Мир даёт трещины

***

«Дождь рекой»

Семь тридцать, трель будильника. Замёрзшие стопы опускаются на ворсистый ковёр, челюсть ведёт от зевка, зрение мыльное. Осенними ночами в квартире прохладно, но терпимо. Лучше бы замёрз насмерть. Пятнадцатое сентября — день, который он отказывается даже отмечать крестиком. Его надо забыть и вычеркнуть. Пятнадцатого сентября в семь тридцать пять утра сотрудники экстренной помощи выражали соболезнования подростку, стоя в ста метрах от пожарища, унёсшего две жизни в ДТП. Подростку, чудом выбравшемуся из перевёрнутого автомобиля и потерявшему родителей. Минуло два года, семнадцатилетний Исаги Йоичи сидит на кровати в самой тёплой пижаме в доме, трёт пальцами воспалённые веки. Просыпаться и осознавать себя не хотелось до последнего, но его как-бы не спрашивали. — Проснулся, ребёнок? — тихий скрип двери, ровный, даже безэмоциональный тон. Ах да, через полчаса после случилось ещё кое-что. Йоичи в истерике, по просьбе какой-то там тётеньки в форме, набрал «кого-нибудь совершеннолетнего ответственного, для заполнения протокола». Тем самым оказался третий(после мамы и папы) номер в избранных — футбольный тренер. Джимпачи Эго был на месте менее, чем через пятнадцать минут — ехали-то к нему на утреннюю тренировку; до центра оставалось немного. С тех пор для Исаги Йоичи он опекун. Холодный и немного строгий, совсем не тянет на отца, но кормит и содержит. Почему Эго-сан вообще пошёл на такое и для чего ему груз в лице осиротевшего подростка — Исаги Йоичи понятия не имеет. В день похорон Джимпачи держался отстранённо и бесстрастно, молча смотрел чёрными радужками, как школьник рыдает над свежей могилой ещё час после ухода всех остальных; потом также молча встряхнул за плечо и отвёл в аэропорт. Сорок минут пешком. Исаги отказался садиться в машину. Дальше: перелёт до Токио с минимумом вещей, переезд в новую квартиру недалеко от центра в спальном районе, перевод в другую школу. Старый футбольный мяч остался в старом доме — как и футбол в принципе. Йоичи отказался даже смотреть в сторону поля, вычеркнув из жизни всё связанное со временем до. В новой школе было трудно, друзей или минимум знакомых Исаги не нашёл. Те друзья остались в том городе, вместе с той симкартой и всеми воспоминаниями. А новых заводить невыносимо трудно, когда сил нет даже на то, чтобы просто себя с постели отодрать с осознанием, что на кухне тебя ждёт не горячий омлет и тихий смех родителей, а тёплая каша и молчаливый опекун. Эго не лез. Садился рядом в моменты истерик, трепал по плечу перед выходом из дома, готовил ту самую кашу, купил новую симкарту, помог с поиском подработки по просьбе подопечного: «Не хочу сидеть у вас на шее Эго-сан. Я понимаю, что вы сами выбрали взять меня к себе, но это...трудно. Помогите мне немного, пойду куда угодно, только не связанное с футболом.». Теперь Исаги Йоичи работает в местной библиотеке после школы. Эго не настаивал ни с чем и не навязывал ничего, уход ведущего игрока принял спокойно, не спрашивал, как дела в школе и всё ли нормально на работе. Он не отец, и заменить его не сможет. Строить из себя не пойми что и играть в цирк — лицемерно. И Исаги благодарен ему за это. Благодарен, что душу ворошить ему не пытались и советов не давали, только по макушке молчаливо трепали в особенно трудные моменты. Джимпачи Эго работает в спортивном центре всё тем же тренером, Исаги Йоичи ходит в школу только пешком и не помнит, какого ощущалась форменная футболка на плечах с его фамилией. Сегодня пятнадцатое сентября, вылет в девять сорок пять. Эго уже собранный стоит в дверях, Йоичи только принял сидячее положение. — Да, я сейчас быстро, — говорит, давя зевок. Эго щурится совсем немного, вздыхает что-то про себя и снова не лезет: — Не рассиживайся, каша на столе. Дверь мягко закрывается.

***

«Смывает нас за края»

До аэропорта на машине, сорок километров в час. Не быстрее. Медленно, но верно, Йоичи перестал трястить при ощущении движения за окном, не без участия опекуна. От посещения психолога отказался — не выносит их с детства, и Эго настаивать не стал. Давить на подростка — ни за что, насильственные сеансы никому никогда не помогали. Поэтому со всем они справляются сами. Исаги спокойно держится на переднем сиденье при медленной, плавной езде — уже прогресс. Джимпачи заново пересдавал на права, учился лучше чувствовать дорогу, управление, рельеф; учился находить лазейки для моментальной парковки без нарушений, если подопечного накрывало истерикой в моменте. Получалось не всегда — штрафы ловил за остановку в неположенном месте смело, Йоичи, правда, о них ни слова не говорил; давал придти в норму и заводил мотор по новой. Понадобился год, прежде чем Исаги без содроганий мог вот так сесть в автомобиль и прикрыть глаза.

***

«Заново, заново»

Серая сентябрьская погода как нельзя кстати укрыла знакомое кладбище. Букет из шести белых гвоздик потерял три лепестка рядом с совместной могильной плитой. Исаги Йоичи самыми кончиками пальцев ведёт по холодной, безжизненной поверхности, всё ещё мечтая вот так прикоснуться к тёплой руки матери, смешливо сдёрнуть очки для зрения прямо с носа отца. — Поговори с ними, — тихий голос сзади. Эго разворачивается и неслышно уходит, — я буду у входа. Исаги кивает в пустоту и наконец даёт волю редким слезам. Таким горячим, щёки будто кипятком обдаёт. Йоичи опускается на корточки. — Мама, папа...эта осень такая холодная и противная. Надеюсь, у вас тепло-тепло, вы ни за что не должны мёрзнуть. Робкий всхлип уносит свистящий порыв ветра, забирает его с собой вместе с оранжевыми листьями. — Эго-сан так заботится обо мне, я ему благодарен. Ни разу ещё не говорил ему честного «спасибо», почему-то язык не поворачивается. Наверное, потому что я всё ещё скучаю. Целых два года прошло, а я всё не приму, что вас больше нет. Слабак. Вы бы точно не хотели, чтоб я так ревел спустя столько времени у вас дома. Я действительно жалок, прости, пап, никакущий из меня сын. И ты, мам, прости, ты ведь так не любишь мои слёзы. Губы дрожат, влага мылит взгляд, а серая осень начинает накрапывать дождливой моросью, словно плачет вместе с ним. Рядом с ладонью падают два сросшихся желтоватых листика. Йоичи бережно поднимает их за черешок, очерчивает жилки подушечками и разжимает ладонь, позволяя ветру подхватить и унести сдвоенный символ обновления. Холодные ладони утирают горячую влагу с щёк, Исаги поднимается и выпрямляется, поправляя букет. — Когда-нибудь я справлюсь со своей чувствительностью и смогу навестить вас как положено. Расскажу вам всё-всё с улыбкой, прям как вечерами на нашей кухне. А сейчас мне пора. Мам, пап, я вас очень-очень люблю. Кланяется и спокойно уходит, хрустя жухлой травой под подошвой. Эго курит, прислонившись спиной к ограде. Чёрные глаза из под стёкол очков смотрят нечитаемо, но сигарету мужчина тушит сразу, как замечает подростка. — Есть пойдём? У нас час до рейса. Исаги кивает в ответ, не желая, чтобы опекун слышал его гнусавый от забитого носа голос.

***

«Вдоль, поперёк

Мы покалечены

Первыми встречными»

Последний на сегодня звонок плавной мелодией скользит по кабинетам. Исаги Йоичи, ученик второго класса старшей школы, машинально складывает вещи в сумку, достаёт наушники, бредёт на выход, не отрывая взгляда от пространства под ногами. Этот день тянется особенно невыносимо: с момента поездки на кладбище минуло три дня, а отходняк обычно длится минимум неделю. Но Эго-сан почему-то в этот раз уж очень категорично заставил его подняться в школу. В прочем, на работе у Исаги всё ещё дни отгула, поэтому сейчас можно спокойно идти домой. Планам, как оказалось, сбыться не суждено. Йоичи, всё ещё глядя себе под ноги и до кучи заткнув уши, врезается в кого-то. Тратить время решительно не хочется, поэтому Исаги, так и не поднимая глаз, шепчет тихое извинение и силится обойти, вероятно, ученика, но остаётся грубо перехвачен за предплечье. — Что ты там лепечешь, ничтожество? Презрительный зелёный взгляд смотрит в самую душу, Исаги аж вздрагивает. Пытается вырваться из хватки, желая скорее ретироваться, но безуспешно — пальцы лишь сильнее сжимаются, больно сдавливая. Йоичи давит обречённый вздох, чувствуя подступающую волну эмоций, скопившихся на фоне последних дней. Как же невовремя. — Я вроде извинился, — говорит громче, не отводя взгляд, и просто не может не добавить раздражённого: — я действительно не знал о твоих проблемах со слухом, необязательно устраивать сцену. Отпусти. Этот тип перед ним, очевидно старшеклассник, недобро сжимает челюсти, пока Исаги отвлечённо дивится длине ресниц недоброжелателя, ожидая, пока его всё-таки отпустят. Внутренняя волна тем временем всё ближе к горлу, рокочет утробно. — Чего? Это ты, зашуганная мелочь, не можешь даже извиниться по-нормальному. Настолько в штаны наложил? Действительно ничтожество, — ужасный, наипротивнейший яд в словах прибивает к земле. Враждебно-пренебрежительный взгляд из под тёмной чёлки просто не оставляет шансов мирному разрешению конфликта. Исаги глотает горький ком, сдерживая злые слёзы, и так хочет расцарапать идеальное лицо напротив. Его просто прорывает. Полёт в родной город, долговременная апатия, взявшая верх над разумом на эту неделю, сдерживаемые месяцами эмоции и эти ебучие слова, колыхнувшие шаткое состояние окончательно — всё выливается в срыв: Йоичи замахивается свободной рукой и со всей дури бьёт в нос зачинщика. Тот отшатывается, хватаясь ладонью за лицо, и стонет, пока Исаги вырывает вторую руку и прибивает его к стене. Он не видит изумлённых лиц зевак, оставшихся смотреть на потасовку, не чувствует кипяточных слёз по щекам, лишь смотрит в шокированное выражение напротив, вдавливая петушилу в стену. — Да ты вообще ахуел, пидрила! — Исаги чуть-ли не плюётся прямо в лицо, смотрит в охренение, застывшее в уже ненавистных глазах, и бьёт ещё раз — в скулу. — Ты, блять, с хера вообще кидаешься на людей среди дня, чмище не социализированное?! Я извинился, сучара, хули тебе ещё надо? — губы непроизвольно дрожат, ярость кроет истерика. Сука, он просто не выдерживает. Йоичи не слышит ответных слов за гулом в ушах, но чувствует прилетевший в висок кулак, падает на пол, поднимается и слепо бьёт в ответ. Плачет и дерётся. Плачет, но дерётся. Никто из них не знает, сколько они катаются, сцепившись, по полу; кто-то пытается разнять драчунов, но когда получает коленом в живот — благоразумно отстаёт. — Вы совсем ошалели, мелкота?! — грозный крик из конца коридора. Исаги моментально отрывается от выкручивания чужой руки под отборный мат и замечает учителя физкультуры, на всех порах мчащихся в их сторону. — Быстро к директору, сопляки!

***

В кабинете директора пока шестеро: собственно детектор, Исаги Йоичи, учитель физкультуры, классный руководитель 2-С класса и... Итоши Рин со старшим братом — Итоши Саэ. Оказывается, Итоши Рин сегодня перевёлся в эту школу. Оказывается, Итоши Рин — новый ученик в классе Исаги Йоичи. Оказывается, Исаги Йоичи всё-таки прилично выпал из реальности.. Ссадины и синяки по всему телу неприятно саднят, но Исаги чувствует невероятное удовлетворение от того, что оставил Итоши не меньше следов. — Долго нам ещё ждать вашего опекуна, Исаги? — директор в кресле устало вздыхает. В его планы явно не входило разбираться с дракой учащихся в конце рабочего дня. — Он скоро будет, извините. Класрук, сложив руки за спиной, стыдливо поджимает губы, физрук оглядывает учеников укоризненным взглядом, Саэ сидит на стуле рядом с Рином с невозмутимым и даже каким-то пофигистичным выражением. Сам Рин прикладывает лёд к скуле и носу, выглядя раздражённо. А Йоичи чувствует невыносимый стыд за свой срыв — пришлось выдёргивать Эго. Да, тихое наслаждение сворачивается где-то в подсознании от того, что он ответил обидчику, но этого слишком мало, чтобы перекрыть всё остальное. Исаги неимоверно устал. От этого дня, от драки, от слёз, от эмоционального штурма, от чувства стыда, от жизни. После короткого стука скрипит дверь. — Извините за задержку, — Эго выглядит слегка запыхавшимся. Пешком шёл? Йоичи чувствует, что опекун на него смотрит, но сам взгляд тупит.

***

«Дай мне понять, как тебя не потерять»

Спустя полчаса их отпустили, сделав выговор и назначив Исаги и Итоши внеклассные отработки. Выходя из здания школы, Йоичи действительно не замечает знакомого автомобиля. — Почему мы не на машине? Эго, идущий впереди, мимолётно оборачивается, прибавляя шаг. — После всех потрясений тебе лучше спокойно прогуляться, — поясняет привычным ровным тоном. Исаги виновато поджимает губы. Стыдно-стыдно-стыдно. Осознание, что из-за него опекун сорвался с работы, да ещё и пешком — заботясь о его состоянии, и теперь наверняка злится, остро-больно скребётся в груди. Йоичи глубоко выдыхает и в пару шагов нагоняет Джимпачи, слабо дёргает его за рукав куртки, останавливая. Эго снова поворачивается и выжидающе блестит стёклами очков. Исаги опускает голову. — Эго-сан...извините меня, пожалуйста. Я не хотел доставлять проблем, — выходит надрывно, Йоичи стискивает челюсти. Прости-прости-прости, я правда не специально! Пару секунд ничего не происходит, Исаги успевает выдумать минимум три ужасающих сценария. Но вот сверху раздаётся тяжёлый вздох, а на макушку опускается рука. Йоичи мгновенно вздёргивает голову, морщит нос, силясь повторно не разреветься. Эго слабо-слабо улыбается, вводя в ступор. — Ты молодец, ребёнок, — говорит тихо, с еле уловимым оттенком горделивой ласки. Что? — Что? Пальцы мягко чешут кожу головы. — Молодец, что не стал держать в себе и терпеть. Не смей, слышишь, никогда даже мысли не допускай, что я злюсь на тебя или разочарован. Я даже рад, что ты наконец позволил себе сорваться, — большой палец невесомо оглаживает лоб, тихие слова звучат непривычно хрипло. Исаги невольно тянется за прикосновением, губу прикусывает до боли. В груди щемит от осознания, что Эго правда не злится, а хвалит его. Ни первого, ни второго в их совместной жизни ещё не случалось. — И всё-таки, конечно, хорошо, что ты дал отпор, а не позволил над собой издеваться; но постарайся в драки больше не влезать, если такая возможность есть. Сам же пострадать можешь, — укоризненность в голосе звучит столь тепло, что подросток даже не верит. Это точно его бесстрастный опекун? Йоичи, за неимением слов, угукает глухо, ёжится от забытого приятного чувства в самых кончиках пальцев. Прям как когда папа хвалил за первое правильное отжимание. — Пойдём домой, обработаем тебя по-нормальному.

***

«Сон не берёт»

Йоичи лежит в тёмной комнате на кровати, пялясь в потолок. В голове ворох мыслей, горло давят эмоции. Не всё из него вышло в этой драке. «Рин Итоши со вчерашнего дня занимается у меня» — аккуратно сказал сегодня Эго, пока растирал мазь на очередном синяке. И вот на часах половина одиннадцатого вечера, а Исаги всё не может переварить эти слова. Рин футболист? Тот самый придурок с высокомерными замашками? Какой у него уровень? Джимпачи больше никаких комментариев не давал, да и потрясённый таким заявлением Йоичи ничего не спрашивал. Воспоминания о футболе после трагедии всегда отдавали глухой болью, тисками сдавливали грудь. Но почему теперь, когда Исаги знает, что этот Рин — тоже футболист, боль мешается с...завистью? Йоичи не нравится это чувство. Оно скребёт где-то в районе переносицы, шипит внутри, плюсуясь к уже привычной ностальгической тоске и будоража нервы. Исаги Йоичи позарез пообещал себе даже мысли не допускать о возвращении в спорт. Ведь тогда придётся вспоминать. Футбол — это как ключ к самому прочному замку на одном из сундуков с мыслями. Исаги знает, что стоит ему на секунду подумать о тренировках или матчах — придётся заново пропустить через себя все моменты из прошлого. Родители никогда не интересовались футболом, но всегда интересовались сыном. Мама с папой были постоянно рядом на его спортивном пути. Йоичи тупо боится потерять самоконтроль и опять откатиться назад на два года, размазав и без того хрупкое ментальное равновесие. Но колючий комок из злости на противного одноклассника и зависти к нему же не думает стихать. Итоши Рин занимается футболом. Итоши Рин может свободно заниматься футболом, не думая ни о чём. У Итоши Рина явно перспективное будущее в футболе, раз сам Эго Джимпачи упомянул его в разговоре. Исаги сдерживает подступающую волну истерики, подрывается на кровати и подлетает к шкафу с вещами. Откапывает какой-то спортивный костюм и мало-мальски беговые кроссовки — пойдёт. Опекун уже спит, и стащить из его тумбочки в прихожей ключи от стадиона не составляет труда. Йоичи бесшумно прикрывает и запирает входную дверь. Лифт ждать не хватит выдержки — бегом спускается по лестнице, вылетая на улицу.

***

«Мир даёт трещины»

На часах ровно одиннадцать, вечерний ветер зябко забирается под воротник. Холод приближающейся осенней ночи колко обдаёт всё тело, подсмывает перманентную моральную усталость. И Исаги впервые ему рад, поглубже вдыхая колючий воздух и прибавляя шаг; специально наступает на сухие хрустящие листья. Он практически переходит на бег, не замечая, как стынут колени в шортах при восьми градусах по цельсию, как холод чешет грудь в футболке и ветровке нараспашку. Здание спортивного центра Йоичи обходит стороной в надежде, что на стадион есть вход с улицы. Не хочется пробираться мимо охраны. Надежды оправдываются: перед лицом вырастают высокие ворота. Ключ входит идеально, Исаги даже поражается своей удаче. И вот он: огромный уличный стадион, освещаемый яркими прожекторами, с высокими трибунами, беговой дорожкой и просторным футбольным полем. Йоичи ломким шагом проходит к полю, да так и застывает, обводя пространство вокруг стеклянным взглядом. Тренировки уже перенесли в помещение — это видно по неубранному покрову из листьев на искусственном газоне. Исаги облизывает глазами корзину с мячами, медленно подходит к воротам и опускается прямо на мёрзлую землю, прислоняясь спиной к железной штанге. Голова пустая и полная одновременно. Хочется сбежать обратно домой, забраться в кровать и заснуть минимум на пару лет; и остаться здесь, на этом стадионе навсегда — одновременно. Подросток медленно прикрывает веки с дрожащими ресницами, дышит глубоко-глубоко, прижимает колени к груди, зарываясь пальцами в полиэтиленовые травинки — привычно жестковатые, о кои он ни раз счёсывал колени в прошлом, прочертив особенно сильно. Йоичи полностью отдаётся моменту, позволяя нескольким слезинкам скатиться по щекам. Так плохо и хорошо — одновременно. — Так и будешь сиротливо рыдать там, или начнёшь, наконец, играть? — этот оттенок раздражения в голосе Исаги теперь узнает из тысячи. Тело непроизвольно вздрагивает, глаза распахиваются. У входа на поле, метрах в пятнадцати стоит... — Рин? — ночная тишина гулким эхом разносит ошеломлённый возглас. — Поразительные интеллектуальные способности, — Итоши спокойно перекатывает в руках футбольный мяч из корзины, не обращая внимания на лезущую в глаза длинную чёлку. Одет он, кстати, весьма по погоде, в отличие от Исаги. Сам Йоичи неожиданно резво подскакивает на ноги, в момент ощущая, что дико замёрз. — Давно ты там? И как вообще вошёл? — поток нелестных выражений Исаги усилием сдерживает. Напугал, придурок. Рин скидывает куртку и толстовку на скамейку, стаскивает защитные штаны, оставаясь в удлиненном спортивном комбинезоне и привычной свободной игровой форме поверх. Подходит ближе, подбрасывая мяч. Исаги невольно напрягается и хмурится. — Порядка минут пяти, столько ты в облаках витал. Ощущение было, что оглох совсем, я тебя минимум три раза звал, — такое напускно-пренебрежительное выражение, что Исаги не удерживается от фырканья и закатывания глаз. — А ещё мой брат тут младшую группу тренирует, поэтому оказался я здесь также, как ты, тренерский сынишка. — Эго мне не отец. — Да мне побоку. Порыв ветра режет тишину, шурша листьями. Ещё чуть-чуть и зубы застучат от пронизывающего холода, Йоичи вдыхает колючий воздух чуть чаще, в упор не отводя взгляда от двухцветного мяча в ловких пальцах. — Так ты играть собираешься, ничтожество? — вызов в голосе затягивает незримую петлю на шее. В груди поднимается слабая, практически забытая волна будоражащего азарта, перекрывая собой горечь от воспоминаний. — Ты у меня ещё землю носом взроешь, кретин, — ответный вызов сладкой патокой ложится на кончик языка.

***

«На линии ливни, но мы не погибнем

Мы не погибнем никогда»

Две минуты или двадцать — Исаги Йоичи не чувствует этой разницы, безустанно гоняя мяч по полю. Он безбожно проигрывает Рину, отстает даже по азам, но продолжает бодаться, сталкиваясь руками, плечами, спинами. Пот стекает по шее под футболку, тело жарится в учащённом пульсе и загнанном дыхании, буря всех-всех эмоций внутри направлена только на мяч перед глазами и противника за спиной. Догнать-обойти-забить — Йоичи знает, что не превзойдёт Итоши, но всё равно остервенело рвётся вперёд к воротам, сбивая ноги в неудобных кроссовках. Упрямо стискивает зубы, отфыркивая капельку пота под носом, и бежит быстрее-быстрее-быстрее забить. Неожиданно, скорее даже интуитивно, уворачивается от уловки Рина и пробивает с левой что есть мочи. — Гол! — громкий, такой забыто-радостный крик от рвущихся наружу чувств, и Йоичи обессиленно валится на газон. Ему хорошо-хорошо-хорошо, эйфория так категорично не даёт горькому сгустку главенствовать над мыслями. — Пять-один, ничтожество, я выиграл, — Рин падает рядом, голова-к голове. Исаги хрипло вдыхает горящими лёгкими, совершенно не чувствуя холода, и улыбается безумно, теряя глазами ещё несколько солёных капель. Они больше не обжигают. — Опять ты ревёшь, — усталый вздох совсем рядом, практически в висок. И эта, и предыдущая реплики остаются проигнорированы. Йоичи чувствует слишком много, чтобы сейчас обмениваться подначками. Он блаженно прикрывает глаза, ощущая тот самый зуд в мышцах и ту самую тяжесть во всём теле. Горький сгусток подбирается чуточку ближе к главному рычагу, но Исаги лишь шире улыбается, приглушая его и впитывая только приятные отголоски этого конкретного момента. — Почему ты к нам в школу перевёлся? — шёпотом, голос сорвал. — Переехал, — Рин отвечает коротко, но без привычного оттенка раздражения. Скорее устало и удовлетворённо. Исаги неразборчиво издаёт что-то вроде понимания в ответ. — Переехал, насколько я понял, без родителей? Где они? — Много вопросов задаёшь, чудила, — ну вот, знакомые нотки. Но потом: — Переезжать собирался Саэ, родители отправили с ним. Решили, что я уже достаточно взрослый для отдельной жизни. — А ты сам как считаешь? — Не против. С братом мы уживаемся, он привёл меня в спорт. Исаги даже удивляется таким откровениям. Ночь правда влияет на людей, Рина, видимо, явление стороной не обошло. — А с твоими что? — А? — Йоичи правда не понял. Исаги кожей ощущает: Итоши мнётся будто в нерешительности, но всё же поясняет: — Ну, на разборки с твоей стороны сегодня явился мой тренер. С родителями что? Йоичи молчит минуту, потом две. Рин мало-мальски морщится, почти жалея о сказанном, но ждёт. — Умерли. Два года как уже, — безжизненный шёпот сливается с очередным порывом ветра. Жухлый лист опускается рядом с ухом Итоши. — Ты поэтому так отвратно держишь мяч и бьёшь криво? — Именно. Лёгкая, светлая грусть в голосе и в душе заставляет слабо улыбнуться вновь. После своеобразной исповеди становится...свободно. Исаги Йоичи будто нутром предчувствует скорые изменения. Сгусток же даже не пытается забраться на трон. Рин поворачивает к нему голову — Йоичи чувствует по горячему дыханию на виске. — Для такого перерыва ты держался похвально. Пятьдесят минут — больше одного тайма. Исаги слышит, как тяжело Рину далось это признание. Что уж там, Итоши почти зубами скребёт. — Это что-то вроде «вау, ты восхитителен»? — смешливо парирует и тоже поворачивается, практически сталкиваясь носами. Зелёные радужки отражают свет прожектора, длинные ресницы трепещут. Йоичи невольно тупит вдох, но не отворачивается, вглядываясь в расширившееся зрачки, осматривая пластыри телесного цвета на скуле и переносице. — Я же обещал, что ты будешь рыть носом землю. Просто подожди, — на выдохе, почти в чужие губы. Рин лучше вглядывается в потемневшую синеву глаз напротив. Целый шторм из вызова и предвкушения в одном только взгляде, решительная складка меж бровей и губы, изогнутые в шальной ухмылке. Скорее всего, Исаги даже не осознаёт, как сейчас выглядит. И Итоши позволяет заразить себя идентичными чувствами, поддаётся. — Ни за что в жизни, ничтожество. — Научись уже использовать имена, неженка. Исаги резко дёргается, дрожит. Холодно, чёрт. Морщится, поднимаясь на ноги и обхватывая себя за плечи. Рин встаёт следом. Йоичи вприпрыжку практически бежит за ветровкой, подхватывая спасительную вещь и уже начиная натягивать на ходу, как тут: — Стой! — Исаги в последний момент перехватывает летящую в него чёрную толстовку. — Ты, блять, как с прогулки по пляжу явился. Надевай, иначе завтра сляжешь; и ещё, — в руки приземляются ещё и штаны, — тоже бери, или детей потом точно не сделаешь. Йоичи переводит ошеломлённый взгляд то на вещи, то на их обладателя. Рин хмурится и поспешно отворачивается, дёрганно набрасывая на плечи куртку. — Ну и чё ты пялишься бараном? — возмущённо-смущённо, Итоши ёжится, ненавидя нарастающую неловкость. — А..ты? Обречённо-раздражённое фырканье. Уже знакомое. — А я живу в пяти минутах и стою сейчас минимум в штанах. Можешь считать извинением за сегодняшний...инцидент, — косится куда-то в левую сторону лица Исаги. В синяк на виске, вероятно. — Ого, Рин, ты, оказывается, небезнадёжен, — Йоичи откровенно потешается, но кофту послушно надевает. — Вали уже, тупоголовый Исаги.

***

«Помнишь, на днях засыпала на руках

В ушедших поездах, спутанных проводах?»

Глупо было предполагать, что ночная вылазка пройдёт для Йоичи бесследно. Стоило тихонько вернуться домой в третьем часу, скинуть с себя чужие и свои вещи, залезть в кровать — как сгусток горечи полностью забрал себе управление над уставшим мозгом и телом. Тяжёлые воспоминания, видения пожара и месива из машин, фантомный запах крови — всё это оставалось с Исаги Йоичи до самого будильника, приходило кошмарами в моменты мимолётной дрёмы, выливалось наружу горячими слезами, не давало дышать. Исаги метался на кровати, задыхаясь в рыданиях и глуша всхлипы подушкой. Проспал от силы час, пропустив будильник. Мягкие поглаживания по голове развеивают тревожный сон, Йоичи морщится и сжимается, неосознанно подставляясь под ласку. Тепло. — Ты проспал, ребёнок. Вставай, сегодня тебя на машине подкину, — тихий голос сбоку. Исаги с болью приоткрывает слезящиеся глаза, обнаруживая силуэт опекуна, сидящего на краю кровати. Эго по-любому видит опухшие веки, отёки под глазами, взмокшие простыни. Видит, что Йоичи дышит через рот(ибо нос заложен), видит все-все отпечатки истерики и панической атаки. Но молчит. Видит, что спит подросток далеко не в пижаме(не было сил её искать), видит разбросанную по комнате одежду с ночной «прогулки». И не говорит ни слова, даже не смотрит. Исаги знает, что позже в полной мере ощутит благодарность, за то, что опекун принимает всё с ним происходящее, не пытаясь влезть. Просто сейчас...трудно.

***

Поездка до школы проходит на удивление спокойно. Исаги думал, что после эмоционального штурма и днём, и ночью, в машине будет тяжело. Чего уж там, он вообще не надеялся, что на это утро сможет адекватно хотя бы изображать деятельность. Но в дороге ему хочется разве что спать — вместо ожидаемой тревоги накатывает усталость и рьяная боль в ногах. Тело прям кричит, что отвыкло от нагрузок и не выспалось. Автомобиль мягко останавливается — приехали. Исаги в прострации чуть не выпадает из машины, в последний момент ловя равновесие на ноющих ногах. Корпус старшей школы встречает привычным гулом учеников и ощущением где-то на подкорке, что этот день пройдёт не как обычно.

***

«Верная самая

Странная»

Последний урок — история, учитель делит учеников на пары для совместного проекта. Исаги в целом по боку с кем он там будет — он в тупую половину класса по именам-то не знает. Разве что с Рином будет...странно. Йоичи ещё не решил, хочет он быть в паре с Итоши или нет. Сегодня весь день в спину ему свистят и посмеиваются, кто-то даже подходил заговорить — последствия вчерашней стычки. Исаги всех тотально игнорирует. Рина тоже, как и Итоши его самого. В принципе, кроме раздражающих шепотков и новоприобретённой «славы», изменений в школьной жизни Исаги Йоичи нет. Как был тихоней с последней парты, таковым и планирует оставаться до выпуска. — Седьмая пара: Исаги Йоичи и Бачира Мегуру. Тема: искусство в период Хэйан (794-1185). Исаги, уловив свою фамилию, отрывает голову от парты, обводит класс взглядом. Парень с крашенными прядями на два ряда впереди аккуратно машет ему, сверкая весёлой улыбкой. Бачира Мегуру. Наконец звонок: долгожданное окончание дня. Йоичи отработанными движениями складывает вещи, меланхолично провалившись в мысли, когда к его парте подлетает самый ни на что есть ураган, сверкая жёлтым затылком. — Привет! Ты тот самый Исаги, который вчера нос раздробил новенькому? Ваау, я думал, ты тихоня! — громкий поток слов, как молот по затылку. Йоичи вымученно поворачивается на одноклассника, выдавливая слабую улыбку, а тот всё не перестаёт галдеть: — Я Бачира, ну ты уже понял, будем теперь друзьями! ...А? Исаги во все глаза всматривается в протянутую ладонь. Будем...кем? И даже спустя затянувшуюся паузу Бачира не отдёргивает руку, продолжает пялиться открыто и улыбаться солнечно-солнечно. Йоичи чувствует, как невольно краснеют кончики ушей от неловкости. Скорее всего, для одноклассника эти простые слова вообще ничего не значат, но... Посрать, пан или пропал. Ночью он уже наделал ошибок, ещё одна мало что изменит. — Да, будем, — и вкладывает свою ладонь в ответ. Приятное, тёплое рукопожатие разрывается слишком быстро. — Крууть! — Мегуру светится лампочкой. И Исаги тоже улыбается. Слабо, но искренне-чисто. Два года у него не было...друзей. Тепло в груди глушит остатки ночной горечи, хоть и не лечит головную боль. Из школы они выходят вместе, Бачира продолжает трещать без устали — что-то про нудную историю и скучную тему для проекта. Йоичи слушает одним ухом, отмечая солнечную погоду впервые за сентябрь. Дополнительный лучик в лице Мегуру рядом, совершенно не обращающего на сомнительное настроение Исаги, как нельзя кстати вписывается. Возможно, эта осень не так ужасна. Проект договариваются делать на работе у Йоичи — в библиотеке, и Исаги почему-то вообще не страшится говорить малознакомому человеку о своей подработке. Мегуру выглядит настолько искренним, что какие-либо опасения на счёт его мотивов кажутся Исаги оскорбительными. Возможно, Исаги Йоичи — наивный дурень, купившийся на чужую улыбку, но как же сейчас на это всё-равно. В голову неожиданно приходит мысль, что наивным дурнем его непременно назвал бы именно Рин.

***

«Какие молитвы? Какие молитвы?

Какие молитвы? Какие молитвы?

Какие молитвы? Какие молитвы?

Какие молитвы?»

Две недели. Прошло целых две недели. Исаги Йоичи упрямо каждую ночь заявлялся на стадион, непременно находя там Рина. С Итоши на одном поле время утекало сквозь пальцы, растворяясь в сумасшедшей игре, сорванном дыхании, горячем пульсе. Исаги на отложения с зарплаты купил форму и бутсы, на что Рин отпустил колкость, но фыркнул вполне одобрительно. В прочем, словесными шпильками они обменивались очень даже обоюдно, поэтому Йоичи не обиделся ни капли. Разговоры после выматывающих забегов с мячом становились всё откровеннее и регулярнее, теперь Рин знает как именно погибли родители Исаги, а сам Йоичи в свою очередь наслушался историй из детства Итоши. Голова Рина на коленях Йоичи — уже не редкость; Итоши, разминающий ноющие мышцы Исаги в аккомпанемент с нудным ворчанием о «тупице, забывающем про растяжку» — даже привычка. Ссадины давно сошли, синяки пожелтели, знакомство с драки — игнорируется. Каждую минуту, проведённую на своеобразной тренировке, Йоичи чувствовал, как тело постепенно привыкает, как мышечная память просыпается, как приобретённые ранее навыки возвращаются и даже прогрессируют. Он всё ещё не в состоянии забить Рину более трёх мячей, но ведь в самую первую ночь был всего-навсего один. Исаги с бешенной скоростью нагоняет себя прошлого, и Рин тоже это чувствует — Йоичи уверен. За Рином хотелось наблюдать, за ним хотелось тянуться, его хотелось победить и сломать ледяную уверенность, мол: «Выкуси и не смей больше звать меня ничтожеством». В то же время, Рину хотелось доверять. Исаги совсем-совсем не боялся открыть Итоши что-то, что сломало стержень в его пятнадцать. Йоичи чувствовал, что данное у них взаимно, и отпустил себя, позволил эмоциям проходить сквозь, не сдерживаясь. Плакать порой в чужое плечо в особо напряжные моменты стало нормой. И это всё было столь естественно, что Исаги предпочитал не думать. Перестать анализировать каждый свой вздох стало до смешного просто, когда рядом находился Рин Итоши. Весь такой непробиваемый, этакий холодный принц, злился на мелочи по-смешному, цокал недовольно-забавно, глаза закатывал, поглаживая взъерошенный затылок приникшего в слезах Йоичи; улыбался мимолётно в ответ на яркую улыбку Исаги после забитого гола, рвался вперёд настырно и иногда вёл себя прям по-детски упрямо. Он был рядом, слушал молчаливо и с советами не лез, лишь сам уже прижимал к себе крепче, не забывая обязательно раздражённо вздохнуть, и предлагал на второй заход пойти. Йоичи никогда не отказывал. Ночная активность не самым лестным образом сказывалась на организме, и без того пребывавшем в почти постоянном стрессе, но, признаться, у Исаги и до этого присутствовали проблемы со сном, так что ничего особо критичного. Перманентная усталость и попытки доспать на первых трёх уроках — ну, не смертельно. В школе они с Итоши игнорировали друг друга по умолчанию, некий условный обет без особой цели — просто приелось. Зато новоприобретённый "знакомый-пока-боюсь-назвать-его-другом-сам-не знаю-почему" в лице Мегуру Бачиры здорово скрасил привычные, отточенные школьные будни Исаги Йоичи. Теперь по правую руку всегда есть кто-то крайне шумный, но настолько естественный в своей стихийности, что даже не раздражает. Обедать один Исаги теперь права не имеет, ибо этот кто-то знатно обидится. Да, Бачира обязательно отойдёт максимум через полчаса, снова начав весело жужжать на ухо, но Йоичи как-то вообще не хотелось его расстраивать. Грустное выражение Мегуру отдавало тянущей болью в грудине, а вот улыбка от уха до уха — жарким, летним теплом. Работа в библиотеке превратилась в кропотливое пыхтение над ноутбуком, процессор которого скоро точно перестанет вывозить двух юных историков, но дело, вроде-как, двигалось. Благо место спокойное, и руководству вообще нет дела до малолетнего библиотекаря, пока на него не жалуются посетители. Бачира со своими драматичными переживаниями неудач с презентацией однажды оставил Исаги в шаге от этой участи, но проконало. И ведь Йоичи даже не злился на него, смотря на отчаянное раскаяние во взгляде Мегуру. Пару раз Исаги всё-таки накрывало в связи с резкими переменами в жизни, но ему действительно становилось легче. По сравнению с отвратно холодным сентябрём, начало октября казалось непривычно ласковым и по-осеннему тёплым, промозглый ветер и противный дождь перестали с бывалой силой воздействовать на настроение, воспринимаясь больше как неприятный фактор, слёзы теперь не обжигали кипятком — они больше не символ слабости, нет, конечно нет, — силы; а горький сгусток воспоминаний потихоньку превращался светлой ностальгией, заставляющей иногда выпадать из реальности. Нет, жизнь Исаги не превратилась в сказку за две недели, он всё ещё не до конца отпустил-принял-проработал, а менталке так вообще ещё далековато до стабильности. Но изменения явно случились, и, Господи, как же Йоичи, блять, им рад. Эго происходящий движ явно заметил, причём ещё в самом его зародыше — со взрыва в школе. Исаги знает, что Джимпачи всё видел и даже предвидел, но Йоичи не мог поговорить с ним в открытую. Это просто не в природе их отношений. Но знаки — пожалуйста. Теперь до школы Исаги просил его подвозить, новоприобретённые плюшки для тренировок не прятал(хоть и не показывал) и даже приготовил тот омлет в воскресенье. Отнёс опекуну его порцию, проследив в блеснувший чёрных радужках мимолетное удивление, и относительно спокойно съел свою половину. Поистерил потом в комнате до надобности успокоительного, но съел. И приготовил ещё, встав в понедельник пораньше. И опекун тоже показал, что понимает — оставленный на тумбочке в прихожей протеиновый напиток поздним вечером вторника расставил всё на места. Но поговорить надо, Эго ждёт этого разговора — Исаги знает, ощущает цепкие взгляды макушкой. Вопрос «как?» остаётся открытым, хотя, Йоичи уже понял, кто сможет помочь.

***

«Какие молитвы? Ты помоги мне

Ты помоги раз и навсегда»

— ЧЕТЫРЕ!! Рин, я забил четвёртый! — конская усталость никогда не влияет на громкость этой конкретной радости. — Вижу, бездарь, но у меня всё ещё пять, — тон недовольный, но Йоичи слышит эту облегчённую гордость, уже не слишком-то и скрываемую. — Бесись молча, я догоняю, неженка, — насмешка без доли злого умысла. Рин подозрительно пропускает издёвку, привычно падая рядом нос-к носу, укладывая голову на чужую тяжело вздымающуюся грудную клетку. Исаги запускает пальцы в потные пряди, ещё сильнее отдающие шампунем, перебирает массажными движениями. Итоши стоически пытается держаться, но в итоге плавится и расслабляется. — Рин, — на несколько тонов ниже, почти шепотом. — Мм? — лениво в ткань джерси. — Я хочу вернуться. — Куда? — В футбол. Снова пауза, снова длинная. Рин поднимает голову, упирается подбородком под ключицы, смотрит из под опущенных ресниц. Зелёный-зелёный испытывающий взгляд, Исаги позволяет проникнуть ему под кожу. — А ты не «уже»? Йоичи слабо мотает головой, бездумно оглаживая ладонью риновский загривок и снимая с макушки Итоши упавший лист. Вздыхает и решается на очередное откровение: — Совсем вернуться. Прийти сейчас домой и разбудить Эго этой новостью, что теперь пусть и на тренировки свои меня возит. Ты ведь ещё и днём вкалываешь, так не честно, — смешливо морщит нос, поправляя чужую длинную чёлку. — Я два года жил посредственной жизнью, но тут ты в один день ворвался в моё бренное существование весь такой злющий и обзывающийся, истрепал все нервы и перевернул приевшийся уклад. А теперь вопрос: ты будешь со мной до конца? Поможешь разъебать и перевернуть всё окончательно? Ты это начал, так что на тебе ответственность, Рин, — сглатывает, давя волнение. — Только попробуй сейчас отказаться, я тогда добью тебя, Итоши, и физрук тут не прикроет пивным пузом. Рин смотрит открыто-открыто, будто робко оглаживает бока щекотным движением, заставляя дёрнуться. Голову совою не убирает, а Исаги и не прогоняет, стоически терпеливо дожидаясь ответа. — Ты правда сейчас поднимешь очкарика и заставишь его перенести словесную пытку? Исаги правда не жалеет, когда отвешивает смачный щелбан. На щепок в бок в ответ шипит, смотрит возмущенно. Рин, с явной азартной хитринкой в глазах, типо-недовольно вздыхает, придвигаясь выше и тычась носом в шею. — Да. — Что «да»? — Да, идиот-Йоичи, я буду рядом и не дам тебе меня догнать. Исаги Йоичи смеётся счастливо-счастливо, почти за уши отрывает от себя наглую рожу, и, пока Рин не успел оклематься, приникает к приоткрытым губам. Запах яблочной гигиенички врезается в нос, и Йоичи прижимается ещё сильнее, зажмурившись. Спустя пару секунд ему отвечают. Поцелуй первый для обоих: невинные сталкивания губ переходят во что-то более неловкое, мокрое, зубы сталкиваются, слюни текут, но прекращать так не хочется. Исаги хорошо-хорошо-хорошо, чуть не задохнувшись, он отрывается и видит перед собой пунцового по маковку Рина с поплывшим взглядом и дрожащими губами. Не сдерживается: целует обе щёки по очереди, наслаждаясь чужой реакцией в виде смущенного полу-стона, и чувствуя, что сам выглядит не сильно лучше. — Идиот-Йоичи..— слезливо и как-то жалко. Исаги тычется губами в лоб. Рин, не выдерживая градус неловкости, загребает тупого Исаги в объятие, переворачивая их на бок. Выдыхает, успокаиваясь, прижимает крепче. Сам Йоичи льнёт котом ближе. — Но я тебе нравлюсь, — теперь он сам говорит в чужую форму. — Ни капли. — Нравлюсь. — Нет. — Нравлюсь. — Нравишься. — Ты мне тоже.

***

«Мой Бог — это правда, мой Бог — это верность

Мой Бог — это лучшее, что в нас есть»

Третий час ночи на циферблате, Исаги Йоичи, стоя над кроватью Эго Джимпачи, намерен сдержать слово. Аккуратно трясёт за плечо. Эго вскакивает как на тревогу, машинально надевает очки, взъерошенный и дезориентированный. — Ребёнок? Что-то случилось? — на беспокойное непонимание, тронувшее привычную ровную маску, Исаги мотает головой, присаживаясь на край. — Случилось, Эго-сан, но ничего незаконного. Я поговорить хотел. — Сейчас? — Ага. Тяжёлый вздох. — Хорошо, рассказывай. — В общем, Эго-сан, тут после той драки в школе кое-что поменялось... ну, вы знаете. — Если ты о своих ночных похождениях, то да, в курсе. Не мнись давай, я спать хочу. Йоичи повторно собирается с силами. — Эго-сан, можно мне..можно я..вы будете меня тренировать? — замолкает и жмурится. Страшно. — Сильно же на тебя повлиял Итоши-младший, — просто, как факт. — Это не из-за Рина, — недовольно. — Верю, ребёнок. Завтра из школы заберу тебя, поедем сразу на стадион. Готовься, гонять буду. Облегчение волной скатывается по самые пятки. Исаги радостно сверкает синими радужками, моментально осознав, насколько же всё просто. Порыв удержать невозможно: в одно движение подлетает ближе и обнимает опекуна до хруста рёбер. — Спасибо-спасибо-спасибо! — Всё, прекращай, удушишь, — но вопреки словам гладит меж лопаток. Исаги ещё с пару минут сжимает худые плечи, расслабляясь в тёплых руках. Безопасно. Отстраняется медленно, нехотя, слегка неловко. — Иди уже спать, — мягко, уже не скрывая слабой ласки в словах. Йоичи кивает болванчиком, поднимается и топает на выход, но его прямо в дверях останавливают: — Ты молодец. Снова.

***

«Наш мир — это сердце, другого не будет

И важно, какой мы оставим след»

Явиться на уроки в чужой, так и не вернувшейся владельцу толстовке — своеобразный маленький бунт. Йоичи заметил цепкий взгляд Рина в начале дня. В прочем, едва ли его это волновало — приятная махровая ткань грела и вкусно пахла. Несмотря на недосып и усталость, всё больше паразитирующие в организме, настроение с самого утра держится ближе к «хорошо», чем к «как обычно пиздец». Ночные обещания вперемешку с поцелуями и подколами, предвкушение перед предстоящей действительно первой тренировкой, переглядки с Рином и ещё более прилипчивый Бачира — тому посредники. Повисший на плечах Йоичи Мегуру, кстати, тоже ловит взгляды Итоши с переднего ряда. Не самые одобрительные. Три урока позади, история следующим — им с Бачирой презентовать проект. Исаги нервничает довольно явно, причём сам не знает, почему. Сегодня в целом весь день проходит в возбуждённом состоянии. — Чего это с тобой, Исаги? Волнуешься? — то самое ехидство без капли издёвки — это умение Йоичи встречал только у Мегуру. Исаги тем временем ёрзает на стуле, складывая в непонятные фигуры фантик от подаренной другом конфеты. Десять минут до конца перемены. — Немного. Я отойду не надолго.

«Мой Бог — это завтра, мой Бог — это смелость

Сказать: «Ты нужна мне, пока ты здесь»

В уборной пусто, везёт. Йоичи споласкивает холодной водой лицо, ерошит волосы на затылке, пытаясь подуспокоиться. Дверь скрипит совсем тихо. — Какой-то ты сегодня расклеившийся для переписывания собственной жизни, ничтожество, — знакомый голос, неожиданно. — Рин? Опять обзываешься, — Исаги вскидывает голову, встряхивая мокрой чёлкой. Снова зелёные-зелёные глаза с выраженными нижними ресницами, длинная чёлка на бок, чуть нахмуренные тонкие брови и псевдо-презрительно наморщенный нос. Йоичи как-то облегчённо выдыхает, разглядывая Итоши впервые так близко в рубашке с момента «знакомства». Полюбившееся чувство комфорта пробивается мягкой улыбкой. — Прекращай вести себя так, и я, может быть, перестану. Что с тобой, а, Йоичи? — Исаги бы не поверил в настолько нежное выражение у Рина, не будь свежи воспоминания с ночи. Итоши подходит ближе, двигая Йоичи к стене, но расстояние в метр сохраняет. Не давит и даёт свободу выбора, лишь направляет — как делал все прошедшие пол месяца. И Исаги выбирает: сам в шаг преодолевает злополучный метр, обвивает руками крепкую спину, вжимается в тёплое тело, зарываясь лицом в воротник рубашки. Идеальная разница в росте. Горячие ладони обнимают в ответ, Рин одной рукой прижимает меж лопаток, второй поглаживая влажные пряди на затылке. Оба дышат глубоко, отдыхают. — Ты всегда яблоками пахнешь? — Йоичи ведет холодным кончиком носа по уязвимой сейчас шее. Жмётся ещё ближе. Рин мелко дёргается, дрожит. — Перестань, придурок, щекотно, — шёпот в макушку. — И нахрена голову мочил? Только попробуй заболеть сейчас, Исаги, — после паузы. Смешок Йоичи тонет в плече Итоши. — Мне даже нравится твоя агрессивная забота, — снова возвращается к шее, — и не перестану. Кусает, отодвигая ворот. — Блять, Йоичи, ты хера творишь?! Рин дёргается, вырывается, но Исаги держит крепко. Тренировки даром не прошли, ха. — Мечу. — М? — глухое смерившееся мычание. — Считай это заключением вчерашней сделки. Я в твоей одежде, ты — с моим следом, — урчит довольно и целует цветное место укуса. Рин неопределённо полу-стонет. Йоичи целует ещё раз. — У тебя ужасные замашки, — шипит недовольно, но новых попыток оторваться не предпринимает, сам подставляясь под влажные губы. — Тебе нравится, — довольно донельзя, с широченной улыбкой. — Мм. Исаги снова ёрзает в объятиях, всем существом стараясь быть ближе. Ему тепло-тепло-тепло и этот приятный-приятный солнечный шар внутри сжигает всю горечь к черту. В руках Рина, в его запахе, все-все сегодняшние переживания кажутся такими мелкими и незначительными. Йоичи верит — именно Рин поможет ему выбраться, полностью смириться и заново зажить. Именно с ним Исаги видит себя в следующий раз в гостях у мамы с папой, и слёзы там жечь не будут, и осень растеряет мертвячий холод в зелени спокойных глаз. Они знакомы меньше месяца, чуть не переломали друг друга едва завидев — плевать-плевать-плевать. Какая, блять, разница, если Йоичи чувствует себя так? Исаги верит в их обещание и верит в своё возвращение в спорт. Трудно будет — обязательно, придётся ли полностью перелопатить свою личность, приевшуюся за два года — несомненно. Но Итоши Рин рядом. Рин видит метания Йоичи в своих руках, гладит по спине успокаивающе и прижимается губами к макушке. Спасибо тебе, Саэ, что забрал с собой и дал возможность встретить его. Что уговорил придти тогда на стадион, самолично вручив ключи. Рин чувствует влагу на плече, вздыхает. Снова он плачет. Мягко поднимает голову Исаги за подбородок — щёки и правда мокрые. Йоичи дуется смешно, хочет спрятаться обратно, но Итоши не даёт. — Э-эй! — возмущение тонет в поцелуе. Мягкие столкновения губ, уже более уверенные, чем в самый первый раз. Исаги плачет сильнее, хлюпает, соль оседает на кончике языка у обоих. Рин отрывается, гладит пальцами скулу, сцеловывает слёзы с щёк. Стоит чуть отодвинуться: и вот он, Йоичи, с дрожащими губами, заломом меж бровей и яркими глазами, синими-синими, столь открыто-доверительными, что Рин чувствует, как отчаянно краснеет. Проклятье. Исаги птенцом склоняет голову в бок, оглядывая...такого Рина. — Выглядишь так, будто выиграл Кубок Мира, — Йоичи шмыгает. Должно было звучать насмешливо. Но Рин вдруг выдыхает слишком обречённо. — Почти так и есть. Дикое смущение и новую порцию эмоциональных полу-рыданий Йоичи прячет в чужом плече. Блять, нельзя испытывать столько за раз. Рин снова гладит по спине. — Ну, тебе лучше, м? Глухое шмыганье. — Ни капли. — Попизди. Слабый удар в плечо — ответный щелбан, не менее показушный. — Давай прогуляем, Рин, всё равно опоздали. Новый щелбан уже сильнее, Исаги что-то обиженно пискает, но остаётся на месте. — А как же друг твой? Он явно доволен не останется. — Если ты про Мегуру, то он поймёт. — Ты зовёшь его по имени. — Тебя тоже, не ревнуй. — Я не ревную. — Попизди.

***

«Мой Бог — это люди, мой Бог — это люди

Мой Бог — это люди, в которых свет»

Ребёнок: «Можешь за мной не заезжать, я у Итоши, на стадион придём вместе» Эго-сан: «Шансов залететь у вас обоих по нулям, но про защиту всё равно не забывайте.» Йоичи, краснющий и сжавшийся в комок; Рин, свалившийся с дивана и громко хохочущий уже на полу; фильм про Шерлока на фоне и телефон, отлетевший в другой конец комнаты. За окном почти аномально тёплый октябрь с яркими листьями, в груди — жар, комфорт и предвкушение вечера, проведённого на тренировке. А под боком тёплый, родной Рин. Жизнь совсем скоро перевернётся.