Когда погаснет солнце

Сознание возвращалось. Вместе с ним — боль. Тупая, резкая и тянущая — любое движение было ограничено ранением. Перед глазами, чуть мутными ото сна, был потолок. Он был высоким, балки из красного сандала, по углам виднелась паутина, что могло свидетельствовать о том, что эти покои редко используются. Опустив голову вниз, Фэн Синь уловил взглядом вышитые на подушках пионы, что не совсем вписывались в скромный антураж комнаты, будто их специально подложили. Для более детального осмотра необходимо подняться, но все попытки оказываются тщетны. Сейчас он один, в полной тишине и уединении. Почему то именно сейчас это напрягало. Почему то именно сейчас взор начал сновать туда сюда, выискивая намек на очень важную и конкретную фигуру. И где же его «сиделка»? Видимо уже освободила себя от этой должности. «—Ну а что еще ожидалось от Му Цина?»— эта мысль была первой, что вспыхнула в голове. Першение в горле и внезапная жажда побудили его к действиям.Фэн Синь по обычаю резко дернулся в попытке встать, но боль, острая и ноющая, разошлась пульсацией по всему телу, что моментально приковало его к постели, а из горла вырвался сдавленный и хриплый стон. Собственная беспомощность ударила в голову, принося с собой напряжение в висках. Он отвернулся к окну, наблюдая за происходящем, в попытках отвлечься. Деревянные ставни открыты, обозначая, что кто-то в покоях точно до этого был. Солнце яркое, но на полдень не походило, скорее всего это первая половина дня — ранее утро. По комнате то и дело улавливался аромат пиона, роскошный и яркий, разгуливал приятными нотами цитруса, разбрасывался шлейфом тягучего меда, скорее всего рядом с ним был мешочек с цветком, по запаху — точно не один, возможно еще находится в близости, например по подушками. Раздумья прервали громкие и отчетливые, быстрые шаги, их буквально было несколько, потом хозяин остановился, будто опомнился, она стали более медленными, но в звонкости не убавились. Каблуки отстукивали точный ритм. И вот в комнату ворвался шлейф горькой полыни, но вместе с ним спокойные нотки свежести. В проеме появился он. Да, Му Цин. Да, с подносом. Глаза Фэн Синя округлились, будто не поверили тому, что улицезрели. Взгляд встретился с настойчивостью обсидианового взора, на миг показавшимся обеспокоенным, но приняли привычный холод. И поступь сменилась, легкая и аккуратная, даже пыль не тревожит, тихая, совсем призрачная. Вот он, привычный Му Цин, снова тот же. И поднос уже приземлился на столик рядом, на нем красовалась глубокая пиала, наполненная чем-то, чего Фэн Синь ввиду своего горизонтального положения не разглядел, виделась и чашка, которая и была источником свежего аромата, чай из хризантем, скорее всего. —Это… — голос Фэн Синя был с хрипотцой, чуть слабый. Закончить фразу ему так и не дали. —Бульон из курицы и чай с хризантемой, — сказал это Му Цин между делом, с присущей ему холодностью. И будто от безделья или привычки начал поправлять одеяло, грубовато и резко. Его холодные глазки так и сновали по комнате, не в беспорядке, а выверяя что, где и как существует, словно желали найти чем еще заняться. Все это разожгло настоящее раздражение, которое отдалось еще одной вспышкой напряжения в висках. На что он злился? На то, что его границы за последнюю минуту уже два раза перешли, всей этой напускной заботой, будто он больной. » — Будто, да.» — так же и есть на самом деле, он сейчас уязвим и ранен, а этот никчемный слуга упивается таким положением! Му Цин молчаливо взял чашку с чаем и в ожидании застыл с ней в руках.На это Фэн Синь с нескрываемым раздражением приподнялся и потянулся здоровой рукой к напитку в руках слуги.

***

Му Цин снимал старые бинты, уже пропитанные кровью, откладывал их ближе к выходу, по пути захватив новые повязки да лечебные мази. Его движения точны, доведенные до автоматизма, но не лишены грации и изящества. За его действиями хотелось следить, выведывать все до последней детали. Ранее бы Фэн Синь снова объяснил это повышенным чувством бдительности, а сейчас не мог назвать это таковым — это был самый настоящий интерес. Даже то, как удивительно медленно его хвост из смольных, блестящих в предзакатном свете, волос подрагивал при ходьбе, а передние пряди он поправляет, аккуратно и точно, но словно скрыть хочет это действие. Вблизи это выглядит с ещё более выгодной стороны, особенно когда Му Цин слегка поддается вперед, дабы перебинтовать рану. Челка выбивается из привычной структуры, чуть приподнимается вверх при самом легком дуновении. » — Неужели его волосы настолько мягкие?» Эта мысль пронзила его, будто клинком. Отрезвила, предательский организм подал и реакцию, взгляд сразу же направился в отличную от Му цина сторону, а щеки поддались смущенному румянцу. Челюсти сжались, заставив сдержаться. Но как удержаться, если вблизи прекрасное, фарфоровое лицо? Даже если закрыть глаза, всплывает холодное выражение обсидиановых глаз, которые обрамлены необычайно длинными для мужчины ресницами. Даже если зажмурить веки настолько, насколько только сможешь, сознание подкинет и вид обескровленных губ, таких бледных на фоне чужих, но таких ярких на фоне всего лица. Такие же заметные, как и темные круги под глазами. » — Плохо спит, потому что следит за мной. Может и завтрак сам приготовил, бульон-то вываривается достаточно долго и… Фэн Синь, что за мысли!» Кто в здравом уме подумает, что Му Цин, тот самый Му Цин, умеет проявлять заботу, так еще и в отношении к Фэн Синю. Именно «в здравом», точно, такие мысли только из-за болезни, ничего более. Неважно, что он весь день наблюдал за слугой. Неважно, что уже наизусть знает все его действия. Совсем неважно, что сегодня он не отвлекся от разглядывания ни на секунду. На мысли тут же откликнулось ослабленное болезнью тело, выдав беспокойство — резкими взмахами головой вправо-влево.

«Жаль, что нам поначалу ничего не ясно Завтрашнее утро за чертою красной»

***

» — Думаешь, я не замечаю, как ты следишь за моими руками, будто убежден, что я в любую минуту подсыплю яд. Ничего нового, Фэн Синь.» Да, Му Цин уловил этот взгляд. Взгляд цепного пса, впрочем, каким он и был всегда. Нацеленного на поиск потенциальной угрозы в каждом движении слуги. Но почему то сейчас не было гнусно или же противно от такой напряженной слежки. Наоборот, когда янтарные глаза оглядывают его лицо, хочется нарочито изящно поправить челку и дать полную картину своего профиля этому мутно-медовому взору из-под полуприкрытых век. » — Что за глупости в голову лезут?» — тут же отрезал сам себя мысленно, но пальцы потянулась к непослушным прядкам. Он и сам не знает, зачем свою спокойную ходьбу наделяет еще более необычайной легкостью. Зачем задерживает руки на его теле. В чем причина изучающего взгляда на его пшеничной коже. Может потому, что тело Фэн Синя — это целая история борьбы? Все шрамы служат напоминанием о победах и поражениях. Интересно, тот, что под ключицей — это рассечение стрелой или порез кинжала? Выходя из мыслей, заметил, что пальцы замерли на бинте над тем самым шрамом под ключицей.

***

Фэн Синь на грани поражения. Сейчас он слаб, беден и нелеп, всем своим естеством наружу к Му Цину, который не отвергает, не убегает, не кривит лицо, а забоится. Все его действия на первый взгляд — только рабочие, привычные для обычного слуги, сверх меры он не делает. Но это только на первый взгляд. Истина сокрыта в деталях. В самых крошечных, едва заметных движениях весь спектр уважения, искренности, внимательной заботы. Когда Му Цин перевязывал рану, скрытно проверил пульс на запястье. Му Цин улыбается, искренне, без ехидства, когда Фэн Синь неловко уплетает бульон, всего на миг, позже возвращая невозмутимый вид бледного личика, в попытке скрыть алые щеки. Он поставил кувшин с водой ближе к месту, до куда здоровая рука Фэн Синя дотянется без напряжений, он подслащивает чай с хризантемой, ведь обычно такой напиток горький и терпкий, а версия Му Цина намного слаще и приятней. Приятней. Да, сейчас и сам слуга кажется ему симпатичней, чем когда либо. Сейчас, в свете луны его лицо приобретает особенно очаровательный вид. Внешняя броня в виде холода — исчезла, словно ее никогда и не было. Сейчас, глаза, его томные и вечно уставшие обсидиановые радужки, переливались игривой ноткой в романтике ночи. Волосы, которые раньше хотелось только яростно сжать на затылке, сейчас — прикоснуться нежно, погладить, потому как на вид они не лишены ухода и природной шелковистости. Как и не лишены запаха, в общем как и весь Му Цин. Фэн Синь нашел покой в шлейфе полыни, но он и не заметил, что комната наполнилась еще одним тоном. Аромат полевых трав заполнил его разум и пазухи носа. Что до момента «сейчас»? Сейчас Му Цин заканчивал свои привычно — педантичные вещички, по-типу поправления одеаял и взбитие подушек. Его действия не заканчивались никогда, все он был в работе. Его рука в опасной близости пронеслась над Фэн Синем. Быстрое, но не лишенное смысла, действие, заставило его широко распахнуть глаза. Ледяная, ладонь мягко легла ему на лоб, принося с собой великое облегчение. Это было то, в чем он нуждался. И когда необходимая прохлада попыталась ускользнуть, его собственная рука — та самая, что всегда знала только то, как сжимать рукоять клинка или же натягивать тетеву лука, — накрыла тонкие, ледяные пальцы Му Цина, по-собственически прижала их ко лбу, умоляя не уходить. Весь его вид сейчас передавал ту самую тихую мольбу: сомкнутые веки, сжатые от напряжения челюсти, пот, струящийся по щеке. Это и был момент его капитуляции. Это было признанием своей необходимости в уходе, в холоде, в Му Цине. А что Му Цин? Он застыл на месте и спустя мгновение поддался навстречу, опустившись, явным грузом, на край кровати, с еле уловимым тяжелым выдохом. Оба не говорили ни слова, но действия были громче любых фраз. Фэн Синь молчал, лишь продолжал держать уже родную руку, своей, горячей, почти обжигающей, шершавой и широкой. Он признал Му Цина подле себя, как единственное верное во всей ситуации. Единстсвенное верное во всем мире, полном боли и страданий.

«И не важно, чьи эти огни несутся

Лишь бы мы могли с тобою увернуться.»