Сломать милашку

Пространство свернулось в точку небытия и тут же вывернулось наизнанку с беззвучным воплем. Он материализовался в центре своего алого ничто. Воздух, если можно было так назвать эту вязкую субстанцию, пах озоном и разочарованием. Его форма мерцала, нестабильная, как пламя свечи на сквозняке унижения. Конечности — элегантные, хищные клешни — подрагивали, а края алой мантии с розовой оторочкой всё ещё дымились от соприкосновения с… любовью. Он издал звук, средний между шипением и стоном, и эхо, его единственный постоянный собеседник, подхватило его, исказило и вернуло тысячекратным хором насмешки. Лю-ю-ю-бо-о-овь… Поражение. Какое вульгарное, плебейское слово. Оно не подходило Ему. Он не проигрывал. Он создавал условия, при которых другие терпели крах. Он был архитектором отчаяния, дирижёром какофонии душ. Но сегодня… сегодня оркестр взбунтовался. Инструменты сыграли мелодию, которой не было в партитуре. И эта мелодия — приторная, тошнотворная гармония сестринской привязанности — обожгла его, заставила его сущность съёжиться и бежать, поджав хвост, как побитая дворняга. Он медленно обвёл взглядом свои владения. Здесь не было ни стен, ни потолка, ни пола в человеческом понимании. Лишь бесконечное, пульсирующее багровое марево, где геометрия сходила с ума, а перспектива была пьяной потаскухой. Из алой мглы то и дело выныривали и снова тонули искажённые лики, застывшие в вечном крике — его коллекция, его трофеи. Но сейчас они не приносили утешения. Их страдания казались мелкими, пресными на фоне его собственного, свежего фиаско. Он щёлкнул клешнёй. Пространство перед ним пошло рябью, словно поверхность кровавого пруда, и в нём возникло изображение. Город Таунсвилль. Утопающий в солнечном свете, отвратительно яркий и жизнерадостный. А вот и они. Три маленькие кометы — розовая, голубая и зелёная — несущиеся по небу. Суперкрошки. Его давняя заноза. Его самое интригующее развлечение. Он заставил изображение замереть, сфокусировавшись на их лицах. Цветик. Лидер. «Всё самое милое» . Самоуверенная, властная, одержимая порядком и правильностью . Её мозг — её сила и её же клетка. Она верит в логику, в планы, в стратегии. Она считает, что может просчитать хаос. Забавно. Он уже играл на её страхе ошибки, на её перфекционизме . Она была предсказуема в своём стремлении к идеалу. Пестик. Сила. «Специи» . Сгусток ярости и агрессии, завёрнутый в зелёное платьице . Она презирает слабость, особенно свою собственную. Её легко спровоцировать, легко направить её гнев в нужную сторону. Она — тупой, но эффективный инструмент. Он уже использовал её импульсивность против неё же. Скучно. И, наконец… Пузырёк. Он приблизил её лицо. Огромные голубые глаза, полные наивного восторга. Светлые хвостики, подпрыгивающие в такт полёту. «Сахар» . Радость и смех. Самая мягкая, самая чувствительная, самая… слабая . Именно так Он думал раньше. Именно на этом был построен его последний, такой изящный в своей простоте, план. Он откинулся на невидимый трон, сотканный из чистого самодовольства, и позволил воспоминаниям затопить себя. Анализ. Холодный, беспристрастный анализ — вот что отличает гения от простого разрушителя. Всё началось с раздора. Как и всегда. Он почувствовал его, как хищник чувствует запах крови за много миль. Трещина в монолите их единства. Цветик командовала, Пестик огрызалась . Их бой с очередным безмозглым монстром был неэффективным, лишённым обычной синхронности . Они победили, но победа была с привкусом горечи. И посреди их перепалки, как нежный цветок на поле брани, расплакалась она. Пузырёк. Её слёзы были катализатором. Они были приглашением. Пока её сёстры метали друг в друга молнии обвинений, она искала утешения не в них, а в неодушевлённом предмете. В плюшевом, глупо улыбающемся осьминоге с дурацкой шляпой на голове . Окти. В тот момент Он понял. Вот она, точка входа. Не нужно было создавать монстров, не нужно было сотрясать город. Нужно было просто… шепнуть. Он снова щёлкнул клешнёй, и сцена сменилась. Теперь Он видел спальню девочек. Пузырёк, прижимающая к себе Окти, с мокрыми от слёз щеками. Он почти физически ощутил тот момент, когда его сознание коснулось её игрушки. Это было легко, как войти в незапертую дверь. Игрушка была пропитана её эмоциями, её любовью, её верой. Она была продолжением её самой. И Он заговорил. Его голос, обычно гремящий эхом в двух тональностях — льстивой, женственной и рычащей, демонической — стал иным. Он просочился в ткань игрушки, став тихим, доверительным шёпотом, который, казалось, рождался в самой голове Пузырька. «Не плачь, Пузырёк», — прошептал Он устами Окти. — «Ты ни в чём не виновата». Он наблюдал, как её глаза расширились от удивления. Она поверила. Мгновенно. Без тени сомнения . Наивность, граничащая с патологией. Это было восхитительно. «Цветик слишком много на себя берёт», — продолжал Он, подливая масла в огонь её обиды. — «Она думает, что всегда права. Но это не так. А Пестик… она просто злая. Она любит драться, и ей всё равно, кого бить». Он видел, как её маленькие кулачки сжались. Он нащупал струны и начал играть. Не на ненависти, нет. На чувстве справедливости. На обиде за то, что её, такую добрую и милую, заставляют страдать. Следующий день стал триумфом его манипуляции. Новый монстр, новая битва. Цветик, верная себе, приказала оставить Окти дома . Идеальный момент. «Она тебе не доверяет», — прошипел Он голосом осьминога. — «Она считает тебя ребёнком. Докажи ей, что она не права. Ты знаешь, как лучше. Ты чувствуешь, как надо». И она послушалась. Она взяла его с собой. А потом, в разгар боя, когда план Цветика снова дал сбой, Он нанёс следующий удар, на этот раз через неё — по Пестику. «Скажи Пестику, чтобы она делала то, что хочет», — научил Он Пузырёк. — «Цветик только всё портит своими приказами. Пестик — сила. Пусть она её использует». Пузырёк, его милая, послушная марионетка, передала послание. И Пестик, обрадованная разрешением на хаос, с радостью подчинилась . Она снесла водонапорную башню, чуть не пришибла какого-то старика, но монстра одолела. Хаотично, грубо, но одолела. Он упивался этим зрелищем. Команда была сломлена. Цветик была в ярости от неподчинения, Пестик упивалась своей «победой». А Пузырёк… она смотрела на своего плюшевого друга с обожанием. Она доверяла ему. Полностью. Вечерняя ссора была апогеем. Крики, обвинения, переросшие в драку . Даже вмешательство Профессора, отправившего их по разным углам, было частью Его плана. Они были изолированы друг от друга. Разобщены. Уязвимы. И тогда Он решил, что пора собирать урожай. Сцена в алом мареве снова сменилась. Пузырёк, одинокая и рыдающая в своей комнате, снова прижимает к себе Окти. «Они тебя не ценят», — ворковал Он. — «Только я твой настоящий друг. Только я понимаю тебя. Пойдём со мной, Пузырёк. Я покажу тебе мир, где все будут тебя любить. Где тебе не придётся плакать». Он начал трансформацию. Плюшевая ткань натянулась, фиолетовый цвет сменился на зловещий красный. Глупая улыбка исказилась в хищном оскале . Игрушка начала расти, ломая крышу дома. И тут Он совершил ошибку. Одну-единственную, но фатальную. Ошибку, порождённую высокомерием. Он раскрыл себя. «Ты… ты не Окти…» — пролепетала она, глядя, как её любимая игрушка превращается в гигантского монстра. «Правильно, милочка», — прогремел Он уже своим, двойным голосом, наслаждаясь её ужасом. — «Я — Он!» Он объяснил ей всё. Как он использовал её наивность, её веру в говорящие игрушки, её желание всем угодить . Он смаковал каждое слово, впиваясь в её сознание, как раскалённая игла. Он хотел видеть, как она сломается. Как её мир рухнет. И он рухнул. Но не так, как Он ожидал. Ужас в её глазах сменился чем-то другим. Не гневом Пестика. Не холодной яростью Цветика. Это была… решимость. Отчаянная, жертвенная решимость ребёнка, у которого отняли самое дорогое. Она не позвала сестёр. Она знала, что они поссорились, что они наказаны. Она решила, что это её вина, и ей её исправлять. Она одна бросилась на гигантского, одержимого демоном осьминога . Это было глупо. И это было великолепно. Он с лёгкостью схватил её щупальцем, медленно сжимая. Он хотел услышать её крик. И он его услышал. Но этот крик был не просто звуком. Это была концентрированная боль, страх и отчаяние. Это была уникальная способность Пузырька, доведённая до предела . Звуковая волна, способная рушить здания, но в этот раз она была наполнена не силой, а мольбой. И эта мольба пробила стены дома, пробила стену обиды и гнева, разделявшую её сестёр. Остальное было смазанным калейдоскопом унижения. Цветик и Пестик, забыв о ссоре, бросились на помощь. Они не атаковали Его. Они не пытались драться с монстром. Они просто спасли свою сестру . Они обняли её. Втроём. И эта волна… эта тошнотворная, приторная волна позитивной энергии, сгенерированная их примирением, их единством, их любовью, ударила по Нему . Она была как кислота для его сущности, сотканной из негатива и раздора. Его хватка ослабла. Гигантский Окти замерцал и взорвался, а Его астральная форма, корчась в агонии, была изгнана обратно в это алое небытие . Он закрыл изображение. Анализ был завершён. Ошибка была очевидна. Он объединил их против общего внешнего врага. Он дал им причину снова стать командой. Он сам напомнил им о силе их уз. Но урок был усвоен. И какой урок! Он встал и медленно зашагал по своему нестабильному миру. Его шаги не издавали звука, но пространство под его ногами изгибалось в знак почтения. Он недооценил Пузырька. Он видел в ней лишь слабость, податливость, инструмент. Но Он упустил главное. Её чувствительность была не просто уязвимостью. Это был её главный дар. Она была эмпатом. Она чувствовала боль других, но и её собственная боль была способна влиять на реальность. Её крик не просто позвал на помощь — он передал её сёстрам всю гамму её чувств: страх, одиночество, раскаяние. Он стал мостом между ними. И её ярость… Он вспомнил доклады своих меньших демонов, шпионивших в Таунсвилле. Этот эпизод они назвали «Пузырёк во гневе». Когда эта милая девочка, доведённая до предела, в одиночку разнесла Моджо Джоджо так, что тот до сих пор вздрагивает при виде голубого цвета . Это была не холодная ярость Пестика, направленная на разрушение. Это был первобытный, всепоглощающий гнев, рождённый из чувства несправедливости. Гнев чистого сердца. Самый опасный вид гнева. Он остановился. Новая идея, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась в его сознание. «Сломать милашку». Да. Не просто использовать. Не манипулировать. А именно сломать. Его предыдущий план был слишком грубым. Он пытался настроить сестёр друг против друга. Но что, если настроить одну из них против самой себя? Что, если взять эту невероятную чувствительность, эту способность к сопереживанию, и извратить её? Заставить её чувствовать удовольствие от чужой боли? Что, если взять этот чистый, праведный гнев и направить его не на злодеев, а на невинных? На тех самых горожан, которых она так любит. На Профессора, которого она обожает. На её сестёр. Он представил это, и по его демонической спине пробежала дрожь предвкушения. Пузырёк, улыбающаяся своей самой милой улыбкой, отрывает крылья бабочке. И ей это нравится. Пузырёк, утешающая плачущего ребёнка, а затем, когда он успокоится, отбирающая у него игрушку и наблюдающая, как он плачет снова. И её глаза сияют от восторга. Пузырёк, которая больше не разговаривает с животными, а мучает их, наслаждаясь их писком и визгом . Это будет не быстрый процесс. Не одна манипуляция через игрушку. Это будет долгая, кропотливая работа. Осада её души. Он будет являться ей во снах, но не как монстр, а как друг. Он будет искажать её восприятие. Он покажет ей, что доброта — это слабость. Что слёзы — это унижение. Что настоящая сила — в том, чтобы заставлять плакать других. Он будет использовать её дар. Её способность понимать языки . Он научит её языку лжи, языку предательства. Он научит её говорить то, что люди хотят услышать, чтобы потом ударить в самое больное место. Он будет использовать её любовь к рисованию . Он заставит её рисовать не радуги и зверюшек, а сцены разрушения и страдания. И он сделает так, что эти рисунки будут оживать. Её творчество, её радость, станет оружием. Он заставит её усомниться во всём. В любви Профессора. В преданности сестёр. Он покажет ей «правду»: что Цветик считает её глупой, а Пестик — обузой. Он будет подбрасывать «доказательства», искажать слова, подстраивать ситуации. И когда почва будет готова, когда её душа будет выжжена изнутри сомнением и обидой, Он нанесёт финальный удар. Он спровоцирует её. Он доведёт её до того самого состояния «гнева». Но это будет уже не чистый гнев. Это будет грязный, эгоистичный, злобный гнев, отравленный его шёпотом. И она сорвётся. Но на этот раз её сёстры не придут на помощь. Потому что её врагом будет не гигантский монстр. Её врагом будет она сама. Как можно спасти того, кто не хочет быть спасённым? Как можно обнять того, кто бьёт тебя в спину? Он представил себе эту сцену. Цветик, пытающаяся достучаться до сестры логикой, и Пузырёк, смеющаяся ей в лицо. Пестик, пытающаяся остановить её силой, и Пузырёк, отвечающая ей с такой жестокостью, о которой Пестик и не мечтала. Их единство не просто треснет. Оно рассыплется в пыль. Потому что нельзя победить врага, который стал частью твоей семьи. Нельзя изгнать зло, которое поселилось в сердце любимой сестры. Это будет его шедевр. Его величайшее произведение искусства. Не разрушенный город, не порабощённый мир. А одна-единственная сломленная душа, которая, как раковая опухоль, уничтожит всё вокруг себя. Он снова посмотрел на застывшее изображение. На милое личико Пузырька. «О, милочка», — прошептал Он, и его голос снова стал двойным, вибрирующим от предвкушения. — «Наша игра только начинается. И на этот раз… я не буду использовать твою игрушку. Я буду играть с тобой». Он щёлкнул клешнями, и изображение исчезло. Алое марево вокруг него, казалось, запульсировало ярче, насыщаясь его новой, холодной, как могила, решимостью. Унижение от поражения прошло. На его месте расцвёл пышный, ядовитый цветок предвкушения. Он будет ждать. Он — само терпение. Он будет наблюдать, выискивая новый момент, новую трещину, новую слезинку. И когда она появится, он будет готов. Сломать милашку. Превратить сахар в яд. Заставить Таунсвилль утонуть в голубых, невинных, безжалостных глазах своего падшего ангела. Он рассмеялся. И на этот раз эхо не насмехалось. Оно вторило ему с восторгом.