Побочный эффект

Воздух в лаборатории был густым и сладковатым от испарений зелий. Он прилипал к коже, смешивался с запахом старинных книг и сушеных компонентов. Гермиона Грейнджер, склонившись над мраморной столешницей, тщательно измельчала в ступе корень мандрагоры, стараясь добиться идеально однородной консистенции. Рядом, в таком же напряженном молчании, работал Драко Малфой. Его длинные пальцы с неожиданной ловкостью управлялись с пипеткой, отмеряя капли настойки беладонны в колбу с дымящейся фиолетовой жидкостью. Их было всего двое в этой просторной, залитой вечерним солнцем лаборатории. После войны многое изменилось. Враги стали коллегами. Острые шутки сменились сухим профессиональным отношением. Они были двумя лучшими зельеварами своего поколения, и грант на создание новых эликсиров заставил их забыть о прошлых обидах ради науки. — Как продвигается твой антидот от ожогов пламенем саламандры? —нарушил тишину Драко, не отрывая глаз от своей колбы. — Медленно, — вздохнула Гермиона, откладывая ступку. — Стабилизатор не связывается с основой. Думаю, проблема в температуре варки. Она потянулась к своей кружке с остывшим чаем, стоявшей на дальнем конце стола, рядом с несколькими склянками с нейтральными, по ее мнению, растворами для калибровки pH-метра. Ее пальцы обхватили теплую керамику, она отпила большой глоток, чтобы смочить пересохшее от духоты горло. И тут же замерла. Вкус был не тот. Не травяной и цветочный, как у ее чая, а терпкий, с металлическим привкусом и странным, пьянящим послевкусием граната и темного шоколада. Она опустила взгляд на кружку, и леденящий ужас пополз по ее спине. Рядом с ней стояла абсолютно идентичная кружка Драко, а между ними — небольшая, почти пустая склянка с розоватым перламутровым отливом. —О, нет… — прошептала она, чувствуя, как по телу разливается волна жара, совершенно не связанная со страхом. Драко поднял голову, уловив ее напряжение. Его глаза сузились, он посмотрел на кружку в ее руке, потом на пустую склянку. Его лицо, обычно бесстрастное, выразило мгновенную панику, которая тут же сменилась глубоким, животным интересом. —Грейнджер… Ты что, выпила это? — его голос стал низким, почти сиплым. —Я… я нечаянно… Драко, что это было? — ее собственный голос прозвучал слабо и сдавленно. Жар нарастал, превращаясь в невыносимый внутренний зуд. Ткань ее рабочего халата и легкого платья под ним внезапно показалась ей грубой и невыносимо колючей. Она провела рукой по шее, чувствуя, как учащается пульс. —Сильнейший афродизиак собственного производства, — медленно произнес он, откладывая пипетку. Он не приближался, но его серые глаза, темные и расширенные, скользили по ней, будто видя ее впервые. — Экспериментальный. Я как раз собирался его тестировать на стабильность… В одной капле концентрата достаточно, чтобы свалить с ног гиппогрифа. Внутри нее что-то взорвалось. Мысли спутались, уступив место первичным потребностям. Она смотрела на него — на его высокую, подтянутую фигуру, на узкие бедра в идеально сидящих черных брюках, на прядь белокурых волос, упавшую на лоб. Ей вдруг безумно захотелось вдохнуть его запах — дорогого мыла, свежей мяты и чего-то неуловимого, чисто мужского, чисто Малфоевского. —Мне… мне очень плохо, — она сглотнула, чувствуя, как влага предательски собирается между ног. Ее клитор пульсировал в такт бешеному сердцебиению. — Жарко… Она сорвала с себя халат, он упал на пол бесформенной грудой. Под ним было легкое хлопковое платье, и теперь она чувствовала, как ее соски затвердели и болезненно налились, упираясь в ткань. Она хотела, чтобы он посмотрел на них. Хотела, чтобы он прикоснулся. Драко сделал шаг вперед. Сомнения и условности рушились под натиском ее разверзшейся перед ним наготы желания. Он видел, как она пылает, видел расширенные зрачки, слышал ее прерывистое дыхание. И он был всего лишь мужчиной. Мужчиной, который всегда ее хотел, ненавидя и восхищаясь одновременно. —Он сделает тебя очень… восприимчивой, Грейнджер, — его голос стал бархатным, соблазняющим. Он подошел совсем близко, не прикасаясь. — Ты будешь хотеть всего. И сразу. Твое тело будет умолять о прикосновениях. О моих прикосновениях. Она кивнула, не в силах вымолвить и слова. Ее руки сами потянулись к нему, вцепились в складки его дорогой рубашки, притягивая его к себе. Их тела соприкоснулись. Она потерлась о его бедро, и тихий, сдавленный стон вырвался из ее груди. Этого легкого трения было достаточно, чтобы по ее позвоночнику пробежала судорога почти оргазма. —Пожалуйста… — это было не слово, а стон, полный отчаяния и жажды. Это «пожалуйста» стало для него тем разрешением, какое ему было нужно. Сомнительное согласие? Да. Но согласие. Его руки опустились на ее талию, властные и уверенные. Он прижал ее к столешнице, отодвинув ступку и склянки. Холод мрамора обжег ее горячую кожу через тонкую ткань платья. —Скажи, чего ты хочешь, Гермиона, — прошептал он у самого ее уха, его губы едва касались мочки. Его дыхание обжигало. — Скажи это громко. Я хочу это услышать. Она зажмурилась, ее бедра непроизвольно двигались, ища трения. —Я… я не знаю… Просто сделай что-нибудь… —Нет, — он отстранился, заставляя ее скучать по его теплу. — Ты умнейшая ведьма своего поколения. Ты точно знаешь, чего хочет твое тело. Скажи. Или я развернусь и уйду, и ты проведешь ближайшие три часа, долбя свою узкую, тугую киску кулаком в туалетной кабинке, пытаясь унять этот зуд. Угроза была настолько откровенной и унизительной, что от нее перехватило дыхание. И от этого стало еще жарче. —Прикоснись ко мне… — выдавила она. —Где? — его пальцы скользнули по ее талии, едва касаясь, сводя с ума. —Везде… Мое тело… Моя грудь… Одним резким движением он задрал подол ее платья, обнажив ее до пояса. Она была в простых хлопковых трусиках, и темное пятно влаги уже проступило на ткани. Он провел пальцем по этому влажному пятну, и она взвыла, ее ноги подкосились. —Вот здесь ты хочешь моих прикосновений больше всего, да? — он надавил ладонью на ее лобок, и она застонала, откинув голову назад. — Эта хорошая, умная девочка вся горит между ног. Всё для меня одного. Он сорвал с нее трусики, ткань с легким щелчком поддалась его усилиям. Его взгляд упал на ее полностью обнаженную, влажную киску. Она была пухлой, раскрытой, как бутон, клитор — твердым и ярко-алым, отчаянно пульсирующим. —Боже, какая картина… — прошептал он с благоговейным стоном. Он не стал медлить. Двумя пальцами он раздвинул ее половые губы и без прелюдий приник ртом к ее плоти. Язык его был плоским, широким и невероятно умелым. Он нашел ее клитор мгновенно и принялся обрабатывать его с яростной, хищной целеустремленностью. Не лаская, а пожирая. Он водил им по бугорку, рисовал круги, слегка посасывал, и каждое его движение отзывалось в ней взрывом чистейшего экстаза. Она кричала, ее пальцы вцепились в его белые волосы, прижимая его лицо к себе еще сильнее, желая утопить его. Ее бедра сами двигались, навстречу его ритму. —Да! Да, вот так! Драко, пожалуйста! — она ничего не могла с собой поделать. Стыд, гордость — все было сожжено адским пламенем зелья. Он оторвался, его подбородок блестел от ее соков. «Ты так вкусно пахнешь, Гермиона. Но вкус еще лучше. Сладкий, как мед, и терпкий… Я мог бы есть тебя вечно». Его слова, грязные и восхищенные, подстегнули ее еще сильнее. Она чувствовала, как нарастает волна, готовая вот-вот обрушиться. —Не останавливайся… я почти… Но он остановился. Встал, глядя на нее помутившимся взглядом. Его собственное дыхание было сбитым. Ширинка его брюк отчаянно топорщилась, выдавая его размеры и возбуждение. —Нет, — сказал он хрипло. — Ты кончишь не так. Ты кончишь, когда мой член будет глубоко в тебе. А сейчас… сейчас твоя очередь. Он начал расстегивать свои брюки, и она, завороженная, смотрела, как он освобождает свой член. Он был большим, длинным и толстым, с налитой кровью головкой, на которой уже выступила прозрачная капля. Вена пульсировала по всей длине. —Открой рот, Грейнджер, — скомандовал он, подходя к ее лицу. — Покажи мне, на что способен твой язычок. Она послушалась, охваченная животным порывом. Он направил свой член к ее губам, и она приняла его. Он вошел глубоко, почти до самого горла. Она закашлялась, слезы выступили на глазах, но он не отпускал. Он взял ее за волосы, задавая ритм, двигая бедрами. —Да, вот так… О, блять, какая же ты шлюшка… Сосешь, как настоящая проститутка с Лютного переулка, — его слова были оскорбительными, но от них по ее телу бежали мурашки, и влага лилась из нее ручьем. Он трахал её рот с жестокой, расчетливой интенсивностью, и она, под действием зелья, находила в этом извращенное удовольствие. Её унижали, использовали, и это заводило ее до потери сознания. Внезапно он вынул член, блестящий от ее слюны. —Ложись на стол. На спину. Она послушно легла на холодный мрамор. Склянки зазвенели, некоторые упали на пол. Ей было все равно. Он раздвинул ее ноги, встал между ними и провел головкой по ее щели, собирая влагу, мучая её. —Скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. —Трахни меня, Драко… Пожалуйста… — она вся была одной сплошной мольбой. —Кто ты? — он надавил, но не вошел. —Я… Я не понимаю… —Скажи, кто сейчас лежит передо мной и умоляет, чтобы ее выебали? Умная, правильная Гермиона Грейнджер? Или просто шлюха, которую наконец-то пустят в ход? Осознание его требований пронзило ее, и она, к своему ужасу и восторгу, подчинилась. —Я шлюха… Твоя шлюха… Выеби свою шлюху, Драко, пожалуйста! С удовлетворенным рыком он одним мощным толчком вошел в нее. Она была невероятно тесной и обжигающе горячей внутри. Он вошел полностью, заполнив ее до предела. Боль от растяжения смешалась с невыносимым наслаждением, и она закричала. Он не дал ей привыкнуть. Он начал двигаться сразу — резко, глубоко, безжалостно. Его бедра бились о ее ягодицы с громким, влажным шлепком. Каждый его толчок заставлял ее тело содрогнуться, посылая удары удовольствия в самый низ живота. Он нашел ее точку G почти сразу и бил в нее с безошибочной точностью. —Да! Да! Сильнее! — она уже ничего не стеснялась, она была животным, жаждущим кульминации. Одна его рука сжала ее грудь, сдавливая, щипая сосок. Другая опустилась на ее лобок, и большой палец нашел ее клитор, продолжая стимулировать его в такт его мощным толчкам. —Кончай, Гермиона, — приказал он сквозь стиснутые зубы. — Кончай на моем члене. Покажи мне, как ты умеешь кончать, когда тебя как следует трахают. Его слова, его властный тон стали последней каплей. Оргазм накатил на нее с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хриплый крик. Её внутренности судорожно сжались вокруг его члена, выдаивая его, и это стало его собственным облегчением. С низким стоном он вогнал в нее свой член до предела и замер, изливаясь в нее горячими потоками спермы. Его тело обмякло на ней, он тяжело дышал ей в шею. Они лежали так несколько минут, в полной тишине, нарушаемой только их тяжелым дыханием. Затем Драко медленно вынул из нее свой мягкий член. Он отошел, поправляя одежду, его лицо было задумчивым и серьезным. Гермиона лежала, не двигаясь. Действие зелья никуда не делось, оно лишь ненадолго отступило, удовлетворив первую, самую острую волну желания. Но она уже чувствовала, как знакомый зуд возвращается, еще более навязчивый после недавнего облегчения. Она смотрела на его профиль, на влажные пятна на его рубашке, и ее пальцы снова потянулись к нему. Он обернулся, увидел ее взгляд — все еще молящий, все еще голодный. На его губах появилась легкая, почти невидимая улыбка. —Что, уже? — он покачал головой с притворным раздражением. — Ненасытная. Ну что ж… У нас еще есть время. Он снова подошел к столу. Его пальцы легли на ее внутреннюю поверхность бедра. —На этот раз… повернись на живот. И она послушалась, потому что зелье требовало продолжения, а ее тело — его команд. И потому что где-то в глубине души, под действием зелья, ей это начало нравиться. Очень. И ночь только начиналась.

***

Его комната для отдыха была такой же, какой она и представляла себе всё, что связано с Малфоем: минималистичная, безупречно чистая, выдержанная в холодных серебристо-зеленых тонах. Единственная роскошь — большой низкий диван, обтянутый мягкой кожей. Он опустил ее на край дивана, и она тут же потянулась к нему, пытаясь стянуть с него брюки, но он поймал ее запястья, мягко, но твердо прижав их к ее бокам. — Тише, тише, Грейнджер, — его голос был низким и властным, но теперь в нем сквозила хитрая, игривая нотка. — Мы никуда не торопимся. Ты уже получила то, что хотела, и даже больше. Теперь моя очередь получать удовольствие. А я люблю неспешность. Он опустился перед ней на колени, заставив ее задержать дыхание. Его руки скользнули по ее внутренней стороне бедер, снова раздвигая их. Он смотрел на нее, на ее растерзанную, влажную плоть, с видом знатока, оценивающего редкое произведение искусства. — Боже, какой беспорядок, — прошептал он с притворным упреком, проводя пальцем от ее вздувшегося, чувствительного клитора к еще подрагивающему от недавнего вторжения анусу. — Всё перемазано. Внутри и снаружи. Моя сперма, твои соки… И пахнешь… ты пахнешь так, что у меня снова встает. Он снова наклонился к ней, но на этот раз не стал сразу принимать ее киску в рот. Он целовал ее внутреннюю поверхность бедер, оставляя горячие, влажные следы от губ, кусал нежную кожу, заставляя ее вздрагивать и скулить от нетерпения. Его язык выписывал сложные узоры вокруг ее половых губ, дразня, но не давая того, чего она отчаянно желала. — Драко, пожалуйста… — ее голос сорвался на высокий, плаксивый визг. — Я не могу больше… Мне нужно… — Тебе нужно что? — он поднял на нее взгляд, и его серые глаза сверкали от садистского удовольствия. Он знал, что делал. Он наслаждался каждой секундой ее унижения и ее потребности. — Мне нужно, чтобы ты… вылизал меня… там… Он рассмеялся тихо, насмешливо. — О, теперь ты скромничаешь? После того как ты умоляла меня выебать тебя? Нет, моя дорогая. Проси правильно. Грязно. Так, как ты это делала несколько минут назад. Стыд пылал на ее щеках, но зелье было сильнее. Оно сжигало все преграды. — Вылижи мою киску, — выдохнула она, закрывая глаза. — Я умоляю тебя. Положи свой гребаный язык на мой клитор и заставь меня кончить. Пожалуйста, Драко! Это было то, что он хотел услышать. С удовлетворенным рычанием он впился в нее ртом. Но на этот раз это была не яростная атака, а медленная, тщательная работа гурмана. Он ласкал ее длинными, плоскими движениями языка, словно вкушая ее, затем сосредотачивался на клиторе, заставляя ее биться в истерике, а потом спускался ниже, к самому входу во влагалище, и водил кончиком языка вокруг него, прежде чем коснуться дрожащего, растянутого ануса. Она кричала, ее пальцы впились в спинку дивана. Она была на грани, еще один миг — и она рухнет с этого обрыва. И он снова остановился. Он встал, его член был снова тверд и готов. Он был великолепен в своей наготе, и она, опьяненная зельем и желанием, не могла оторвать от него глаз. — Перевернись, — скомандовал он. — Головой ко мне. Я хочу чувствовать твой вкус на своих губах, пока ты задыхаешься от моего члена. Поза 69. Приказ был откровенным и унизительным. Она попыталась встать, чтобы перевернуться, но ее ноги подкосились. Он с усмешкой наблюдал за ее беспомощными попытками, прежде чем взять ее за бедра и буквально переложить, развернув на диване. Теперь ее голова оказалась у его бедер, а ее дрожащие, влажные ягодицы и распахнутая киска — прямо над его лицом. Его пальцы вцепились в ее плоть, не в волосы, которых он не мог достать, а в ее округлые, полные ягодицы, буквально раздвигая их. Он притянул ее к своему рту, и его язык немедленно и безжалостно погрузился в ее плоть. В то же время он навис над ней членом, проводя головкой по ее сжатым губам. — Открой рот, шлюшка. И не смей останавливаться. Его приказ прорезал воздух, пока его рот был занят ею. Она, сдавленно всхлипнув, приняла его член в рот. Соленый, мускусный вкус, смешанный с её собственным, был порочным и отвратительным. Он начал короткие, контролируемые движения бедрами, задавая ритм. В ответ на каждое виртуозное движение его языка на ее клиторе, она пыталась взять его глубже. Его руки не лежали спокойно. Они полностью владели ее нижней частью тела. Одной он крепко держал ее за бедро, фиксируя ее над своим лицом. Ладонь другой скользнула между ее ягодиц, палец нашел ее задний проход, смазанный ее же соками, и начал с легким, неумолимым давлением кружить вокруг тугого мышечного кольца, прежде чем погрузиться внутрь — всего на одну фалангу, но достаточно, чтобы она вздрогнула всем телом и пронзительно застонала вокруг его члена. — Да… вот так… — его голос, приглушенный ее плотью, был полон торжества. — Твоя жадная дырочка рассказывает мне всё. Она пульсирует, когда ты сосешь… Твое тело предает тебя на каждом дюйме. Он продолжал работать языком и пальцем, доводя ее до безумия. Она стонала, вибрируя вокруг его ствола, и он ответил на это, ускорив движения бедер, но не отпуская ее. Контроль был абсолютным — через ее таз, через ее самые интимные места. Ее попытка отстраниться от члена, чтобы вздохнуть, была немедленно пресечена: он резко шлепнул ее по ягодице, заставив вжаться в диван, и сильнее притянул ее к своему лицу, поглощая ее целиком. Он чувствовал, как ее тело начало биться в конвульсиях, ее бедра бешено затряслись у его лица. Именно тогда он убрал палец, схватил ее за обе ягодицы, раздвинув их до предела, и вогнал в ее киску язык с такой силой и глубиной, на какую был способен, одновременно начиная трахать ее рот в полную силу, глубоко и резко, отрезая ей воздух. Ее крик был подавлен его членом, глубоко вошедшим в ее горло. Оргазм сокрушил ее, заставив истечь на его подбородок, щеки, все его лицо. Судорожные сокращения ее горла вокруг его члена стали последней каплей. С хриплым рычанием, приглушенным ее плотью, он кончил ей в глотку, мощными толчками заполняя ее горячей горечью. Она попыталась вырваться, но его руки, все еще впившиеся в ее ягодицы и бедра, крепко держали ее на месте, не позволяя отступить ни на миллиметр, заставляя принять каждую каплю. Когда он наконец отпустил ее бедра, она рухнула на диван, рыдая, захлебываясь и покрытая смесью их выделений. Она была полностью опустошена и разбита. Он перевернулся рядом с ней, тяжело дыша, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. Казалось, прошла вечность. Она почти уснула, надеясь, что кошмар, вернее, блаженство, наконец закончилось. Она чувствовала, как он встал, слышала, как течет вода. Он принес ей стакан, заставил сделать несколько глотков. Вода была ледяной и показалась ей нектаром богов. Он сел рядом, его рука легла на ее живот, и она вздрогнула от прикосновения. — Должно было закончиться, — хрипло произнес он, глядя в потолок. — Три часа. Максимум. Но ты… ты все еще горишь. Его пальцы скользнули ниже, к ее лобку, и она сдавленно вскрикнула. Малейшее прикосновение снова разожгло внутри нее адское пламя. Она была чувствительна до боли, но желание снова заявляло о своих правах, еще более навязчивое и требовательное. — Нет… не может быть… — простонала она, понимая, что это никогда не закончится. Он наклонился над ней, его лицо было серьезным. Он внимательно посмотрел на нее, потом провел рукой по ее низу живота, как бы что-то вычисляя. — Овуляция, — вдруг сказал он тихо, с оттенком чего-то, похожего на научный интерес. — Черт возьми, Грейнджер, у тебя овуляция. Твой метаболизм… он должен ускорять и усиливать действие любых зелий. Я не подумал об этом… Ужас медленно пополз в ее сознание. Это не закончится. Она умрет здесь, на этом диване, от того, что ее тело будет разрывать от непрекращающегося желания. Слезы снова потекли по ее щекам. — Сделай что-нибудь… Драко, пожалуйста… я не вынесу этого… Он смотрел на нее, и в его глазах читалась не просто похоть, а нечто более темное, более собственническое. Идея о том, что ее тело так кардинально и надолго отдалось ему во власть, видимо, зажгла в нем какой-то новый, глубинный инстинкт. — Хорошо, — прошептал он, его голос стал опасным и обволакивающим одновременно. — Хорошо. Если так хочет твое тело… мы дадим ему то, что оно хочет. До самого конца. Он лег рядом с ней, повернул ее к себе лицом и притянул к своей груди. — Но теперь… теперь все будет по-моему. И до самого конца — это надолго. Ты готова, Гермиона? Она могла только кивнуть, зарывшись лицом в его шею, в его запах, уже ставший для нее и пыткой, и единственным спасением. Он вошел в нее снова, на этот раз медленно, почти нежно, лежа на боку. Это была не яростная езда, а глубокие, размеренные движения, будто он намеревался зачать с ней ребенка прямо здесь и сейчас. Его руки ласкали ее грудь, ее живот, ее бедра, а его губы шептали ей на ухо самые грязные, самые сладкие обещания о том, что он не остановится, пока не удовлетворит каждую клеточку ее тела, пока не загонит ее в самую глубь наслаждения и не вытащит обратно, снова и снова. И она верила ему. И ждала этого. И снова начала умолять. — Вот так, моя хорошая девочка, — его голос, хриплый и властный, прозвучал прямо у ее уха, пока его пальцы впивались в ее бедра, прижимая ее к себе с почти болезненной силой. — Такой я и хотел тебя видеть. Вся мокрая, вся покорная, вся моя. Его слова, пропитанные похвалой и собственническим удовлетворением, ударили в самую цель. Волна жара, накатившая от низа живота к груди, заставила ее сдавленно застонать. Она была разбита, использована, но эти слова… они заставляли ее тело отзываться с новой, дикой силой. Она была «хорошей девочкой». Для него. И это значило больше, чем все ее «Превосходно» за экзамены в Хогвартсе. Он двигался в ней с той же неспешной, почти методичной жестокостью, что и прежде. Каждый толчок был глубоким, выверенным, будто он стремился проникнуть в самую ее суть, запечатлеть себя в каждом сантиметре ее тела. Его руки скользили по ее потной коже, то сжимая ее грудь так, что она вскрикивала от боли и наслаждения, то опускаясь к месту их соединения, чтобы круговым движением большого пальца пройтись по ее гиперчувствительному клитору. — Ты принимаешь меня так хорошо, Гермиона, — продолжал он шептать, его губы обжигали кожу на ее шее. — Вся такая тугая, вся горячая… И вся для меня. Только для меня. Моя умная, моя прекрасная, моя распутная девочка. Она плакала, уткнувшись лицом в кожу дивана, ее тело трепетало от переизбытка ощущений. Каждое слово было кнутом и пряником одновременно, оно унижало и возносило, заставляя ее желать еще большего унижения, еще большей похвалы. — Драко… пожалуйста… — ее голос был сиплым от слез и криков. — «Пожалуйста» что, моя хорошая девочка? — он замедлил движения, заставляя ее бедрами инстинктивно двигаться навстречу ему, ища потерянного трения. — Проси правильно. Скажи, чего ты хочешь. — Я хочу… хочу, чтобы ты… не останавливался… — она сглотнула ком в горле, чувствуя, как жар пылает на ее щеках. — Пожалуйста… трахай свою хорошую девочку сильнее… С низким, победным рыком он выполнил ее просьбу. Его движения стали резче, грубее. Он вынул из нее почти полностью, чтобы с силой вогнать обратно, заставляя ее взвизгивать от каждого толчка. Одной рукой он снова запутал пальцы в ее волосах, оттянул ее голову назад, выгибая ее спину. Его дыхание стало тяжелее. — Вот так… вот так, шлюшка… — его голос срывался. — Кончай для меня. Кончай, пока я наполняю тебя своей спермой. Покажи мне, на что способна моя хорошая девочка. Его свободная рука скользнула с ее волос на шею. Пальцы легли на горло, сначала легко, просто ощущая пульсацию крови под кожей. Потом давление стало нарастать. Сначала это было просто ощущение контроля, доминирования. Но затем воздух стал поступать с трудом. Паника на секунду вспыхнула в ее сознании, но тут же была сметена новой волной огненного удовольствия. Нехватка воздуха обостряла каждое ощущение в тысячу раз. Свет померк перед глазами, звуки стали приглушенными, и весь мир сузился до его тела в ней, его пальцев на ее горле и его хриплого шепота. — Да… вот так… расслабься… отдайся мне… полностью… Она почувствовала, как ее внутренности судорожно сжались вокруг него. Оргазм, накативший на нее в этом состоянии удушья и абсолютной покорности, был таким мощным, что ее сознание уплыло на несколько секунд в черную, пустую мглу. Она не кричала — не могла. Лишь беззвучный, судорожный выдох вырвался из ее сдавленного горла. Его пальцы ослабли, и она с жадностью вдохнула воздух, одновременно чувствуя, как он с последним, протяжным стоном изливается в нее, горячим потоком заполняя ее. Его тело обмякло на ней, он тяжело дышал, прижимаясь лицом к ее спине. Они лежали так, слипшиеся от пота, спермы и слез. Он медленно вышел из нее, и она снова почувствовала, как по внутренней стороне бедер растекается тепло. Но зелье, проклятое, ненасытное зелье, не отпускало. Оно не давало ей потерять сознание, не давало забыться, снова и снова возвращая ее к реальности, в которой ее тело продолжало требовать. Он не дал ей опомниться после того оргазма, что выжег из нее последние остатки стыда и воли. Его пальцы, все еще чувственно сжимавшие ее шею, ослабли, позволив ей жадно глотнуть воздух, но тут же перекочевали на ее бедра. Он резко перевернул ее на живот, приподняв ее таз. Ее лицо уткнулось в прохладную кожу дивана, а измученное, покорное тело обнажило ему самую сокровенную и запретную часть себя. — Я... я не... — попыталась было выдохнуть она, но ее протест утонул в предательском стоне, когда его большой палец, смазанный ее соками и его спермой, грубо надавил на тугой мышечный бугорок. — Ты думала, мы закончили? — его голос прозвучал прямо у ее уха, низкий и влажный от пота. — Мы только начинаем. Я хочу все. Всю тебя. И эту дырочку тоже. Она тоже будет моей полностью. Ужас и порочное возбуждение сдавили ей горло сильнее его пальцев. Она никогда... Никогда не позволяла себе даже думать об этом. Но ее тело, растленное зельем и его властью, отозвалось на его слова новой волной влаги, стекающей по внутренней стороне бедер. Она чувствовала, как он направляет головку своего члена, все еще твердого и влажного, к ее анусу. Он использовал их смешанные соки как смазку, размазывая их по ее сжимающемуся входу. — Расслабься, Гермиона, — это прозвучало не как просьба, а как приказ, подкрепленный болезненным щипком за ягодицу. — Иначе нам обоим будет больно. А ты же не хочешь, чтобы твоему любимому коллеге было больно? Его сарказм был острее лезвия. Она зажмурилась, пытаясь подавить панику, и прошептала единственное, что могло остановить его, и единственное, чего она на самом деле боялась: — Пожалуйста... не надо... Он замер на секунду. Затем его губы коснулись ее плеча в почти нежном поцелуе. — Ты сказала «пожалуйста», — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая хитрая, игривая нотка. — Но это не «нет». Это «пожалуйста, не надо, но если очень хочешь, то...». Я ведь правильно понимаю, Грейнджер? Она не ответила, лишь глубже уткнулась лицом в кожу дивана. Этого было достаточно. С тихим, удовлетворенным вздохом он надавил. Боль была острой, разрывающей. Сухой, несмотря на смазку. Она вскрикнула, ее ногти впились в обивку дивана. Он вошел всего на дюйм, но ей показалось, что ее разрывают надвое. — Боже... какая же ты тугая... — его голос сорвался на хриплый шепот. Он не двигался, давая ей привыкнуть к невыносимому чувству вторжения. Его руки лежали на ее пояснице, успокаивающе и властно. — Дыши, глупая. Дыши. Она попыталась сделать вдох, и это помогло. Боль начала отступать, уступая место странному, неприличному чувству наполненности. Он почувствовал расслабление ее мышц и двинулся дальше — медленно, неумолимо, заполняя ее собой до самого предела. Когда его бедра уперлись в ее ягодицы, она чувствовала каждый его сантиметр внутри себя. Это было больно, порочно и до безумия возбуждающе. — Вот так... вся моя, — прошептал он, и его руки скользнули вперед, к ее груди, сжимая ее, щипля соски. — Моя умная, правильная девочка... с моим членом в своей попке. Нравится тебе это? Чувствовать, как я в самой твоей грязной дырочке? Она не могла ответить. Она могла только стонать, ее тело сотрясалось от каждого его мелкого, пробного движения. Но скоро и они перестали ее удовлетворять. Ее бедра сами начали двигаться навстречу ему, ища тот самый ритм, который сводил ее с ума. С низким рыком он понял ее безмолвную мольбу. Его толчки стали увереннее, глубже. Боль окончательно растворилась в море извращенного наслаждения. Каждое движение задевало какие-то неведомые ей до сих пор нервные окончания, посылая в мозг взрывы огня. Он трахал ее в зад с той же неистовой страстью, что и раньше, но теперь это было что-то иное — более интимное, более властное, более унизительное. Он владел не просто ее телом, а ее самой сокровенной, запретной частью. — Кончай, Гермиона, — приказал он, его пальцы снова сомкнулись на ее горле, легче, чем в прошлый раз, просто напоминая, кто здесь хозяин. — Кончай от того, что я трахаю тебя в задницу. Покажи мне, какая ты на самом деле грязная шлюха. Ее тело взорвалось молчаливым, сокрушительным оргазмом. Спазмы были такими сильными, что он застонал, его собственное тело напряглось, и он снова излился в нее, на этот раз глубоко в кишках, пометив ее самым постыдным и окончательным образом. Он рухнул на нее, его вес давил, но она уже ничего не чувствовала, кроме оглушительной пустоты и странного, ноющего удовлетворения там, где еще секунду назад была боль. Он перевернул ее на спину. Его глаза были темными, почти черными от желания и какой-то одержимости. Он смотрел на ее заплаканное лицо, на синяки на ее бедрах, на следы от своих пальцев на ее шее. — Еще? — просто спросил он, и его рука снова легла на ее лобок, пальцы вновь нашли ее раздраженный, налитый клитор. Она зарыдала, бессильно кивая. Она ненавидела это. Ненавидела его. Ненавидела себя за то, что ее тело реагировало на его прикосновения с таким отчаянным, постыдным энтузиазмом. — Ш-ш… тише, — он наклонился и принялся слизывать ее слезы с щек. Его движения были неожиданно нежными после недавней грубости. — Я знаю. Знаю. Но ты справишься. Ты же самая сильная ведьма, которую я знаю. Моя сильная, хорошая девочка. И я не оставлю тебя, пока не закончу то, что начал. Он снова вошел в нее. На этот раз он не торопился. Он покрывал ее лицо, шею, грудь поцелуями, то нежными, то болезненными, кусающими. Он шептал ей на ухо самые развратные обещания, перемежая их той самой похвалой, от которой у нее перехватывало дыхание. — Ты так идеально мне подходишь… лучше, чем я мог себе представить… — он двигался медленно, почти лениво, позволяя ей чувствовать каждый дюйм, каждый изгиб. — Ты была создана, чтобы принимать мой член, Гермиона. Чтобы быть подо мной. И кончать по моей команде. Давай, кончай для меня снова. Моя хорошая, послушная девочка. И она кончала. Снова и снова. Ее тело больше не принадлежало ей, оно было инструментом для его удовольствия и машиной для производства оргазмов. Он менял позы, то сажая ее на себя сверху и заставляя двигаться, пока у нее не сводило мышцы на ногах, то прижимая к стене и трахая с такой силой, что голова у нее стучала о холодное стекло окна. И каждый раз, когда она достигала пика, он не забывал шептать ей эти слова. «Хорошая девочка». «Моя». «Идеальная». Они стали заклинанием, магией сильнее любого зелья, вбивающей в нее уверенность, что ее единственное предназначение в этот момент — быть для него всем этим. Он снова придушил ее, когда она сидела на нем сверху, и она, теряя сознание, кончила так сильно, что увидела звезды. Он повернул ее и вошел в ее задний проход снова, без предупреждения, и она закричала от боли, которая тут же превратилась в всепоглощающее удовольствие, когда он принялся нашептывать, какая она храбрая, какая терпеливая, какая у него особенная. Время потеряло смысл. Часы слились в один бесконечный, изматывающий, экстатический кошмар. Она забыла, кто она, где она, помнила только его тело, его голос, его прикосновения и всепоглощающее, ненасытное желание, которое, наконец, начало понемногу отступать, оставляя после себя лишь глухую, оглушающую пустоту и ноющую боль в каждом мускуле. Она лежала на диване, укрытая его снятой ранее рубашкой, и смотрела в потолок ничего не видящими глазами. Где-то рядом он двигался, наливал воду. Действие зелья наконец-то, окончательно ослабевало, и на смену ему приходило осознание всего произошедшего. Целая вселенная стыда, унижения и… чего-то еще, того, в чём она боялась признаться даже себе. Он сел на край дивана, протягивая ей стакан. Его волосы были растрепаны, на теле краснели царапины от ее ногтей. Он выглядел так же измотанно, как и она. — Кажется, прошло, — произнес он хрипло. Его взгляд был серьезным и невероятно усталым. Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и сделала глоток воды. Ее руки тряслись. Он молча взял ее руку в свою, его пальцы сомкнулись на ее запястье. Он не смотрел на нее, глядя куда-то в стену. — Никто, — тихо, но с железной интонацией в голосе, сказал он. — Никто и никогда не узнает об этом. Это останется между нами. Она снова кивнула. Слезы снова выступили на глазах, но на этот раз тихие, без истерики. От стыда. От опустошения. От понимания, что он, возможно, единственный, кто знает теперь о ней самую страшную и постыдную правду. И что завтра им снова придется выйти на работу и смотреть друг на друга, помня каждую секунду этой ночи. Тишина в комнате была звенящей, нарушаемой лишь их прерывистым, выравнивающимся дыханием. Стыд и осознание сковывали Гермиону тяжелее любых оков. Она потянулась к своему платью, скомканному на полу, пытаясь хоть как-то прикрыть свое исступленное, использованное тело. Каждый мускул ныл, каждое движение отзывалось болью — приятной, густой, но болью. И самой огненной, самой постыдной болью горело между ног. Он наблюдал за ней с того же края дивана, его взгляд был тяжелым и неотрывным. В его серых глазах читалась не просто усталость, а какая-то сложная, непроницаемая дума. Он видел, как она пытается одеться, как ее пальцы дрожат, не попадая в рукав. — Подожди, — его голос прозвучал тихо, но властно. Она замерла, не в силах ослушаться этого тона, который за несколько часов стал для нее законом. Он подошел к ней, встал на колени перед диваном. Он не пытался ее раздеть снова. Его руки, удивительно нежные после всей предыдущей грубости, легли на ее плечи, заставляя ее опуститься обратно на кожу дивана. — Ты вся горишь, — констатировал он, и его пальцы скользнули вниз, к вырезу ее платья, едва прикрывающему грудь. — Зелье отступило, но чувствительность… она останется еще надолго. Его прикосновение к коже над грудью заставило ее вздрогнуть. Это не было похоже на всепоглощающий зуд желания — это была острая, почти болезненная гиперчувствительность. Каждое нервное окончание на ее коже кричало. Он увидел это по ее глазам, по тому, как она закусила губу, пытаясь подавить стон. Медленно, не сводя с нее взгляда, он провел указательным пальцем по линии декольте, затем скользнул под ткань. Его холодные пальцы коснулись раскаленной, напряженной кожи ее груди. — Драко, не надо… — она попыталась отстраниться, но ее тело предало ее, выгнувшись навстречу его ладони. — Надо, — возразил он мягко, но непреклонно. — Ты вся на взводе. Тебе нужно… освобождение. Последний оргазм. Иначе не уснешь до утра. Его ладонь накрыла ее грудь, сжала — не грубо, но твердо. Боль пронзила ее, смешавшись с пронзительным, ярким удовольствием. Она вскрикнула, и ее глаза наполнились слезами — от переизбытка, от бессилия, от того, что он снова, как и всегда за эти часы, оказался прав. — Видишь? — он прошептал, и его большой палец нашел ее сосок через тонкую ткань платья, сжал его, покрутил. Взрыв белого света ударил ей в глаза. Она закричала, ее ноги сами собой раздвинулись. Он наклонился и приник ртом к ее груди, принявшись ласкать сосок через ткань — кусать, посасывать, водить по нему кончиком языка. Каждое прикосновение было иглой огненного удовольствия, вонзающейся прямо в мозг. Она металась под ним, не в силах ни выдержать этого, ни остановить его. Ее руки вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. — Да… вот так… моя хорошая девочка… — его слова были едва слышны, его губы были заняты ею. — Ты вся дрожишь… Вся отдаешься мне… Кончи для меня еще раз. Последний раз. Кончи от моих рук на твоей груди. Он отпустил ее сосок, снова зажав его пальцами, на этот раз без ткани, напрямую. Боль была ослепительной. Одновременно его другая рука скользнула под подол ее платья, его пальцы без церемоний впились в ее влажную, растерзанную плоть, найдя клитор. Ее крик сорвался с губ. Она была как натянутая струна, готовая лопнуть. Он свел все ее существо к дву точкам невыносимого напряжения — на груди и между ног. Он играл на ее теле, как на инструменте, зная каждую струну. — Драко! — ее крик был полон отчаяния и мольбы. — Пожалуйста! — Кто? — он сжал ее сосок сильнее, заставляя ее выть. — Кто тебя доводит? Скажи мое имя! — Ты! Драко! — она закричала, ее тело затряслось в предвкушении. — Драко, пожалуйста! Он вогнал глубоко в нее два пальца, резко и глубоко, и одновременно прикусил ее сосок. Это стало последней каплей. Оргазм, накрывший ее, был не таким сокрушительным, как предыдущие, но более глубоким, пронизывающим все ее тело до кончиков пальцев долгими, бесконечными спазмами. Она не кричала — она рыдала, ее тело билось в конвульсиях, ее пальцы впились в его плечи, и из ее груди вырвалось одно-единственное, сорванное имя: — ДРАКО! Ее крик, казалось, подействовал на него как спусковой крючок. С низким, животным стоном, услышав свое имя на ее губах в таком экстазе, он накрыл ее собой, прижал к дивану и, не выпуская ее сосок изо рта, содрогнулся в немом, мощном оргазме, снова испачкав ее платье новыми потоками своей спермы. Они замерли. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их хриплым, тяжелым дыханием. Он лежал на ней, его вес давил, но ей было не до этого. Мир медленно возвращался в фокус. Он поднялся первым. Молча, с какой-то отрешенной практичностью, он нашел свою палочку и снова провел ею над ней, чистя, заживляя, приводя в порядок. На этот раз он почистил и ее платье. Потом отошел к раковине и умылся, стоя спиной к ней. Гермиона лежала, не двигаясь. Слезы текли по ее вискам и капали на кожу дивана. Она чувствовала себя опустошенной. И странно… чистой. Как будто шторм пронесся через нее, не оставив камня на камне. Он вернулся и молча помог ей сесть. Потом подал ее сумочку. Она не смотрела на него. Он тоже избегал ее взгляда. — Иди домой, Грейнджер, — сказал он наконец, его голос был глухим и очень усталым. — Выпей успокаивающую настойку. Ложись спать. Она кивнула, не в силах говорить, и, не поднимая глаз, побрела к двери. Ее ноги едва держали ее. — Гермиона. Она замерла у двери, не оборачиваясь. Он никогда не называл ее по имени. Пауза затянулась. Она слышала, как он тяжело дышит. — Завтра. В восемь утра. Не опаздывай, — он произнес это с прежней колкой надменностью, но в его голосе сквозала какая-то неуверенность, какая-то трещина. Она кивнула снова и, не оборачиваясь, вышла в пустынный, темный коридор. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она шла по ночным улицам Лондона, не чувствуя под собой ног. В голове стоял звон, и перед глазами проплывали обрывки картин: его темные глаза, его пальцы, сжимающие ее шею, его губы, шепчущие «хорошая девочка»… Она не знала, что будет завтра. Не знала, как сможет смотреть на него. Не знала, что скрывается за этой трещиной в его голосе. Но она знала одно. Ничто уже не будет прежним. Никогда.