Границы дозволенного

***

Комната тонула в сумерках. Золотистый свет заката пробивался сквозь шторы, окрашивая стены в тёплые медовые тона и растягивая длинные причудливые тени на полу. Ёшики листал ленту в телефоне, полулёжа на кровати, пока Хикару, устроившись в ногах, был увлечён чтением манги. В воздухе висела уютная, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и редкими щелчками экрана. Это спокойствие было таким комфортным, что Ёшики почти физически чувствовал тепло. Внезапно Хикару отложил книгу, потянулся и его суставы громко хрустнули. — Сюжет предсказуемый, — проворчал он, облокотившись на стену и уставившись в потолок. — Главный герой слишком долго тушуется. Если бы я был на его месте, я бы уже давно признался во всём. Ёшики фыркнул, делая вид, что поглощён лентой в телефоне, хотя взгляд его уже давно скользил по словам, не вникая в смысл. Всё его внимание было приковано к теплу в ногах, исходящему от Хикару. — Тебе легко говорить. А ты попробуй скажи это, оказавшись в его ситуации. Не у всех хватает духу шагать в неизвестность, становиться уязвимым перед другим человеком, ведь это риск стать отвергнутым. — Мне кажется, я уже оказывался в похожей ситуации. Тогда с тобой, — парировал Хикару, его взгляд стал пристальным, а в голосе послышалась ухмылка. — Я сразу признался, что ты мне нравишься, как только это понял сам. Без всяких там десяти томов внутренних монологов. — Ну, не десять там томов… Видимо, тебе совсем не ведомы сомнения, да? Хикару задумался на секунду, его палец принялся вырисовывать невидимые узоры на ткани покрывала. — Не знаю. Но тогда я точно не сомневался. Может, боялся твоей реакции… И, может, того, что я многое не понимаю в этих человеческих чувствах так, как ты. — Хикару выдохнул, — Знаешь, оно как-то само происходит. Я просто понимаю, что хочу этого — и делаю. А ты, Ёшики… Ты сомневался тогда? — Я… — Ёшики замолчал, отводя взгляд, и тёплый румянец залил его щёки. — Я скорее был сражён наповал твоей неожиданностью и прямотой. В особенности от твоих… предшествующих действий. Хикару рассмеялся тихим бархатным смехом. — Ты так смущаешься вспоминая об этом, будто всех поцелуев после у нас и не было, — его взгляд стал томным и колким одновременно. — Я не виноват, что твои губы были такими… аппетитными. Да и сейчас, кстати, ничуть не хуже. Ёшики фыркнул пытаясь сохранить серьёзность, но предательская улыбка ломала весь образ. — Прекрати. — А что? Они будто были созданы для… — Хикару! — …для того, чтобы я их целовал. Что? Я должен был сказать что-то другое? Ёшики толкнул Хикару ногой в бок. — Хах, ладно, ладно… Может, мне и не ведомы сомнения, зато мне ведомо чувство голода, — Хикару развернулся к старшему и уткнулся холодным носом в его колено, заставив того вздрогнуть. — А я голоден. — Можешь доесть остатки удона, — старший лениво повернул голову в сторону двери. — Я не про еду. Мой голод удоном не утолить. Он приподнялся, и его белые пряди упали на лоб, почти скрывая взгляд. Но Ёшики успел увидеть в его глазах тот самый опасный, игривый блеск, который он знал слишком хорошо — блеск, предвещавший либо невероятную глупость, либо нечто прекрасное. — Хикару? — неуверенно произнёс Ёшики, но было уже поздно. Хикару стремительно двинулся вперёд, с грацией большой кошки, и в следующий момент мир опрокинулся в одно мгновение. Ёшики уже лежал на спине, прижатый к матрасу, а Хикару устроился у него на бёдрах, уверенно оседлав его. Неожиданный, но ощутимый вес другого тела пригвоздил Ёшики к кровати, и от этого внезапного чувства заключения, смешанного с чем-то желанным, по его коже стремительно разлился сковывающий жар. — Вот так лучше, — удовлетворённо произнёс Хикару, нависая над ним, блокируя своим силуэтом весь остальной мир. — Ты сошёл с ума? — попытался вырваться Ёшики, но его протест уже тонул в зарождающемся смехе, который подкатывал к горлу. Хикару приблизился к его плечу, его дыхание обожгло кожу, и он легонько, по-кошачьи, укусил его через тонкую ткань рубашки. — Ам! — Хикару отпрянул, с деланной задумчивостью. — Вроде бы сыт. Но что-то не то. Парни залились смехом, и это был единственный звук, который имел право существовать в этой комнате. Их пальцы, ещё секунду назад пытавшиеся оттолкнуть друг друга, вдруг замедлили движение. Шутливая борьба сменилась нерешительным прикосновением, а затем — спокойным, уверенным переплетением. Смех стих, сменившись оглушительной тишиной, наполненной лишь дыханием. Хикару замер, глядя в его глаза, и всё озорное вдруг ушло из его позы, сменившись сосредоточенной, почти нежной серьёзностью и предвкушением. Воздух между ними наэлектризовался, стал густым и сладким, как мёд. Но внезапно, внутри что-то надломилось. — Теперь ты полностью мой, — прошептал он, и в его низком, бархатном голосе не было ни намёка на шутку. Его взгляд, потяжелел и скользнул по губам Ёшики. Он медленно, почти невыносимо медленно, стал приближаться. Это движение было неестественно плавным, хищным, лишённым привычной хулиганской стремительности. Он не давал возможности отстраниться — он гипнотизировал. Ёшики застыл, завороженный этим внезапным преображением, этим тихим, всепоглощающим вниманием, которое будоражило куда сильнее любой шалости. *Мой. Мой. Мой. Мой. Мой.* Все чувства Хикару тонули в нарастающем гуле одержимости. Они становились едва различимыми, как далёкие огни под толщей воды. *Мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой* — Мгх… Ай! — резко, словно от удара током, Хикару отстранился. Его пальцы судорожно впились в недавно заживший шрам на шее — то место, по которому не так давно прошлась старая катана. Боль была острой, пронзительной, и на секунду она прорезала тот транс, в который он сам же себя и погрузил. В его глазах мелькнуло смятение, будто он только что очнулся ото сна. — Эй, ты в порядке? — голос Ёшики прозвучал встревоженно. Он прикоснулся к нему рукой. — Шея снова болит? Хикару медленно выдохнул, разжимая пальцы. Он моргнул, и взгляд его снова стал ясным, привычным, хотя и усталым. — А? Нет, всё в норме, — он потёр шею, пытаясь снять остаточное напряжение. — Просто… кольнуло немного. Младший отвел глаза, не в силах выдержать полный беспокойства взгляд Ёшики. Непонятное чувство сковало его горло, а затем резко отпустило. *Что это было?* — Ты сегодня какой-то весь день тихий, — осторожно, почти неслышно, прошептал Ёшики, проводя большим пальцем по его костяшкам, пытаясь этим жестом вернуть его к себе, в безопасную реальность. — Просто много думаю, — голос Хикару прозвучал приглушённо. Он посмотрел на Ёшики, проводя взглядом по тёмным волосам, раскиданным на подушке. Затем медленно приблизился и прикоснулся рукой к его лицу, чтобы убрать одну прядь со лба и завести её за ухо. Хикару наклонился и мягко, с лёгкой дрожью, прикоснулся губами ко лбу Ёшики, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно для обычной нежности. Отстранившись, он встретился с серыми глазами. Такими ясными и чистыми. Взгляд Хикару скользнул ниже, к его губам — обветренным, чуть приоткрытым от удивления. Как же ему нравилось их целовать, сминать и кусать. Чувствовать, как они поддаются под его напором и отвечают. Он осторожно наклонился снова, и их дыхание смешалось. Губы нашли друг друга — сначала мягко, почти несмело, как будто в первый раз, а затем более уверенно. — И о чём? — успел выдохнуть Ёшики, прерывая поцелуй лишь на мгновение, чтобы коснуться его лба своим. — О чём ты думаешь? — О тебе. Постоянно. Через мгновение нежность сменилась жаром. Хикару глубже впутал пальцы в тёмные волосы Ёшики, притягиваясь ближе. Их дыхание стало прерывистым и громким в тишине комнаты. Языки переплелись в неторопливом, но настойчивом танце, а шумные выдохи сменились сдавленными, довольными стонами. — Я тоже… думаю о тебе, — вымучил Ёшики между поцелуем. Он откинул голову назад, обнажая горло, когда губы Хикару спустились к его шее, оставляя на коже влажные, горячие следы. — Хикару… — выдохнул он. Пальцы младшего дрожащей рукой начали расстёгивать пуговицы его рубашки. — Шшш, — послышался хриплый, нежный шёпот у самого уха. — Просто доверься мне. Он раздвинул полы рубашки, и тёплая кожа Ёшики оказалась обнажённой под прикосновением прохладного воздуха и ещё более прохладными ладонями Хикару. Тот замер, заворожённо глядя на вздымающуюся грудь. Затем, почти лихорадочно, расстегнул пуговицы на своей собственной рубашке. Его ладонь легла на учащённо-бьющееся сердце Ёшики, а другой рукой он прижал ладонь старшего к своей груди — туда, где под кожей отзывалось эхом что-то глубокое и ритмичное. — Чувствуешь? — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Они бьются в унисон. Твоё сердце… и то, что стучит вместо моего. Щёки Ёшики пылали. Он прикрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям. Под его ладонью, прижатой к груди Хикару, что-то мощно и неровно пульсировало, вторило бешеному ритму его собственного сердца. — Это потому что ты со мной, — выдохнул он, чувствуя, как от этого признания по спине бегут мурашки. — Оно бьётся так только с тобой, — голос Хикару прозвучал низко. Он снова прильнул к его губам, и этот поцелуй был уже не нежным, а жадным, властным, выдыхающим в него всё своё желание. Ёшики в ответ сильно сжал пальцы в его белых волосах, не в силах отпустить. Отчего Хикару томно выдохнул прямо в его губы. По телу пробежала мелкая дрожь. Прохладные руки скользнули вниз, по бокам, с точностью очерчивая каждую выступающую дугу рёбер, каждый изгиб. — Ты весь горишь, — прошептал он, разрывая поцелуй, чтобы провести губами по линии челюсти Ёшики. Его дыхание обжигало кожу. — Значит, вот как ты реагируешь на меня. На мои касания. Ёшики удовлетворенно замычал. Прохладная ладонь скользнула от рёбер до низа живота. Ёшики издал сдавленный, совершенно непроизвольный стон, от которого тут же зажмурился. Хикару замер на мгновение, а затем из его груди вырвался довольный смешок. Ёшики попытался закрыть лицо ладонями, но Хикару не позволил, мягко, но неумолимо прижимая его запястья к матрасу. — Тише, — голос прозвучал ласково, но с хищной ноткой на дне. — Не прячься. Мне нравится слышать тебя. Нравится знать, что это я заставляю тебя терять контроль. Его губы снова нашли шею, но теперь движения стали целеустремлёнными, изучающими. Он будто составлял схему самых уязвимых точек, мест, от которых дыхание старшего срывалось в пропасть. Он спускался ниже, очерчивая контуры ключиц, выцеловывая каждый сантиметр. — Хикару… пожалуйста… — это прозвучало не как протест, а как мольба, когда пальцы младшего впились в мягкую кожу над застёжкой брюк. — Пожалуйста, что? — прошептал он в основание его горла, заставляя Ёшики вздрогнуть всем телом. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. И я это сделаю. Но Ёшики не мог вымолвить ни слова. Весь его мир сузился до прикосновений Хикару. — Я хочу… — Ёшики закусил губу, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. — М? — Хикару не отрывался от его кожи. — Я… я… — он спешно выдохнул, — Лучше скажи, чего хочешь ты сам. Младший замер, встретившись с ним взглядом. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас были томными и расслабленными. От одного такого взгляда у Ёшики напрочь сбивалось дыхание. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, Ёшики. Это всё, что мне нужно, — он прикоснулся губами к его уху, и от этих слов по коже Ёшики побежали тысячи иголочек. — Ещё раз… — он прикрыл тыльной стороной ладони глаза, закусывая губу до боли. — Скажи это ещё раз. Хикару тихо рассмеялся, низкий звук завибрировал у него в груди. Он приблизился ещё теснее, нависая всем телом. — Ёшики… А, Ёшики… — каждый шёпот сопровождался поцелуем в шею, в ключицу. — Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо. Скажи, тебе ведь хорошо со мной? Мм? Ёшики? Его сладостный шёпот рассыпался мелкой дрожью по коже. Хикару скользнул ниже, и его губы обожгли сосок старшего влажным жаром, заставив того выгнуться. — Д-да… — вырвалось у Ёшики, прерывисто и беззащитно. — Мг-ах-х… Довольный тихим стоном, Хикару не остановился. Его влажные и жаркие губы, принялись исследовать каждый сантиметр кожи, спускаясь всё ниже по трепещущему животу. Каждое прикосновение было медленным, намеренным, словно он заучивал на ощупь карту этого тела. Ёшики таял под его ладонями и губами, как воск под пламенем свечи. Его собственные пальцы впились в простыни, сознание уплывало, растворяясь в водовороте ощущений. Он чувствовал лишь прохладу воздуха на влажной от поцелуев коже, тяжёлое дыхание Хикару и тот нарастающий, сладостный комок напряжения глубоко внизу живота. Он уже был на грани, готовый сорваться в пропасть, как вдруг Хикару снова поднялся к его лицу. Его глаза затуманенные наслаждением, были полны немого вопроса. Ёшики, не в силах выдержать этот взгляд, притянул его к себе, жадно прижавшись губами к его губам, отвечая без слов. И этот поцелуй был не взрывом, а падением в бездну. Он был не требовательным, а утоляющим жажду. В нём не было спешки, лишь бесконечное вкушение друг друга: вкус соли на коже, сладость арбуза, терпкость чего-то бесконечно родного. Их языки не сталкивались, а переплетались в ленивом танце, где ведомый и ведущий постоянно менялись местами. Это было похоже на то, как тёплое море медленно и ласково накатывает на песок, отступает, чтобы снова вернуться — каждый раз чуть настойчивее, чуть глубже, забирая с собой частичку берега. Дыхание смешалось в единый, согретый изнутри поток. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до шелковистого жара кожи, до стука сердца, который отдавался где-то в висках общим ритмом. Это было похоже на безмолвное возвращение домой — туда, где не нужны слова, где каждый вздох, каждое движение века понятно без перевода. Эта неподдельная нежность на секунду затмила всё. Но именно в этот момент, в самой глубине поцелуя, что-то переломилось. Мягкость внезапно испарилась, сменившись чем-то ненасытным и отчаянным. Ласковые, почти благоговейные прикосновения Хикару стали резче, требовательнее. Его дыхание стало срываться на хрип. В поцелуе чувствовалась непривычная грубость. Его руки, лишь мгновение назад нежно исследующие, теперь почти царапали кожу, скользя по телу Ёшики и оставляя за собой не мурашки, а жгучие полосы. В его ласках появилась странная, звериная неуклюжесть, будто он забыл, как управлять своими конечностями. — Хикару…? — имя сорвалось с губ Ёшики шёпотом прямо в поцелуй, в котором было нарастающее непонимание. Внезапно губы младшего прижались к его шее — сначала привычно нежно, но почти сразу же давление стало нарастать, становясь жёстким и требовательным. Ёшики почувствовал, как стиснулись зубы на его коже. — Эй, легче… — попытался он протестовать, но Хикару, казалось, оглох. Его остекленевшие глаза изредка смотрели куда-то сквозь Ёшики. И в их глубине мерцало что-то опасное. *Он мой. Он мой. Он мой. Он мой.* Что-то холодное и жидкое, коснулось кожи Ёшики у плеча. Оно растеклось по руке и знакомый ранее ужас пронзил его до костей. «Почему он снова это делает? Что с ним?» — панически застучало в висках. В следующее мгновение острые зубы с силой впились в ключицу до кости, вырывая у Ёшики не крик, а короткий, перехваченный всхлип. Но боль была не главной. Ужасным было то, что он увидел снова: левый глаз Хикару залился алым свечением, а плоть на половине лица привычно поплыла в сторону, как радужная плёнка на воде, искажаясь и переливаясь. Всё это сияющее месиво неестественно мерцало. Оно обвилось вокруг шеи липкой лентой. Нежность и любовь в глазах Хикару умерли, сменившись пустотой, а затем — чужим, хищным голодом. — Хикару, стоп! — голос Ёшики сорвался на визгливую, беспомощную ноту. Он упёрся ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но тело под ним стало тяжёлым и неподвижным, как каменная глыба. Нечто не просто не двигалось — оно давило, вытесняя собой воздух, свет, саму реальность. Пальцы Хикару, ещё недавно ласковые, впились ему в бок с такой грубостью, что Ёшики почувствовал, как под кожей вспыхивает огнём каждый задетый сантиметр. Воздух с силой вышел из его лёгких коротким, болезненным «хффф». — Хикару, мне больно!!! — его голос дрогнул, полный слёз, которые ещё не успели хлынуть. В ответ на искажённом лице младшего расползлась чужая, бездушная улыбка, которая заставила осознать, что он больше не реагирует на него. Она была широкой и неестественной. Полной противоположностью той сияющей, солнечной улыбке, от которой у Ёшики замирало сердце. Та улыбка заставляла глаза Хикару превращаться в милые, узкие полумесяцы, но то, что смотрело на него сейчас — вызывало жуткий страх и полную уязвимость. И тогда он почувствовал, как склизкая субстанция сильнее сдавила его горло и поползла к уголку рта, пытаясь просочиться в его собственный рот. *Мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой мой* Ёшики судорожно затряс головой, пытаясь вырваться из леденящих объятий кошмара. Его рот кое-как ловил воздух короткими, прерывистыми глотками, но этого было недостаточно, чтобы заполнить лёгкие. Мир сузился. Сжался до этого скользкого прикосновения. До красного глаза, который стал почти единым с этой субстанцией. И до ужасной, не принадлежащей Хикару ухмылки. Улыбки, сияющей безумием. Глаза закатились. «Значит, так я умру?…» Страх начал отступать, в руках исчезли силы. Ёшики больше не сопротивлялся. Его тело обмякло, смирившись с леденящей тяжестью, пригвождающей к кровати всё сильнее. Сознание поплыло, края зрения начали темнеть, затягиваясь пеленой. И в этой звенящей предсмертной тишине, угасающего сознания сработал инстинкт — слепая, животная воля к жизни. Он заставил Ёшики изо всех сил напрячься, чтобы предпринять последнюю безнадёжную попытку вернуть себе того, кого он только что знал. Того, к кому даже сейчас, сквозь боль и страх, продолжал испытывать тёплые чувства. — ХВАТИТ!!! — крик вырвался из самой глубины его души. В нём не было ничего кроме чистой животной паники и отчаянной мольбы. Он почувствовал, как скользкая субстанция, просочившаяся в его рот, внезапно дрогнула. Яркие цвета на мгновение погасли, будто кто-то выключил свет изнутри. Давление вокруг шеи ослабло. Ёшики хрипло задышал. Из глубины горла Хикару вырвался сдавленный, надрывный звук — не монстра, а человеческий стон, полный ужаса. Тот самый красный глаз замигал, бешено возвращая всё своё существо обратно. Это нечто также устремилось и к шраму на шее — тому самому, роковому месту, — жадно втягиваясь в него, пока окончательно не исчезло. Пальцы, впившиеся в бок Ёшики мёртвой хваткой, внезапно ослабели, словно из них ушла вся сила. — Ёши... — его голос дрогнул на этом единственном слоге. Он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их — эти руки, что только что причиняли неимоверную боль. Огонь в его глазах погас, сменившись пустотой, а затем — медленным, ужасным прозрением. Его взгляд скользнул по тёмному следу зубов на ключице Ёшики, из которого выступала кровь. По алым полосам на его боку, где чётко отпечатались пальцы. По его дрожащим, беспомощно поднятым рукам, которые пытались прикрыть лицо боли. — Что я… что я наделал? Он отпрянул, словно обжёгшись о саму реальность происходящего. Его движение было резким, отчаянным — будто он пытался убежать не из комнаты, а от самого себя. От чудовища, которым он являлся. — Я что... снова сделал это с тобой?! Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет… Хикару вжался спиной в стену, недалеко от кровати. Как загнанный зверь он медленно скатился вниз. Его пальцы судорожно впились в кожу на шее, будто он пытался физически вдавить ту сущность обратно, чтобы удержать её. Воздух в комнате стал тяжёлым от немого крика и едкого запаха страха. Другой ладонью он прикрыл себе рот. Из глаз потекли слёзы, пока он смотрел на Ёшики. Тот всё ещё прерывисто и часто дышал, а затем он медленно перевернулся на бок, спиной к младшему. Сжав челюсти, Ёшики пытался утихомирить наступающую истерику. Но слёзы были неподвластны его контролю. Тишина в комнате была оглушительной. Она давила на уши, как после взрыва. Несколько минут молчания тянулись, кажется, вечность. Ёшики слушал собственное сердце и тихие всхлипы недалеко. Стук в груди постепенно выравнивался, ритм паники сменялся глухими, ровными ударами. Каждый вдох всё ещё обжигал лёгкие, но уже не казался последним. Он чувствовал леденящую пустоту. Глубокую сквозную рану у себя в груди. Туда ушла вся радостная лёгкость, которая была несколько минут назад. Его тело, совсем недавно бывшее источником удовольствия, теперь было картой боли. Это было не предательство. Хикару его не предавал. Это было хуже — проявление его настоящей сути. То, кем он всегда был и всегда будет. И как бы сильно они не дорожили друг другом — один из них всегда будет монстром. Доверие и любовь оказались тем фитилём, что подожгли порох. Ёшики сделал глубокий, прерывистый вдох и с трудом приподнялся на локте. Боль пронзила бок, и он тихо зашипел, зажмурившись. Он медленно, будто проверяя, на месте ли кости, попытался приподняться. Его взгляд упал на Хикару, сжавшегося в комок у стены. Тот уже не смотрел на него. Он уткнулся лбом в колени, а его плечи время от времени вздрагивали от беззвучных, подавленных рыданий. И этот вид — вид такого же, если не большего, страдания — странным образом начал прочищать туман в голове Ёшики. Это был не монстр. Это был Хикару. Напуганный, сломленный, ненавидящий себя Хикару. За ту жажду, что была его природой, которую он, ослабленный, больше не мог сдерживать. — Эй, — его голос прозвучал хрипло и тихо. Ёшики осторожно сел напротив него. Хикару вздрогнул, но не поднял головы, лишь сильнее вжался в стену, словно пытаясь в ней раствориться. Его конечности задрожали. — Хикару, — Ёшики повторил немного громче, заставляя себя говорить сквозь ком в горле. — Посмотри на меня. Прошло ещё несколько томительных секунд, прежде чем Хикару медленно, с невероятным усилием поднял голову. Его лицо было залито слезами, глаза распухли и покраснели, в них читался такой всепоглощающий ужас и стыд, что у Ёшики на мгновение перехватило дыхание. Его взгляд был направлен в сторону. Он не мог поднять глаза на Ёшики. На то, что сотворил с ним. — Я… Я-я не могу… Я не могу больше это контролировать… — он взвыл как раненый зверь и вжал ладони в лицо, продолжая говорить сквозь истерику. — Я… я причиняю тебе боль… П-постоянно!!! — вскрикнул он, — Я-я не… я ненавижу себя. — Хикару, посмотри на меня. — Мне нужно… мне нужно уйти, — его голос сорвался, — Пока я снова… снова не поглотил тебя. Пока снова не сделал тебе больно. Пока ты не умер из-за меня. Хикару попытался приподняться на дрожащих ногах, но Ёшики остановил его, схватив ладонями его лицо и заставив смотреть на себя. — Посмотри же на меня. Ладони Ёшики на щеках были тёплыми — живыми и настоящими, даже после того ужасного прикосновения. Хикару попытался вырваться, отвести взгляд, но хватка была твёрдой, не позволяющей убежать. Не от него, а от себя. — Видишь? — тихо спросил он, глядя прямо в залитые слезами глаза. — Я здесь. Я жив. — К-как ты можешь… — голос Хикару сорвался в полувздохе, полный непонимания и отчаяния. — Как ты можешь смотреть на меня?! После всего, что я сделал с тобой?! Как ты можешь меня касаться?! Я чудовище!! Почему ты этого не видишь?! Я настоящий монстр, который питается светом, который уничтожает всё, чем дорожит! Ты должен ненавидеть меня! Ты должен бежать от меня как можно дальше! Только это теперь имеет смысл! Ты долж… Губы Ёшики накрыли его. Мягко, но решительно, затыкая этот бесконечный поток самоуничижения, который он больше не мог слушать. Это было невыносимо. И он сам прекрасно всё осознавал. Осознавал, что целовать его сейчас, после всего, — рискованное и безумное решение. Осознавал, что Хикару опасен как никогда. Но всё его естество кричало, что это единственный верный ответ. Его любовь к Хикару давно перестала быть просто чувством — она стала рефлексом, вторым дыханием, без которого Ёшики бы не смог существовать. Она была сильнее любого инстинкта самосохранения. Она не требовала выбора, не взвешивала риски. Она просто была — безусловная и безрассудная. Поцелуй был коротким, но говорящим больше тысячи слов. Ёшики отстранился, продолжая держать его лицо в своих ладонях. — Я обещал тебе, — его голос звучал спокойно и уверенно, без тени сомнения. — Я обещал, что буду с тобой до конца. Даже если что-то во мне сломается. Даже если произойдёт что-то непоправимое. Я разделю эту ношу с тобой. Позволишь ты мне или нет — это не важно. Это мой выбор. И я осознаю его. Мы в одной лодке, Хикару. И если нам суждено утонуть — то только вместе. Хикару замер. Его широко распахнутые глаза, ещё полные слёз, смотрели на Ёшики с немым потрясением. В них отражалась целая буря — неверие, страх, остатки паники, а под ними — крошечная, слабая искра чего-то, что не смело даже быть надеждой. Он пытался найти в глазах Ёшики ложь, страх, отвращение — но находил лишь усталость, боль, нежность и ту самую стальную решимость, которая была сильнее любого страха.