокая попытка вселенной вбить в тебя истину твоего нового существования. Истину о том, что прежняя жизнь безвозвратно окончена. Ты больше не принадлежишь миру солнечного света и простых радостей. Отныне ты — дитя этой тьмы и этих воспоминаний, обречённое носить их в себе, как носят неизлечимый недуг. Что же означает такая жизнь для ангела? Ангел ли она теперь? Может ли остаться им… Надежда была лишь на одно — забвение, этот мираж, уготованный тем, кто ещё способен надеяться. Для тех же, чья душа вывернута наизнанку подлинной болью, нет покоя даже в объятиях сна. Лишь бесконечное проигрывание одной и той же ленты, где ты одновременно и зритель, и актёр, и жертва. Но однажды, тень отчаяния медленно, с неохотой, отошла на второй план, уступая место призрачным, но настойчивым сигналам реальности. Мир, который для Астреи сжался до всепоглощающей боли, начал вновь обретать форму и текстуру. Первым прорвалось сквозь хаос небытия простое чувство опоры. Спина, до этого ощущающая либо сырую землю, либо твёрдые камни, наконец почувствовала упругую поверхность. Мягкая ткань, грубоватая на ощупь, но бесконечно чужая по сравнению с прилипшей грязью. Затем пришло осознание тепла. Оно струилось по телу нежными волнами, окутывая израненную плоть невидимым покрывалом. Этот жар был не палящим пламенем лихорадки, а глубоким, согревающим изнутри спокойствием, растворяющим ледяную хватку шока. Но истинным доказательством возвращения к жизни стали прикосновения. Сильные, уверенные руки. Мужские. В их прикосновении не было ни страха, ни брезгливости, лишь сосредоточенность. Астрея сквозь морок улавливала ритм: легкий шорох бинтов, шелест воды, сменяемый тихим, ровным дыханием где-то рядом. Большие ладони поднимали её голову, чтобы сменить пропитанную сукровицей повязку на лице, и Астрея ощущала прохладу свежего полотна, приносящую мгновенное, ни с чем не сравнимое облегчение. Пальцы наносили на её спину, где когда-то были крылья, густую мазь. В редкие моменты ясности до Астреи доносился звук тяжёлых шагов. Острая агония отступала, сменяясь сонным, почти блаженным оцепенением, в котором уже можно было существовать, не цепляясь за каждую секунду, как за последнюю. Иногда мужская рука надолго задерживалась на её волосах. Медленные поглаживания разгоняли хаос в разуме, укачивая остатки паники. В эти моменты её нос слабо, но явственно улавливал терпковатый аромат его кожи. Астрея была слишком слаба, чтобы думать. Адреналин, что давал ей силы доползти до этих руин, давно иссяк, оставив после себя лишь истощение. Вопрос «кто он?» даже не рождался в её разбитом сознании. Не было сил на любопытство, на страх, на благодарность. Было лишь понимание: эти руки не причиняют вреда, это тепло не обжигает. Да и даже если бы хотела, то не могла спросить. Вырванный язык похоронил такую возможность. Её уста стали лишь источником беззвучных стонов, когда боль прорывалась сквозь завесу целебных снадобий. И в ответ на эти немые крики она чувствовала, как та же рука на мгновение крепче сжимала её плечо, или поглаживания на волосах становились настойчивее — безмолвное обещание, что девушка не одна. Так проходили дни, а может, и недели, и месяцы, растворенные в нескончаемом потоке времени. Пробуждения сменялись забытьем, боль — кратковременным облегчением. И сквозь всё это неизменно присутствовал Он. Молчаливый страж у одра её страданий. Источник той странной, суровой заботы. Однажды физическая слабость почти отступила, а раны затянулись, оставив лишь стянутые рубцы. Астрея сидела на краю постели, когда вдали послышались тяжёлые, знакомые шаги. Она медленно подтянула колени к груди, и лёгкое платье тихо зашелестело. Воздух в комнате колыхнулся, возвестив о его приближении, и вот тепло мужской ладони коснулось её запястья. Шероховатые и уверенные пальцы легли на её кожу, но она не отстранилась. Его пальцы скользнули ниже, вкладывая в её ладони прохладную, тяжёлую чашу. Астрея поднесла её к лицу, ощутила влажный пар и сделала несколько глотков тёплого отвара. Забрав пустую чашу, он вновь положил руку на её предплечье, теперь уже властно направляя вверх. Астрея подчинилась давлению, вставая на слабые, дрожащие ноги, и от резкой смены положения у неё слегка закружилась голова. Ощутив её неустойчивость, он не отпустил руку, позволяя ей опереться. Затем его ладонь мягко, но решительно накрыла её глаза, погружая в привычную, спасительную темноту. Астрея замерла, чувствуя, как сквозь веки разливается приятное, согревающее тепло. Оно было иным, чем тепло отвара, — живым и сосредоточенным, будто сама энергия его руки проникала в поврежденные ткани. Сначала возникло лёгкое покалывание, словно крошечные искорки пробегали по коже, затем оно сменилось глубоким, умиротворяющим жаром, который растворял последние следы боли и напряжения. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем его ладонь медленно отстранилась. И тогда, повинуясь беззвучному побуждению, Астрея медленно открыла глаза. Призрачная дымка из света и цветных пятен не давала до конца отвыкнуть от темноты, что так долго держала в своих владениях её зрение. Перед ней вырисовывались размытые черты. Алый цвет окутывал сознание, и на миг Астрея испугалась, что это кровь. Но нет… Длинные красные локоны — будто огонь, бушующее пламя, и ей уже скоро предстоит узнать его суть. Её пристально изучал мужчина. Очень симпатичный мужчина… Красивое, отточенное лицо, острые скулы. Он выражал всем своим видом непринуждённость, широкая улыбка — дружелюбность. Вот только глаза были совершенно пустые: холодные, пронзающие душу. Осознав это, Астрея ощутила озноб по телу. «Значит, так выглядит мой спаситель?» Но касания тёплых, больших ладоней к предплечью успокоили её. Он поглаживал кожу пальцами так нежно — в попытках утешить своего несчастного ангела. Напряжение спадало волнами. Она больше не переживала, решив довериться этому незнакомцу. Кем бы он ни был — единственный протянул ей руку помощи. — Всё хорошо? — приятный до мурашек голос прорезал тишину. Она тихо кивнула, находясь в его руках. Почти что объятие. Невинные, полные боли глаза опустились вниз от того, что картины произошедшего с ней никуда не делись. Погрузившись вновь в тяжёлые думы, Астрея вдруг затаила дыхание. Знакомые на ощупь пальцы приблизились к её лицу. Мягким, бережным касанием он заправил прядь волос за ухо, открывая прекрасный лик. Подушечками едва касаясь, прошёл по скуле и приподнял её за подбородок к свету. Их лица были в миллиметрах друг от друга, когда он склонился над ней. — Не печалься. Всё будет хорошо. Я заберу у тебя всё, что причиняет страдание. Астрея выдохнула — тяжело и протяжно. Позволила себе снять оковы контроля. Все нервы были на пределе, и вдруг ей захотелось скрыться, убежать от него. Но ни пошевелиться, ни издать звук не было сил. Она знала: что-то не так, всё не так просто. Но разбитое сердце, кровоточащее тоской, просило надежду. Молило о доверии. И Астрея сдалась. Позволила ему притянуть себя ближе, сцепив руки в крепком объятии. Позволила гладить себя по голове и волосам, ощущая лишь огромное успокоение. Он был рядом. Всё это время. Долгие дни, а может, недели её забытия. И хоть раны памяти истекали горечью и отчаянием, мысли не давали покоя, прося поверить ещё раз этому миру. Этому человеку. Неизвестному добродетелю. Минуты спустя мужчина отпустил её. Так ласково и нежно на неё ещё никто не смотрел. И искренне удивлённая этим, она взирала, как испуганный ребёнок, на своего защитника. Думы роились, множили и сомнения, и радость от того, что она не осталась одна. «Но кто он такой?» — Меня зовут Баал, — представился он, словно прочитав её мысли. «Баал? Такое странное имя.» Не заметив собственной реакции, девушка нахмурила брови. Баал наблюдал за ней с усмешкой. В золотистых глазах появлялись красные издевательские искры, которые до мурашек смутили Астрею, как только она их заметила. Не в силах ответить, задать вопрос или хотя бы промычать что-то, она отвернулась. Её сердце сжималось в груди так сильно, что казалось способно разорвать тело. Почему-то накрыла тоска. Воспоминания ожили, прижав колкий ком к горлу, но Астрея уже не могла плакать — сил на это не осталось. — Я могу уйти, — забирая рядом стоящую чашу, опустевшую после отвара, Баал отстранился и уже собирался поспешно покинуть её. Но вдруг ощутил касание прохладных пальцев на запястье. Удивляя саму себя, Астрея с протестом покачала головой. Она не могла, не хотела оставаться один на один со своими спутанными мыслями, горькими чувствами и болью. — Остаться? Кивок. Он склонился и выпустил из рук чашу на пол. Та колыхнулась и перевернулась с тупым звуком древесины. Только сейчас Астрея увидела, где находится. Вокруг была только кровать и стены. Ничего больше. Приглушённая комната, белые простыни, на которые медленно опустилось сильное колено. Девушка подняла глаза. Забилась в угол, как загнанное неуверенное животное, она позволила ему залезть следом за ней на кровать, приблизиться. Баал сел напротив, вглядываясь в её черты, пытаясь предугадать мысли. — Я не обижу тебя… Что мне сделать? — и снова эта улыбка, странно действующая на нервы, но почему-то такая приятная. Астрея улыбнулась в ответ. Слишком нежно, слишком невинно для этого места. Она тихо и осторожно опустилась на подушки. И когда тепло знакомой простыни коснулось кожи, ритм сердца успокоился. Следом опустились рядом алые пряди волос, так сильно контрастирующие с белым цветом ткани. Глаза встретились. Немой диалог. С её стороны — любопытство: кто он? почему помог? С его — жажда. Он жаждал её, но держался. Уважал границы, хоть только в самом начале. Хотел её доверия. И так, сами не понимая зачем, они находились в маленьком мирке, окутанном тайной существования добра и зла, его гармонией. Перебивая борьбу двух взглядов, их тела окутал сон, скрепляя судьбы ещё сильнее. Ловушка захлопнулась. Паук забрал жертву в кокон. Прошло несколько дней или недель. Возможно — месяцы, а то и годы. Астрея не знала точно. Время текло здесь иначе, ватным облаком накрывая сознание, перемешивая его с реальностью. Да и где именно она была? Любые вопросы оставались без ответа. Всё, на чём сосредоточилось её внимание, — это её неполноценное тело и шанс вернуть всё назад. Тем не менее девушка чувствовала, как собственный язык приобретает форму, понемногу отрастает, и к ней снова вернулась надежда. Ещё немного — и она заговорит. Единственное, что было навек утраченно — это крылья. Баал не мог их вернуть. Божественная магия была не подвластна его рукам. Порой его пальцы скользили по коже вместе с мазью, слишком долго задерживаясь на каждом рубце, он будто наслаждался их видом. «Я исцелю тебя», — говорил он тихо, и Астрея вдруг ощущала: веру, что это правда и страх, что она навек в его власти. Баал иногда говорил с ней. Рассказывал о жизни, странные пустые разговоры, во время которых она пристально наблюдала за ним. Изучала его черты. Пыталась понять свои чувства. То, почему её благодарность теплом развивающаяся в груди, не помогала справиться со страхом, который порой возникал рядом с ним. Эта неподдельная нервозность. Притяжение, соблазняющее разорвать неприятный осадок, но одновременно остерегающее её. Возможно дело в его непостоянстве. Этот человек был как маятник, колеблющиеся между двух эмоций: заботы и силы. Порой он слишком сильно сжимал её запястья, молча подносил чашу к губам даже если этого ей не хотелось. Он кутал её одеялом, заправляя края так плотно, что двигаться было невозможно. Его голос звучал нежно: «Так тебе теплее». Но Астрея почувствовала, будто её заворачивают в саван. А ещё Баал распалял её гнев. Смута в душе от этого только увеличивалась. Впервые она злилась. И на кого? На своего самого обожаемого Шепфу. Он бросил её. Оставил умирать. Проявил самый большой грех среди ангелов — безразличие к страданиям. Чем она заслужила такую участь? Самое странное, что Астрея уже не знала её это мысли или нет. Слишком часто она слышала эти слова от Баала. Тем временем он знал всё: всё, что произошло, и даже то, кем была Астрея раньше. Знал слишком много — и слишком много ярости таилось в нём. Но ей нравилось, что он верил ей, и ещё больше — что сочувствовал высочайшей несправедливости, которую пришлось пережить. Мужчина затрагивал струны души добротой и, спустя время, сам не знал, правда это или нет. Возможно, игра переростала в нечто большее. Он терпеливо ждал её полного излечения, боялся навредить раньше времени… боялся спугнуть. И пока в её глазах светились неподдельные искры счастья и доверия, он всеми силами поддерживал это. Астрея боролась сама с собой, но проигрывала каждый раз как только он отказывался в поле зрения. Его забота, то во что она так отчаянно верила всем сердцем. Однажды Баал поднёс чашу к её губам. Пока руки её были слабы, он любил помогать в таком роде. Его улыбка была мягкой, но пальцы держали сосуд слишком крепко, не давая ей отстраниться. Она могла лишь глотать — или захлебнуться. Тогда и пришло первое осознание. Он делал всё для её потребностей. Но не разрешал покидать эту просторную тёплую комнату. «Там опасно», — а потом улыбка, такая искренняя, что невозможно было спорить. Но Астрея понимала: опасность вовсе не за дверью. Закрытая в пространстве заботы, не ведая о истинне. Разве она могла почувствовать умиротворение? Лишь порой… Так никто бы не решился сказать, но их взгляды иногда сцеплялись — и в полном молчании, без дымки тени, казалось, будто их что-то объединяет. Настоящее, неподдельное чувство. — Ты знаешь, кто я такой? — неожиданно для себя спросил её однажды Баал, тут же отругав себя за слабость. Астрея только бессвязно промычала. Она проводила часы, пытаясь издавать хоть какие-то звуки, наподобие слов, но ничего не получалось. Она лишь отрицательно помотала головой: её взгляд не выражал интереса к его вопросу. Астрея не хотела знать. Это правда. Она хотела остаться подольше в неведении, чувствуя, что сможет снова обжечься. Понимая, что глотает яд забвения. Но ей так не хотелось боли. Слишком много пришлось пережить. Постепенно мысли сомнения больше не посещали её. Да, она ничего не знала об этом красноволосом незнакомце, не знала, куда попала и какие у него мотивы, но чудным образом рядом с ним ей было спокойно. Каждый раз его присутствие превращало нервы в вату, заставляло забыть все муки воспоминаний, и казалось — он способен излечить не только тело, но и душу. Так ей казалось. И однажды, проснувшись после затяжного сна, Астрея ощутила, что её рот больше не захватывает всеобъемлющая пустота. Тогда она сказала своё первое слово. И сразу разрыдалась горьким потоком. В это время вошёл Баал. Его лицо исказилось сочувствием, руки опустились на плечи. — Астрея? Что случилось? Тебе плохо? — Нет… — на секунду он опешил, удивлённый тем, что она ответила. — Ты исцелилась, — широкая улыбка озарила его черты, в глазах плясал огонь. Он опустился напротив, и пальцы коснулись её щёк — слишком уверенно, слишком властно для утешения. Слезы исчезли с её кожи, но вместе с ними исчезло и ощущение, что она может принадлежать самой себе. — Ты так прекрасна, — прошептал он, вызывая очередную волну дрожи. — Не плачь, прошу… И Астрея умолкла. Тяжело сглотнув, она перестала содрогаться в своей печали, и только последняя слезинка одиноко стекла и упала ей на колени. Когда капля оставила обжигающий мокрый след на ткани, Астрея замерла, ощущая, как что-то горячее и мягкое прижимается к её губам. Ни одна душа, смертная или нет, не прикасалась к ней так. Ни одна… Баал, скользящими линиями вырисовывая на её губах узоры, касался легко, с трепетом, почти шепча заклинания, которые поглощали разум вновь и вновь. Он не давал вдохнуть, не давал понять — иллюзия это или нет. Астрея прикрыла дрожащие веки и ответила, желая захлебнуться в этом новом, неведомом чувстве. Забыться в нём навеки. Ощущая его руки, хватку, в которой не шелохнуться и не выбраться из сетей, окутавших её. Его запах, касание красных прядей — и казалось, на свете не существует ничего более этого образа. Баал осмелел и прижался сильнее, ворвался языком внутрь, углубляя поцелуй, наращивая темп. Превращая первые шаги во что-то первобытное. В эти секунды его натура прорвалась наружу. Он резко, слишком быстро оказался сверху, опустив руки по обе стороны девушки, заключая её в своей ловушке. Астрея отстранилась в минутном замешательстве, но что-то заставило переступить этот страх, возникший из ниоткуда. Она знала, что должна оттолкнуть, это не правильно, но тело не послушалось — словно предатель. Отчаяние возросло с нахлынувшим возбуждением, ей нужно было хоть что-нибудь. Или кто-нибудь, кто заменит тепло того света, который она потеряла. Хоть это «тепло» могло спалить до тла. Сердце сделало рывок навстречу горькому вкусу греха. И она позволила… Позволила ускориться, позволила своему телу и сердцу открыться, откликнуться на тот зов, о котором там истошно кричало сознание: «Спасайся!». Но, словно сойдя с ума, хотелось поверить, что это падение и есть единственное спасение. Астрея отдалась и он завладел ею. Сплёл её в сети, где каждый рывок лишь крепче затягивал узлы. Задыхаясь между порывами вспыхнувшей страсти, их руки переплелись, тела опустились на простыни — и уже не было понятно, кто в чьей власти. Влажность, вдох, волнение, натянутые струнами нервы. Пальцы подрагивали, когда вцеплялись в кожу, оставляя следы. Когда редкая одежда исчезала из виду — алый цвет смешался с белым. Он снова поцеловал её. Так мягко сначала, что это походило на ласку. Но чем дольше длился поцелуй, тем яснее становилось: он не делится с ней дыханием, он его забирает. Но что-то в ней надломилось — точно так же, как в саду. И в этот раз навсегда изменило душу. Сладострастное мучение разрывало сердце, руки потянулись навстречу силе, которая таилась у него под кожей. Тонкая чёрная зараза. Любовью это не назвать. Одержимость. Надежда на спасение. Астрея выдохнула ему в губы так сладко, что у Баала закружилась голова. Ещё ни одно создание не было в силах так опьянить его разум. Он сжал её хрупкое тело в своих руках сильнее, оставляя отпечатки пальцев — до синевы, до хруста. Воспользоваться её падением? Да, безусловно. Но заметил ли он, как начал теряться сам?.. Девушка вдруг перестала быть невольницей под его весом. Её руки прошлись по массивным плечам, ногтями царапая кожу. Она ответила на его поцелуй, сама проникая глубже. Какая-то дикая нравственность, казалось, освободилась из заточения — та темнота, что дремала в недрах её сознания, подавленная и запертая на цепи. То, что так мучило её все эти дни выздоровления. Она больше не была святой. И больше не будет. Отныне ей не вернуться на тот путь света. Да и не нужно было. Астрея потянулась всем своим естеством к Баалу — и именно в эти секунды отреклась от прошлого навсегда. Его руки поднялись по её талии вверх — к нетронутым, нежным горошинам женского вожделения, к соблазнительной груди и ласковой ложбинке между ними. Баал бесцеремонно обхватывал их длинными пальцами, сжимая и лаская соски. Он опустился ниже, прокладывая поцелуями себе дорогу к бархатистой шее. Его влажный жар окутал кожу мурашками, и, не жалея девичьего тела, мужчина старался извести его, вытянуть всё до конца. Астрея закатила глаза в удовольствии. Она чувствовала безумие — дымку, окутывающую разум. Страсть, которая так редко улавливается в такие моменты, но сейчас ощущалась на физическом уровне, читалась в воздухе, словно отдельная субстанция. Девушка тяжело дышала, пытаясь охладить свой пыл, но Баал нависал над ней беспощадно, показывая, что не скоро отпустит свою добычу. Будто она была против… Его взгляд бурлил сознание, и то, как он смотрел на неё, заставляло всё расплываться сильнее — словно в своём воображении он уже успел сделать всё, что намеревался. Глаза скользили вниз, а пальцы раздевали. Астрея неловко поёжилась сначала, но после, ощутив его прикосновение к губам, которое снова стёрло границы, неловкости и след простыл. Его руки сняли платье полностью, оголяя самые неприступные места. Сначала медленно, а потом более уверенно… Он опустился ниже, руками, глазами, телом. Коснулся запретного, залез под кожу, пальцами прямо к сердцу, так бешено трепещущему в груди Астреи. Она прикрыла глаза и выдохнула с болью и надеждой утешения. С пониманием что назад пути нет. Из него вырвался голодный гортанный звук, вызывающий злую дрожь. Влажный поцелуй разорвавшийся так резко и безжалостно, оставил горькое послевкусие и тут же Астрея окунулась в ощущения которые почти заставляли терять сознание. Он погладил её по животу — вниз. И она вдруг почувствовала, как сильный, настойчивый палец протиснулся между её ног и начал скользить по оголённым нервам. Она непроизвольно сжалась от новых ощущений и приготовилась к чему-то страшному: боли, дискомфорту. Но волна приятной дрожи разлилась по телу, вызывая мурашки снова и снова, будто именно этого всю жизнь ждала её одинокая душа. Падение, которое стало единственным спасением. Это чувство растягивало комок удовольствия, увеличивая его внутри. Быть во власти другого. Стать частью целого. И с губ сорвался стон — такой чистый, мелодичный. Мужчина склонил голову, с интересом наблюдая, как собственные руки могут приносить кому-то такое удовольствие. Он ликовал, смаковал каждый её выдох, пробуя на вкус. — Астрея… — прошептал он девушке на ухо горячим следом. — Будь моей… Вдруг, совершенно неожиданно для неё, его пальцы сменились на что-то иное — большее, твёрдое. Он протиснулся точно так же, принимая её податливые объятия, прижался сильнее. И, словно предчувствуя, что будет дальше, его ладонь накрыла её губы, сдерживая вскрик от того, что он резко протолкнулся внутрь. До сих пор не знавшая мужчин, Астрея была не готова к такому, и, переживая боль, пыталась вскрикнуть снова, но Баал крепко сжимал её губы, вглядываясь в перепуганные глаза. — Не бойся… — он медленно, даже осторожно, начал двигаться. — Тише, Астрея, тише, моя девочка… Не спеша разжал пальцы, следя, как в синих глазах отступает вспышка шока. Двинулся бёдрами в влажном, нежном ритме — и она приняла его. Боль постепенно ушла. Возбуждение вернулось, а с ним и жадность. Больше — раздвинулись ноги, желая принять его полностью. Губы приоткрылись. Стало мало — мало его рук на теле, прикосновений к груди, того, как алые локоны щекотали кожу, как его наглый язык вырисовывал знаки на теле, как цепкая рука твёрдой хваткой держала бедро, пока его собственные врезались в неё с новой силой. Баал завладел её дыханием, рассудком, тайными желаниями. Он их создал — и он их выполнял без остановки. Астрея томно застонала, и комната наполнилась их жаркими вздохами. И будто двое разом утратили рассудок. Пальцы начали слишком сильно цепляться друг за друга, оставляя отметины; темп увеличился, глаза наполнились диким вожделением, слезами наслаждающей пытки. В грудь будто залили тяжёлую вязкую субстанцию — она растеклась по телу порой напряжением, порой дрожью, и лишь хотелось, чтобы этот цикл не прекращался. Чтобы мужчина снова и снова врывался в её тело, растягивая и заполняя собой пустоту. И всё смешалось — дыхание, жар, стук сердец. Мир вокруг утратил очертания, растворился в их общем движении. Она тонула в нём, как в бездонной тьме, и эта тьма стала небом. Баал крепче сжал её, будто боялся, что Астрея исчезнет, — и вместе с последним рывком в их тела ударила вспышка, поглощающая разум взрывная волна. Всё замерло. Она вскрикнула, но звук утонул в его поцелуе. Баал поглощал её чувства так жадно, что сердце сжималось от нетерпения всё отдать без остатка. На миг показалось, словно все тени, веками дремавшие в ней, вырвались наружу — и, развернувшись, приняли облик крыльев. Тех, которые навеки были отняты Под кожей Баала мерцала та самая сила — чёрная, живая, и теперь уже не его одна. И в этом едином мгновении они оба поняли: спасения не будет. Только вечность — из пепла и дыхания.