Теория разбитых окон

Последние полгода жизни Алтана были похожи на бесконечный цикл стерилизации в автоклаве: высокое давление, стерильная чистота и полная изоляция от внешнего мира, куда никто никогда не проникнет, а если и удастся заглянуть какой-нибудь бестолковой бактерии, то она тут же погибнет. Порой такой же бестолковой бактерией себя ощущал и сам Дагбаев. Сидел в своей чистой, небольшой, но быстро ставшей родной лаборатории наедине с кучей пробирок и приборов, и все бы ничего, но стоило ему попытаться вырваться из бесконечного круга работы и взрослых забот, что накрыли с головой, как тут же жизнь давала ему смачный подзатыльник и напоминала, что судьба давно расписана и против нее пытаться переть не стоит. Он давно уже не студент. Он – дипломированный провизор, один из самых перспективных сотрудников исследовательской лаборатории крупной фармкомпании. Его жизнь – это белые халаты, гудящие центрифуги, точные формулы и тихий, ненавидящий ошибки голос научного руководителя. И уж точно не место тут отдыху или хотя бы мимолетным встречам с теми, с кем он рос, учился и приближался к этой рабочей каторге. Зарплата у него было внушительная, наверное, он даже не мог и представить всего два-три года назад, что сможет такого добиться, хоть и никогда не рассчитывал на меньшее, знал цену себе и своим знаниям. Это позволяло ему себе ни в чем не отказывать. Алтан снял себе уютную однушку недалеко от центра города, с панорамным окном и дорогой, безупречной отделкой. Он тщательно выбирал каждую деталь интерьера, каждую вещь, мечтая о месте, где можно будет наконец выдохнуть. Но получилось ровно наоборот. Квартира стала дорогой, красивой, детально продуманной, но абсолютно пустой декорацией; в ней не чувствовалось ни души, ни жизни. Он появлялся в ней лишь чтобы поспать несколько часов перед новой сменой. Холодильник гудел пустотой – мышь повесилась, на идеальной кухонной плитной панели не было ни одного отпечатка пальца, а диван в гостиной сохранял девственные складки обивки. И это было не прихотью Алтана – хоть он и был одержим идеей чистоты и едва ли не стерильности, но думать теперь об этом не приходилось, он не успевал навести беспорядок. Иногда, входя в эту тишину, он ловил себя на мысли, что это похоже на показную квартиру в жилом комплексе — всё идеально, и ничто не говорит о том, что здесь кто-то живет. Его единственной связью с внешним миром, помимо коллег-роботов, единственной отдушиной и памяткой, что он, все-таки, не сошел с ума, не попал в матрицу, все еще реален и существует, был общий чат с незамысловатым названием «Бригада дурачков» и смайликом бокала с пивом. Кто был автором данного шедевра уже никто из участников не помнил, но менять не собирались, прижилось как-то так. Сообщения пролетали как яркие вспышки чужой, насыщенной жизни, точно идеальная картинка из сторис в инстаграме: Шура делился дурацкими смешными картинками с новой работы в IT, где он быстро влился в атмосферу и стал самым значимым и желанным сотрудником, что было неудивительно с его складом ума; Лера жаловалась на ночные дежурства в больнице, переругиваясь с Сережей, который никак не мог запомнить установку «ни за что и никогда, ни при каких условиях не желать удачной ночной смены», но и то, даже девушка стала гораздо реже появляться в чате – видимо, работы прибавилось; Марго часто рассказывала забавные истории о том, как прошла ее очередная смена в аптеке – у нее едва ли не каждые выходные появлялся новый ухажер, который заглядывал в аптеку, отвешивал банальные комплименты и просил номер телефона, чтобы сходить на свидание или съездить куда-нибудь отдохнуть, Алтан уж честно запутался в куче имен, но глупо улыбался каждому сообщению; Сережа, отхватывающий от Макаровой пару ласковых на регулярной основе, писал и за себя, и за Олега, скидывал огромное количество фотографий того, куда они снова полетели отдыхать или какую вкуснятину ему приготовил Волков – Алтан был рад за удачно сложившиеся отношения друзей, искренне рад, но иногда загонялся и расстраивался, ведь его никто не ждал дома, никто никуда не возил и никто ему не готовил ужин; сам Олег иногда появлялся в беседе, но лишь для того, чтобы ответить на чей-то вопрос – все остальное и правда было на Разумовском; Вадим… Вадим писал иногда сухо и по делу, иногда всякие глупости и шутки, иногда также врывался с интересными историями с работы – он устроился в хороший офис в департаменте логистики и жил припеваючи, то и дело катаясь по командировкам и привозя друзьям сувениры. Алтан урывками, обычно глубокой ночью, когда у него оставалось время на жизнь между работой и сном, пролистывал сотни непрочитанных сообщений, скопившихся за пару дней, а то и за неделю. Он чувствовал себя скафандром, отколовшимся от станции – он все еще видит мерцающие, но живые огни, слышит обрывки знакомых голосов, но между ним и ими – бесконечный, ледяной вакуум. Его ответы были редкими и лаконичными: «Круто», «Повезло», «Скоро выберусь», а порой и вовсе ограничивался лишь реакциями в виде сердечек и огоньков на сообщения. Он стал призраком не только в жизни своих близких товарищей, но и в своей собственной. Именно поэтому внезапная, никем не запланированная поездка на дачу к Олегу, на которой он не появлялся уже больше года по понятным причинам, превратилась для него не в отдых, а в необходимость, точно глоток свежего воздуха, когда ты едешь рано утром на работу в забитом до отказа автобусе и тебя сжимают со всех сторон. В спасательную шлюпку. Он ждал ее как больной ждет лекарства или радостных новостей от лечащего врача о том, что болезнь миновала. Уговаривать его долго не пришлось – его вообще не пришлось уговаривать, Дагбаев согласился молниеносно, не глядя на свой график работы, зная, что любыми силами и правдами вытребует у руководства парочку выходных. В своем стерильном кабинете он завел отдельный листок и с маниакальной точностью вычеркивал дни до выезда, а перед сном потихоньку собирал рюкзак, представляя то, как наконец-то сменит эту невыносимую, осточертевшую белоснежную ткань халата на что-то более удобное и простое. Это был его ритуал. Его акт надежды. И вот, наконец, Алтан схватил давно собранный рюкзак, запер свою пустующую квартиру и погрузился в привычный, такой родной хаос Разумовского, который без возражений заявил о том, что хочет лично довести друга. Волков, разумеется, шел в комплекте, но никто не был против. Когда городской пейзаж сменился полями, он прижался лбом к прохладному стеклу и впервые за полгода позволил себе ощутить не контроль, а усталость. Легкие наполнились не кондиционированным, а живым воздухом, пахнущим пылью, травой и свободой. В ушах стоял не монотонный гул лабораторного оборудования, а оглушительный, живой гам его друзей – тот самый, что он читал в чате, и наконец услышал вживую. А когда из-за поворота показался знакомый, чуть покосившийся домик Олега, что-то древнее и простое сжалось внутри Алтана. Спасение, окруженное высокими соснами, что так отчаянно тянулись повыше к небу, конкурируя друг с другом за место под солнцем. Убежище. Не идеальное, не стерильное, не одинокое. Дача Олега была полной противоположностью его квартиры. Живая, дышащая, поскрипывающая каждой своей доской. Пахла она не антисептиком, а старым деревом, печным дымом и прошлым летом. Здесь ничто не блестело новизной, зато каждая царапина на столе, каждая выщерблина на крыльце была частью истории. И, кажется, Алтан при желании мог бы вспомнить историю каждого уголка, каждого предмета мебели и интерьера, что существовали в этом домике. Олег, по-доброму улыбаясь и ничего не говоря – понимал и чувствовал друга без слов, вручил ему ключ от комнаты на втором этаже. Та самая, под самой крышей, которую еще когда-то давно приметил Алтан, будучи подростком. Он зашел, бросил дорогой городской рюкзак на потертый половик и огляделся. Здесь пахло уютным забвением. Все стояло на своих местах, точно так, как он когда-то оставлял. Солнечный луч, пробиваясь сквозь пыльное стекло, освещал танец пылинок. На стене висел тот самый красный ковер с выцветшим оленем, а у кровати стоял простой табурет, на котором, он знал, можно было сидеть ночами, глядя в окно. Он подошел к окну. Отсюда был виден не бетонный двор, а целая вселенная: буйство разросшегося крыжовника, клубы дыма от мангала, где Олег уже что-то жарил (и когда только успел?), и бескрайнее зеленое море леса. В своей идеальной квартире он был заключенным в красивой, но безжизненной золотой клетке. Не получалось ни расслабиться, ни почувствовать себя в гармонии с самим собой. Здесь, в этой потертой, настоящей комнатке, он был в полной безопасности. Он мог спрятаться. Отчетов, формул, требований — ничего этого не было. Молчать. Не быть на виду. Не быть лучшим. Можно было просто быть. Просто Алтаном. Тем, кем он был до того, как надел этот белый халат и запер себя в лаборатории. Тем, кем его помнили друзья. Он присел на подоконник, не задумываясь над тем, что поверхность может быть пыльной и испачкает штаны, закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Скрип половиц, раскатистый смех Володи, звон бутылок – это была не помеха. Это была симфония старой, привычной, прежней жизни. Он ждал так долго. Ждал, чтобы почувствовать, что он не просто функция – «провизор», «сотрудник лаборатории» – а просто человек. Хороший друг. Которому иногда до боли нужно это простое, бесхитростное уединение, чтобы снова захотеть быть частью чего-то большего. И сейчас, сидя на своем подоконнике-убежище, слушая, как внизу кипит жизнь, он ловил себя на мысли, что это уединение – лучшая часть отпуска. После обеда солнце разогнало последние утренние тени и налило воздух густым, медовым теплом. Абсолютно все были в сборе, «обжили» свои привычные комнаты, разложили вещи и захвалили руки Олега с его кулинарными способностями, заставляющими ощутить вкусовой оргазм. Алтан лениво лежал на небольшом диване рядом с Марго, обмахивался какой-то первой попавшейся старой тетрадкой, что пожелтела и слушал ее истории про последних ухажеров, моментами удивляясь тому, как Марго умудряется встречать таких индивидуумов, моментами смеясь так сильно, что мышцы живота начинали болеть. Его рука медленно и аккуратно, но больше, наверное, машинально перебирала белоснежные пряди волос девушки. – Так, ноги в руки быстро взяли, трусы схватили и бегом на речку, – хлопнул в ладоши Сережа, стоя посреди гостиной. По этому рыжему безумию было видно сразу – отказы точно не принимаются, а если ты посмеешь возразить, то получишь подзатыльник и следом еще поджопник, когда будешь бежать по тропинке к речке. Но Алтан, право слово, был только рад такому предложению. Воздух, кажется, раскалился настолько, что еще немного и с Дагбаева начнет сползать кожа цельными лоскутами. Дорога к реке была недолгой, протоптанной в густой траве. Алтан шел чуть позади всех, бок о бок с Макаровой, впитывая ощущения. Лера была не менее уставшая, это чувствовалось интуитивно, но улыбалась искренне, словно общалась с ним без слов, телепатически. Солнце приятно пекло спину через тонкую ткань футболки. Под ногами мягко шуршала высохшая трава, щедро делясь запахом чабреца и полыни. Алтан сделал себе пометку о том, что нужно будет обязательно выделить время и сделать на зиму запасы чабреца. Воздух звенел от стрекота кузнечиков и густого, пьянящего аромата нагретой хвои от соснового бора, что подступал к самой воде. Они вышли на пологий песчаный берег, дикий, без людей и вмешательства прогресса. Речка в этом месте была неширокой, но глубокой, с темной, почти черной водой, которая лениво катила свои воды меж замшелых коряг и казалась прохладной, заманивающей поскорее войти и окунуться. – Кто последний – тот лох! – крикнул Сережа и с диким воплем, с разбегу, шлепнулся в воду, подняв фонтан брызг. Первую пару секунд стояла гробовая тишина. Наверное, все уже отвыкли от того, что Разумовский с шилом в жопе и выдает финты, будто ему пять лет. А, быть может, просто все распереживались, чтобы этот массовик-затейник не расшиб себе голову об корягу или не подвернул ногу. Но затем началось всеобщее безумие. Шура, не снимая смешных гавайских очков, которые неизвестно где нарыл и этим гордился, осторожно зашел в воду, привыкая к температуре, но тут же был сбит с ног набежавшей волной от прыжка Леры, что решила оторваться как в последний раз и неслась на Сережу то ли с целью оглушить, то ли с целью утопить – что из этого лучше никто так и не понял. Марго, смеясь, брызгалась с Олегом, который старался сделать вид, что уворачивается и не желает глупых игр, но сам поддавался и окунался в это всеобщее веселье. Надо признать, что даже вечно сдержанный Женя и меланхоличный Володя не смогли устоять в стороне и отделаться от купания – их фигуры темнели на середине реки недалеко от Олега, кажется, они разговаривали о чем-то своем и не замечали мир вокруг. Алтан стоял по колено в прохладной воде, не желая пока что заходить глубже, ведь ему абсолютно любая вода казалась холодной и сразу вызывала табун мурашек по белоснежной коже. Он окунул ладони, умыл лицо, попытался намочить плечи, чтоб поскорее привыкнуть к перепаду температур и поскорее окунуться. Тем более, что Сережа вопил невозможно громко о том, чтобы Дагбаев жопу не морозил и присоединялся к ним. Вода была освежающе-холодной, смывала с него городскую пыль и лабораторную стерильность. Он смотрел на них – на своих друзей. На их смеющиеся, искаженные гримасами радости лица. На Шуру, который пытался удержать на плечах визжащую Леру. На Марго, заплетающую мокрые волосы, с лицом, покрасневшим от смеха. На Вадима, который, стоя по грудь в воде, чуть в стороне, с небольшая улыбкой наблюдал за хаосом, который устраивал Олег, едва сдерживаясь, чтоб не сорваться и не присоединиться. И Алтан почувствовал тот самый редкий и хрупкий миг чистого, беспримесного счастья. Он был здесь. Не в душной лаборатории, не в пустой квартире. Он был здесь, с ними. Их смех был настоящим, их прикосновения – случайными, легкими, но такими живыми. Он нырнул с головой, отдаваясь полностью ледяному объятию воды, чтобы хотя бы на секунду выключить все мысли. Он всплыл, отряхиваясь, и его собственный смех прозвучал для него самого незнакомо и радостно. Наконец-то он чувствовал, как идет время, как живет, а не просто бессмысленно и бесцельно существует. Потом они лежали на теплом песке, на брошенных полотенцах и футболках, греясь под солнцем. Алтан подставлялся под солнечные лучи в попытках урвать побольше тепла и хоть немного загореть. Он любил свою аристократичную бледность, но хотелось в виде загара сохранить на ближайшее время воспоминания о долгожданном и таком желанном отдыхе, который казался сказкой, сном наяву. Женя наигрывал что-то тихое на неизвестно откуда взявшейся губной гармошке. Вопросом еще оставалось то, когда и при каких условиях он научился пользоваться данной аппаратурой. Шура и Сережа о чем-то спорили, лениво перебрасываясь аргументами. Лера и Марго, прикрыв глаза, загорали. Вадим и Олег о чем-то тихо беседовали, и Алтан видел, как Вадим жестикулирует – спокойно, уверенно, без своей привычной деловой напряженности. Алтан закрыл глаза. Он чувствовал каждую песчинку под спиной, каждую каплю воды, испаряющуюся с кожи. Он слышал обрывки фраз, смех, шелест листьев. Он был частью этого целого. Это было прекрасно. Но даже в этой идиллии, как тонкая трещина, проступало знакомое и не самое приятное чувство. Он был среди них, среди своей дружной семьи, что сами они называли в шутку общиной, но не вместе с кем-то. Его взгляд скользнул по Вадиму, который сейчас засмеялся чему-то, сказанному Олегом. И на секунду Алтану снова захотелось не просто общего веселья, а чьего-то одного взгляда, обращенного только к нему. Чьего-то прикосновения, которое подразумевало бы не просто «ты здесь», а «я рад, что здесь именно ты». Кажется, его начинал съедать изнутри тактильный голод, который он так долго глушил и не замечал из-за необъятного количества работы и оттого усталости. – Эй, химик наш дорогой, просох? – окликнул его Олег, нарушая ход мыслей. – Пора домой, угли разжигать и мясо мариновать! Все замерзли и проголодались! И Дагбаев был безмерно благодарен Олегу за это. Может, тот даже и не знал и не понимал, что именно сделал, но Алтан вынырнул из меланхоличных размышлений и не провалился еще глубже в яму апатии, которая просто напросто могла испортить отдых и омрачить ближайшую пару месяцев существования. Дорога обратно была такой же шумной. Они шли мокрой, веселой гурьбой, с них капало, обувь смешно «чавкала», а сами обсуждали, кто лучше нырял, а кто глотал больше воды, точно они стали ненадолго детьми и никакие взрослые заботы не были известны. Оставались лишь споры о том, с каким вкусом кириешки вкуснее. Алтан шел будто в арьергарде, чувствуя приятную мышечную усталость после плавания. Он точно этой ночью будет спать как убитый, не чувствуя ни ног, ни рук, ни тела в принципе. В доме началась очередная суматоха – кто-то хватал полотенца, которых, к слову, как обычно не хватало на всех, но никто не взял с собой запасные, кто-то бежал в душ первым с криком «не занимать очередь!» и дело едва ли не доходило до шутливой драки и боях на полотенцах. Воздух наполнился запахом мокрых волос, чистого тела и свежести. Алтан поднялся в свою комнату, чтобы переодеться. Он скинул мокрые плавки, вытерся жестким вафельным полотенцем, что успел урвать быстрее всех с хитрой ухмылкой, с наслаждением чувствуя, как кожа приятно покалывает. Он натянул легкие, чистые черные шорты и простую футболку в тон шортам. Оглядел себя в небольшом зеркале и остался более чем доволен. Из-под шорт струились с щиколоткам татуировки в виде золотых цветов с замысловатыми узорами. Кажется, из-за строгой формы на работе Алтан вовсе забыл о том, как выглядят части его тела под одеждой. И теперь видеть свой юношеский бунт, обошедшийся когда-то в копеечку, было очень трепетно. Из-за окна доносились уже другие звуки – звон ножа о разделочную доску, шипение открываемых бутылок, голос Олега, командующего «Шура, неси луковицы! Марго, где специи?». Он стоял посреди своей комнаты-убежища, еще весь в ощущениях от речки – запахе воды, тепле солнца на коже, эхе смеха. Он был счастлив. Искренне. Но в этом счастье, как и прежде, жила тихая, одинокая нота. Он слушал, как внизу начинается новая жизнь, новый акт их общего праздника, и ему снова захотелось не просто быть участником, а быть кем-то особенным. Для кого-то одного. Алтан глубоко вздохнул, заталкивая это чувство куда подальше, и решил спуститься. Помогать резать овощи или накрывать на стол – что доверят, без разницы. Хотелось быть частью общего дела, почувствовать себя маленьким винтиком в огромном механизме, что сложенно работал как часы. Может быть, в этом и был секрет – не ждать, а делать. Создавать этот уют своими руками. Воздух на веранде, в эпицентре кухонного хаоса, и на улице рядом с мангалом был густым и многослойным: дымный аромат разжигаемых углей, острый запах свеженарезанного лука, заставляющий глаза предательски прослезиться, сладковатый – от маринада для мяса и душистый – от только что сорванного укропа. Алтан уже ничему не удивлялся, собственно, как и укропу, который вырос на участке, где редко они появляются и уж точно не для того, чтобы спасти популяцию зелени. Олег, как главный стратег, командовал процессом, расставляя всех по местам и раздавая команды. Перечить ему не давать Сережа, точно сторожевой пес, в котором Волков, правда, не нуждался, но с невозможной нежностью смотрел на своего рыжего защитника. Эта картина не могла не вызвать щемящего чувства в груди. – Лера, ты у нас по медицине, значит, руки золотые – чисти картошку! – Кажется, жизнь с Разумовским давала свои плоды, поэтому тонкую логическую цепочку, держащуюся на рыжем волоске, никто не смог разглядеть. – Ого что придумал! – Макарова тут же бодро отозвалась. – Вот так отучилась шесть лет, поседела, прожила кучу нервных срывов, чтобы мои руки годились лишь на чистку картошки? Девушка возмущалась, но, надо признаться, не в серьез. То ли потому что настроение было хорошее и ей просто захотелось повыделываться, то ли потому что Сережа стоял у всех над душой и не позволял ослушаться Олега. – Шура, разбирай салаты, только помидоры не дави, как в прошлый раз! – Саша в ответ лишь пробухтел себе под нос, что ничего он не давил, но правда приступил к делу с аккуратностью хирурга. – Алтан! Химик ты наш любимый! Идеальное чувство пропорции – тебе маринад! Рецепт от меня, исполнение – от тебя. Алтан с улыбкой взял предложенную миску. Было странно и приятно измерять пропорции не микрограммами действующего вещества, а щедрыми щепотками паприки, черного перца и горстями нарубленного укропа. Он замешивал ароматную пасту из горчицы, аджики и растительного масла, и это было почти что алхимией – простой и понятной. А, главное, усталость после такой кропотливой работы будет до дрожи в мышцах приятной и желанной. Марго и Сережа, устроившись на ступеньках крыльца, точно повторяя сюжет песни «У Курского вокзала стою я молодой…», резали овощи для салата. – …и представляешь, этот клиент, – эмоционально рассказывала Марго, ловко орудуя ножом, размахивая им во все стороны, – с абсолютно серьезным лицом спрашивает у меня: «Девушка, а если я буду есть апельсины с кожурой, у меня будет иммунитет к COVID?» Я чуть коробку с перекисью не выронила. – Ну и что ты ему? – засмеялся Сережа. – А что я? Говорю: «Нет, но к цитрусовому гриппу – возможно». Он такой довольный такой ушел! Ну и дурак… На противоположной стороне веранды Вадим и Володя колдовали над мангалом, подкладывая лучины и раздувая угли для скорого приготовления мяса. – Я тебе говорил, не бери ты тот контракт с транспортниками, – глухо произнес Володя, глядя на разгорающиеся угли. – У них репутация хуже некуда. – Я знал, – ответил Вадим, аккуратно переворачивая решетку. – Но цена была хорошая. Думал, смогут. Не смогли. Пришлось разрывать. Получил головную боль, но без потерь. – Повезло, – хмыкнул Володя. – В следующий раз не повезет. Вадим лишь обреченно выдохнул и согласился с выводом Володи, делая пометку в голове о том, что порой правда надо прислушиваться к окружающим, а не поступать чисто из веры в хорошее. Лера, чистя картошку, подняла голову: – Кстати, о везении! Я на прошлой неделе чуть не выиграла в лотерею! Одно число не совпало! – Лер, это называется «не выиграла», – прокомментировал Шура, расставляя тарелки на большом деревянном столе. – И что, все медики такие уникальные? – Ну, почти! Этого достаточно для моей веры в удачу! А ты как, Женя, как твой поэтический сборник? Женя, молча наблюдавший за всем происходящим, улыбнулся: – Лежит. Издатель говорит, «рынок не готов к такой… метафизической лирике». Видимо, готов только к хайпу и мемам. – А ты выложи в интернет, – предложила Лера. – Интернет и так переполнен метафизической лирикой, – философски заметил Женя. – Еще одна тонна мироздания его не спасет. Алтан слушал эти обрывки разговоров, перемешивая маринад. Он чувствовал, как постепенно втягивается в этот ритм, в это теплое, бесшабашное общение. Он подошел к Олегу с миской и перепачканными руками. Но теперь не ощущалось отвращения и брезгливости, наоборот, вовсе не мерзко и не противно. – Готово, шеф. Проверяй. Олег макнул палец, облизнул и одобрительно хмыкнул: – Сильно. Будет вкусно. Неси мясо, будем заряжать. Дагбаев остался более чем доволен своей проделанной работой. Вскоре над участком поплыл тот самый, ни с чем не сравнимый запах жарящегося на углях мяса. Аппетит разыгрался нешуточный. Все расселись за большим столом, заставленным тарелками с салатами, овощами, хлебом. Олег, как церемониймейстер, начал раздавать сочные, дымящиеся куски шашлыка. Конечно же, самые лучшие достались никому другому, кроме Сережи, что тихо спорил и пытался переложить несколько кусочков в тарелку Олега, но никто и не был против – все были крайне рады за эту парочку с самого первого дня. Да и вся партия мяса выдалась настолько вкусной, что хотелось тарелку вылизать. – Ну что, – поднял свою банку с холодным пивом Саша. – За то, чтобы таких моментов было больше! За нас! – За нас! – дружно прозвучало в ответ, и над столом звонко стукнулись банки и бокалы. Ели с молчаливым, деловым удовольствием, прерываясь лишь на короткие фразы: «Дай еще того маринованного лука», «Это мясо просто огонь, Олег!», «Кто последний взял соус?». За соус, надо отметить, едва ли не развязалась борьба. И когда они только научатся закупаться так, чтобы избегать подобных ситуаций? Хорошо еще, что не стали как в одну из крайних поездок драться на вилках, кидаться огурцами из салата и обливать друг друга то кетчупом, то майонезом. Оставалось благодарить всевышнего за то, что дело не дошло до горчицы, иначе бы Макаровой пришлось бы применять свои знания на практике. Разговоры стали более плавными, томными, пропитанными сытостью и покоем. Когда основная волна голода была сметена, Женя незаметно исчез и вернулся с гитарой. Первые неуверенные аккорды сменились тихой, знакомой мелодией. Кто-то начал подпевать шепотом. Потом – громче. Пели все. Старые хиты, которые пели еще в школьные времена, на дискотеках, дурацкие песни из мультиков, романтичные баллады, под которые Марго прильнула к плечу Сережи. Пели хором, кривляясь и ошибаясь в словах, подпевали, когда знали только припев. Гвоздем программы стала песня, которую Женя когда-то сочинил самостоятельно. Кажется, это была первая песня его авторства, которой он поделился с друзьями. Текст никто никогда не записывал, специально не заучивал – он будто с первого раза сам поселился в голове и даже сквозь года всплывал когда было необходимо. «Твой банальный вопрос, мой банальный ответ, Справедливый, хоть и грубый немного, Поняла ли ты, что люблю я тебя? Поняла, но, надеюсь, что в шутку…» Алтан откинулся на спинку стула, сжимая в руке уже чуть теплую банку бланша. Он смотрел на них: на Шуру, который орал дурным голосом и смешил всех, на Леру, которая старательно выводила гармонию, на Олега, подбивающего всех на более безумное исполнение, на Вадима, который сидел чуть в стороне, не подпевая, но слегка покачивая головой в такт, с едва заметной, спокойной улыбкой. Дагбаев и сам не заметил, когда начал покачиваться в такт вместе со всеми, тихо, но старательно и душевно подпевать, подпитывая атмосферу. Сам Женя песню не считал чем-то стоящим, но всем товарищам она запала в сердце, полюбилась, стала точно саундтреком к их жизни. Ни одна их посиделка не обходилась без музыкального сопровождения. Если не было под рукой гитары или, не дай бог, самого Жени, то всегда под рукой была запись диктофона. И снова это чувство накатило на Алтана. Огромной, всеобъемлющей теплоты и… щемящей остроты внутри. Он был частью этого хора, этого круга. Его голос тоже звучал, его смех сливался с общим. Он был счастлив. Смотрел в лицо каждого, вглядывался в такие родные глаза, в которых плясали искорки веселья. Но в самом центре этого счастья, как холодная игла, сидело осознание, что все это – временно. Послезавтра они уедут, и он вернется в свою стерильную тишину, а эти голоса останутся лишь эхом в памяти. И некому будет разделить с ним не сам праздник, а ту тихую, пронзительную грусть, что наступает после него. Ту легкую усталость, что остается после настоящего, искреннего чувства. Только легкий загар напомнит ему о том, что это не вымысел и он не придумал себе эти чудесные выходные. Он сделал большой глоток пива, надеясь смыть этот комок в горле, и подхватил песню, стараясь утонуть в общем веселье, в этом море дружбы и тепла, которое было так близко и в то же время так бесконечно далеко от его одинокой, правильной жизни. Шум вечеринки постепенно стихал, превращаясь в приглушенный, томный гул. Песни под гитару сменились ленивыми разговорами, смех стал тише, доносился точно обрывками. Кто-то, кажется Шура, уже начал рассказывать длинную, запутанную историю, которую все равно никто не слушал, но упорно делали заинтересованный вид и осмысленный, понимающий взгляд, то и дело поддакивая и спрашивая «ага, ну и?», «жесть, реально?» и все в таком духе. Алтан почувствовал, как волна тоски накатывает с новой силой. Этот всеобщий уют, эта расслабленность – они были прекрасны, но они же и давили. Ему вдруг отчаянно захотелось тишины. Не чтобы уснуть, а чтобы наконец услышать собственные мысли, которые тонули в общем гомоне. Или, наоборот, чтобы тишина подавила любые намеки на раздумья, не позволяя утопать в самокопании. Рефлексировать Дагбаев любил, но явно не в такой момент этим стоило заниматься. Он незаметно поднялся из-за стола, пробормотав что-то о том, что нужно сходить за кофтой, ведь на улице стало немного прохладнее и скрылся в темноте дома. Он не пошел на второй этаж сразу, а задержался внизу, в небольшой гостиной, где царил приятный полумрак. Прислонился лбом к прохладному стеклу двери на веранду и закрыл глаза, слушая, как бьется его собственное сердце. Оно стучало громко и одиноко, точно в попытках поскорее сломать грудную клетку, выпрыгнуть и умчаться без оглядки далеко-далеко, куда-нибудь в Хакасию, чтобы уже там, наперебой с шаманами и с бубнами, прыгать вокруг внушительных размеров костра. Прошло, наверное, минут десять. А, может быть, полчаса. Алтан не следил за временем, потерялся в прострации. Помнил лишь, что каким-то чудом ноги сами по себе, на автомате, довели его до комнаты на втором этаже. Из своеобразного трансового состояния его вывел скрип половиц, раздавшийся где-то около двери. В дверном проеме, освещенный слабым золотым светом заката, стоял Вадим. Он смотрел на Алтана, его лицо было серьезным, но без привычной закрытости. – Ты куда пропал? – спросил он тихо. Его голос звучал не как требование, а скорее как вопрос. – Олег уже начал волноваться, что ты уснул стоя. Наверное, это была шутка в попытке разрядить атмосферу или как-то исправить напряжение, что ощущалось так ярко от Алтана, но, увы, не увенчалось успехом. Но он искренне благодарен и ставит галочку рядом с именем Вадима в своей голове за то, что не остался в стороне и не бездействует, хотя мог и никто бы его за это не осудил. Алтан попытался улыбнуться, но получилось криво. – Просто… немного шумно. Решил передохнуть. Вадим чувствовал, что это ложь, но не мог найти никаких доказательств, а потому не предъявлял и не спорил с ответом, лишь сделал несколько шагов внутрь, и дверь в комнату за ним прикрылась, оставив их в почти полной темноте, нарушаемой только закатными лучами через слегка пыльное стекло. – Ты весь вечер как будто не здесь, – сказал он, останавливаясь в паре шагов. Словно хочет подойти ближе, подкрасться, точно хищный зверь выслеживает свою добычу, но что-то его останавливает. – То есть ты здесь, улыбаешься, поешь с ними… но взгляд пустой. И как только Дагбаев мог забыть, что именно этот человек видит его насквозь? Читает как отрытую книгу, будто овладел экстрасенсорными способностями и в точности знал каждый последующий шаг, каждую мысль, мимолетно пронесшуюся в черепной коробке. Мог по движению одного пальца на руке понять что именно хочет Алтан или что его так сильно волнует. Пусть Вадим этого не показывал, но оба все понимали. Алтан вздохнул. Врать дальше не было сил. – Просто много думаю. – голос казался и правда до жути уставшим, только скорее от того, что голова пухнет из-за бесконечного потока мыслей, а не от физического истощения. – О чем? – Вадим явно не намеревался отступать и, о боги, искренне волновался? Такого Алтан явно не ожидал. Он, конечно, не считал Дракона чем-то ужасным или плохим, но думал, что после их расставания никаких действий в его сторону не будет. Что ж, он нехило так ошибся. Правда, пока не понимал, стоит этому радоваться или нет. – Обо всем. О работе. О том… как все изменилось. – Он посмотрел на Вадима прямо. – Мы же раньше не сидели так тихо. Мы были в центре этого безумия. – Мы повзрослели, – просто констатировал Вадим. Черт, ну, тут даже и добавить было нечего, все как всегда по фактам, как всегда он прав, можно даже не пытаться вылезти из штанов в попытке доказать обратное. – Или просто разбежались, – парировал Алтан. Между ними повисло напряженное молчание. Снаружи донесся взрыв хохота, что так насыщенно контрастировал с их аурой. Тишина стала такой оглушительной, что можно было услышать отсчет невидимой бомбы. Осталось до детонации три, два, один… – Почему, Вадь? – голос Алтана дрогнул, срываясь на шепот. – Серьезно. Почему тогда всё закончилось? Мы же… у нас же все было хорошо. Он сам не понимал что именно сподвигло на эти вопросы, на попытки вывести на разговор, на эти дурацкие откровения, которые выглядели жалко и не были уже актуальны, в них никто не нуждался, кроме него самого, никак не отпускали голову Дагбаева. Он множество раз рефлексировал в попытках разобраться в ситуации, в себе, в Вадиме, в его поведении, медитировал, жег свечи и благовония, оставался один на один со своими чувствами, закапывался в работу до беспамятства, но каждый раз ни к чему не приходил. Тупик. Сейчас же он казался омерзительным, жалким и слабым самому себе, желудок начинало закручивать в знак бесконечности и тошнота подступала к горлу, ноги подкашивались и угрожали тем, что просто перестанут держать в вертикальном положении, но дороги назад не было, да и Алтан не привык бежать с поля боя, пока не узнает результат вне зависимости от того, каким он будет. Что ж, пусть сейчас под действием градуса в крови он унизится перед Драконом в последний раз, зато сможет найти ответы на вопросы, что так долго его мучают и держат мозг будто постоянно воспаленным. Вадим отвел взгляд, смотря в темный угол комнаты. – Было страшно, – тихо выдохнул он. Это прозвучало так нелепо и так по-человечески, что у Алтана перехватило дыхание. Что? Страшно? Он ожидал сейчас насмешек, констатации факта, что он застрял в прошлом и ему нужно учиться жить дальше, ждал того, что Вадим просто развернется и уйдет, не станет возиться и нянчиться с ним, да пусть хоть ударит, но точно не сохранит спокойствие, не покажет отвращения, не станет так мягко и искренне помогать разобраться в том, что стало между ними и что привело их к точке невозврата. – Чего? – прошептал Алтан неверяще. – Всего. Ответственности. Что я не справлюсь. Что ты поймешь, что я не тот, кем кажусь. Что эта… взрослая жизнь, работа, быт… она нас раздавит, и мы начнем ненавидеть друг друга. Лучше уйти красиво, пока еще что-то осталось. Алтан слушал, и кусок за куском его собственная боль за полтора года начала складываться в чужую, аналогичную, отзеркаленную картину. Он будто видел не только свои осколки. Они смешивались с кусочками битого стекла Вадима, тоже мелкие, уродливые, разлетевшиеся вокруг без возможности собрать все воедино и попытаться склеить. Казалось, пытался собрать себя из развалившихся атомов обратно во что-то целое не один Алтан. – И ты просто… решил за нас двоих? Не спросив меня? Не дав нам даже шанса попробовать? – в его голосе зазвучала обида, острая и свежая, как будто все произошло вчера. Точно не он пару мгновений назад был голов отхаркивать собственные легкие, лишь бы не чувствовать себя таким жалким и уязвимым. – Да! – резко сказал Вадим, и в его голосе впервые прорвалось что-то настоящее, неотшлифованное. – Да, я решил за нас. Потому что я видел, как ты смотришь на меня тогда. Вадим сделал шаг вперед, и его лицо оказалось в полосе закатного света, пробивавшегося сквозь окно. В его глазах, обычно таких непроницаемых, бушевала настоящая буря – из стыда, гнева на самого себя и давно подавленной боли. Дагбаева это пугало, манило и завораживало одновременно. Он был готов лететь в это пламя даже зная, что сгорит заживо. – С таким… обожанием, – он выдохнул это слово с такой мукой, будто оно обжигало ему губы. – С верой, которую я… которую я не заслуживал. Я не идеал, Алтан. Я никогда им не был. Я просто очень хорошо умею казаться. А внутри… – он резко махнул рукой, отсекая ненужные подробности. – Я знал, что ошибусь. Подведу. Оступлюсь. И я не мог вынести мысли, что однажды в твоих глазах – этих твоих, черт, честных глазах – я увижу не это обожание, а разочарование. Пустоту. Или, что хуже, жалость. Лучше уйти первым. Сохранить этот твой взгляд… хотя бы в дворце моей памяти. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и густые, как смоль, заполняющие легкие настолько быстро, что вот-вот и они оба задохнутся. Алтан слушал, и ему казалось, что он заглядывает в глубокую, темную трещину, которая всегда была в фундаменте их отношений, но которую он упрямо отказывался замечать, ослепленный своей любовью. – Ты идиот, – выдохнул Алтан, и в его голосе не было злобы. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость, будто он нес на плечах все эти полтора года молчания. Голос сорвался на шепот, хриплый и надломленный. – Полнейший идиот. Я бы… мы бы справились. Вместе. Я ведь не за идеалом гнался. Я просто… за тобой. Понимаешь? Он отвернулся, чтобы скрыть внезапно навернувшуюся влагу в глазах, и снова уставился в окно. Проклинал сейчас все на свете, но, иронично, больше всего – пиво, которое заставляло его чувствовать все в стократ, будто он оголенный нерв и любое касание готово хорошо так выбить из колеи. Его собственное отражение в стекле выглядело призрачным и размытым – и хорошо, хотя бы застывших слез не видно. Вадим молчал, переваривая его слова. Потом тихо, почти осторожно спросил: – А ты? Алтан почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он не оборачивался. – Почему ты не строил ничего с другими? – Вадим намеренно говорил мягко, без давления, но каждый звук давался Алтану с трудом. – Марго… она как-то обмолвилась. Сказала, что ты даже не смотрел ни на кого. Будто выключился. Алтан горько усмехнулся. Улыбка получилась кривой, болезненной. Он даже не собирался спрашивать, зачем Вадим интересовался его личной жизнью у Марго. Он знал Марго. Она не сплетница. Она бы не стала разносить его боль. Значит, он спрашивал. Не раз. Тихо, исподволь, пытаясь собрать информацию, как мозаику, чтобы сложить картину его жизни без него. Эта мысль была одновременно мучительной и сладкой. – Смотреть? — Алтан наконец повернулся к нему. Его глаза в вечернем свете блестели, как отполированный кремень. – А зачем? Чтобы снова оказаться вот здесь, в этой точке? Чтобы снова услышать: «Прости, я испугался, всего хорошего»? Я не мог, Вадь. Не мог, понимаешь? Я не мог даже подпустить никого близко. Это было… как после ожога. Любое прикосновение, даже самое легкое, даже потенциальное — причиняло боль. Он сделал шаг навстречу, и теперь они стояли совсем близко, разделенные лишь тонкой, невидимой стеной из всего накопленного страха и боли. – Я просто… закрылся, – его голос дрогнул. – Ушел в работу с головой. Снял новую однушку с добротным таким ремонтом. И живу там как призрак. Хожу по этим идеальным полам и слышу, как эхо от моих шагов возвращается ко мне одному. Каждый чертов день. Вот как я «выключился». Он выдохнул, и это был звук полнейшего опустошения. Звук человека, который полтора года носил в себе пустоту и наконец позволил кому-то ее увидеть. Наконец-то стал на мгновение эгоистом и скинул груз ответственности, что душил его так долго. Теперь это не одного его ноша. Вадим смотрел на него, и его собственное маска невозмутимости окончательно треснула. В его взгляде читалось шокирующее понимание, почти ужас. Он думал, что поступил благородно, уйдя и оставив Алтана с его идеализированным образом. Думал, что обеспечил ему дорогу в лучшую жизнь. Что Алтан будет жить счастливо, гораздо лучше, чем с ним самим. Он не представлял, что оставил его в ледяной, звуконепроницаемой камере одиночества, где его никто и никогда не навещал. – Алтан… – его голос сорвался, стал тихим и хриплым. – Я… – Не надо, – перебил его Алтан, закрывая глаза. – Не надо ничего говорить. Просто… помолчи. Они стояли так несколько бесконечных секунд, два раненых зверя, нашедших друг друга в темноте и не знающих, то ли лизать раны, то ли снова укусить. Воздух между ними трепетал от невысказанного, от боли, которая наконец-то вырвалась наружу и требовала исцеления. И тогда Вадим, медленно, давая ему время отпрянуть, поднял руку. Он не стал гладить его по щеке, не стал обнимать. Он просто положил ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, почувствовав его бешеный, тревожный ритм сквозь тонкую ткань футболки, верхушечный толчок, что был настолько отчетлив, что любой бы студент медицинского позавидовал. – Оно все еще бьется, – прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде изумления. – И мое тоже. Это простое, физическое подтверждение их жизни, их существования здесь и сейчас, стало тем самым мостиком через пропасть. Алтан прикрыл его ладонь своей. Его пальцы дрожали, но держались уверенно и крепко, будто зацепились так прочно, что шанса избавиться от них уже не предоставлялось. И тогда Вадим наклонился. Это не было стремительным движением. Это было медленным, почти церемониальным преодолением последних сантиметров, отделявших боль от надежды. Его губы коснулись губ Алтана с такой осторожностью, с такой бездонной нежностью и сожалением, что у того снова предательски запершило в глазах. Первый контакт спустя вечность ожиданий и мучений вдали друг от друга был нежным, почти невесомым. Нереальным. Сухие, прохладные губы Вадима коснулись его губ с такой осторожностью, словно прикасались к старинной, хрупкой реликвии, которая готова была разбиться и разлететься на миллиарды осколков лишь от дуновения ветра. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй-вопрос. «Можно?» – словно спрашивали его губы. «Прости?» – читалось в каждом миллиметре этого робкого прикосновения. Алтан не ответил словами. Он ответил тем, что его веки медленно сомкнулись, а тело, до этого напряженное как струна, вдруг обмякло, сдаваясь под натиском этой беззащитной нежности, под усталостью ответственности, что он взвалил на себя. Его собственные губы отозвались – еще неуверенно, еще не веря до конца. Они стали мягче, теплее, они начали отвечать. Это был поцелуй-признание. «Да», – говорили они. «Больно, но я тоже помню. Я тоже скучал». Вадим почувствовал этот ответ, и его руки, до этого висевшие вдоль тела, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднялись и легли на талию Алтана. Не сжимая, не притягивая, а просто касаясь, фиксируя его в этом пространстве, в этой реальности, где они снова были вместе. Словно были якорем, хорошим таким напоминанием, что все происходящее в данный момент - реальное, настоящее, не вымысел. Ладони были теплыми и твердыми, и это прикосновение, такое знакомое и забытое, до одури родное и приятное, заставило Алтана вздрогнуть и издать тихий, сдавленный звук – нечто среднее между вздохом и стоном облегчения. Они стояли так, в лучах угасающего заката, который заливал комнату густыми, алыми и золотыми красками. Солнце, садясь за сосны, бросало на стены длинные, причудливые тени, и их силуэты сливались в одно целое. За окном, словно из другого измерения, доносился приглушенный гул голосов, взрыв хохота Шуры, тихий перебор струн на гитаре Жени. Это был далекий, беззаботный мир, который в этот момент существовал параллельно их маленькой вселенной, где время остановилось, застыло, чтобы они смогли насладиться друг другом, моментом и разобраться, наконец-то, в том, что там долго душило и наступало на горло, не позволяя вернуться к нормальной, привычной жизни. Вадим чуть отстранился, всего на сантиметр, чтобы перевести дыхание. Их лбы соприкоснулись. Он смотрел на Алтана, и в его обычно строгих, скрытых глазах теперь плескалось что-то беззащитное, удивленное и бесконечно уставшее. – Я так боялся, что ты оттолкнешь, – прошептал он, и его голос был хриплым от нахлынувших эмоций. Искренним. Алтан в ответ лишь покачал головой, не в силах вымолвить и слова. Вместо этого он сам закрыл оставшееся расстояние, и на этот раз его поцелуй был чуть увереннее, чуть настойчивее. В нем была не только боль и прощение, но и обещание. Обещание того, что они больше не будут бежать. Что эти полтора года тишины стоили того, чтобы сейчас, в этой комнате, под шум друзей, они заново учились дышать друг другом. Они стояли, обнявшись, в центре комнаты, залитой огнем заката, а снаружи, под аккомпанемент гитары, кто-то затянул старую, дурацкую песню их юности. И этот контраст – их тихое, воскресающее из пепла, точно феникс, счастье и безудержное веселье друзей – делало момент еще более хрупким, ценным и по-настоящему живым. Они нашли друг друга не в идеальной тишине, а на фоне жизни, которая продолжалась, и в этом было ее главное чудо.