Смерть ему к лицу

Мертвецы — самые честные собеседники. Они не перебивают, не лгут и никогда не притворяются, что им интересно. Их присутствие утешает, потому что они, в отличие от живых, не поддаются иллюзиям надежды. Уэнсдей помнила, как бабушка — легендарная покровительница погребальных искусств, хозяйка семейного похоронного дома с вековой историей и ароматом формалина в волосах — с гордостью однажды поделилась мудростью: «Запах тления — это дух семьи. А если мертвец не хочет лежать спокойно, значит, у него ещё остались дела поважнее, чем смерть». И вот один из таких неугомонных оказался в её руках. Зомби, которого нечаянно вернул к жизни глупый братец, привязавший к оскверненному телу вульгарную, будто это труп собачки, кличу Хлюп. Уэнсдей не знала, что именно привлекло её в игрушке Пагсли. Взгляд — пустой, как гроб до захоронения? Или привычка отбирать новые игрушки, как испанский сапог, который недолго почивал в руках братца на десятилетие? Что знала Уэнсдей наверняка, когда на цепи под покровом ночи влекла мертвеца за собой по безмолвному кладбище — отныне он принадлежит ей. Если мужчина и должен быть холодным, то почему бы не буквально? Забота о зомби не была похожа на обычные подростковые отношения. Уэнсдей кормила его консервированными органами, в самом дорогом формалине (бабушка прислала целую коробку с первым же письмом августейшей внучки), присматривалась чьи бы конечности досаждающих одноклассников могли прийтись в пору её новому питомцу. Читала ему Ницше и Достоевского, пока он бессмысленно рычал или выл на то или иное высказывание, будто выражал протест мнению, что человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью. Когда она впервые познакомила его с Энид, волчица стояла в дверях склепа и смотрела на «существо» с очаровательной смесью отвращения и страха. — Я собираюсь создать из него идеального парня, — непоколебимо заявила Уэнсдей, дергая за цепь так, чтобы зомби подошел ближе и познакомился с еще одной немало важной частью жизни его будущей суженной. — Вау, вау, — как под гипнозом повторяла Энид, смотря вниз, на сгнившие, сросшиеся с костью мертвеца школьные туфли. А затем встрепенулась, подняла округлившиеся глаза, полные ужаса и неверия, и закричала так сильно, что вороны на улице запели свою тревожную мрачную песнь: — Стоп! Что?! Нет, ты не можешь это сделать, Уэнсдей Аддамс! — Она так забавно подняла палец, будто правда могла подвергать идеи великих людей моральной оценке. Очаровательно. — Как минимум это противозаконно! — Противозаконнее проникновения в частную собственность? — хладнокровно парировала Уэнсдей. Энид бессильно завыла. Как настоящая волчица. Даже лицо закрыла руками, словно физически не могла смотреть на дергающегося рядом с её подругой зомби, чей червоподобный язык тянулся к голове Аддамс. Уэнсдей всегда, когда они разговаривали — по большей части односторонне, — смотрела прямо в его мутные, полные тихого интеллекта глаза. Следила как во рту шевелятся черви, будто мешающие его членораздельной речи. Даже пах он многим лучше, чем школьная мужская раздевалка. — Что ж, вынуждена признать, он вполне в твоем вкусе, — все еще находясь на грани истерики, выпалила Энид. Уэнсдей, доставая мозги из банки с формалином, смерила подругу холодным взглядом. — Конечно. У меня всегда был хороший вкус. Чайковский. Достоевский. — Тайлер, — фыркнула Энид и скривилась, когда Уэнсдей швырнула зомби землянистого цвета влажную почку, в которую он впился со смаком, противно чавкая и хлюпая. Уэнсдей, бережно держа в руке половину мозга, с которого на пол стекала бледно-розовая слизь, закатила глаза. — Один раз доверишься человеку с клинической яростью и железобетонными скулами — и тебе это припоминают до конца жизни. И смерти. И посмертия. Зомби издал лёгкий хрип. Возможно, это был смех. Или попытка отрыгнуть. Энид улыбнулась, но всё-таки отступила на шаг. Не из страха. Из инстинкта самосохранения. Сарказм Уэнсдей был кислотой, разъедающей поверхность, пока не оставалась только правда. Время от времени Энид заглядывала в их склеп — свитое гнездышко из паутины, чернильно-черных восковых свеч и нескольких темно-синих бархатных подушек, на которых Уэнсдей сидела, читая книги нонконформистов. Энид пыталась поучаствовать в воспитательном процессе, показывая зомби подборку эдитов под готик-поп в TikTok, включая милую музыку и пытаясь записать завирусившийся танец для эдита, отчего в последний раз едва не лишилась не только тошнотворно-розового телефона, но и руки. Уэнсдей, вовремя присмирив будущего суженого доброй порцией электрошока, смерила подругу взглядом, как будто хотела препарировать её за кощунство: — Он не нуждается в дофаминовой стимуляции. Ему достаточно осознания бренности бытия. И он склонен откусывать руки. Пока это единственное, что у него получается делать быстро. С каждой ночью, с каждой новой порцией высушенных или свежих мозгов, зомби становился другим. Сначала она списала это на несколько пришитых частей тела: несколько пальцев ужасно играющего скрипача; ухо маньяка, которого разыскивали пять лет и который не без помощи Уэнсдей пропал без вести. Он все чаще моргал, не случайно, как испорченная кукла, а с тяжёлой, осмысленной паузой, как человек, выныривающий из слишком долгого кошмара. Глаза стали менее мутными — сквозь слои гнили проступили зрачки цвета промокшей стали. Они не смотрели, нет — они изучали, пока Уэнсдей чинно зачитывала строчки «Тита Андроника». Черты лица зомби начали проявляться, словно его личность пробивалась сквозь толщу мертвечины. Тонкий изгиб скул. Родинка у уголка сухих чувственных губ. Легкая асимметрия в бровях, которая придаёт лицу живую трогательность. Может, виной тому убийство лидера бойскаутов, может так действовало блюдо из «живого» мозга, но под властью неутолимого голода, весь в чужой крови и ошметках плоти он становился все человечнее. Первые вьющиеся тёмные завитки появились неожиданно — однажды утром, когда она снова пришила навестить его перед учебным днем, она наклонилась, чтобы сдуть паутину с его уха, и заметила крошечный локон, будто тень от памяти, прильнувший к его виску. Постепенно его щеки больше не выглядели так, будто их использовали для курса молодого анатома. Кожа стала бледной, но однородной, даже с намёком на симметрию. Кудрявые тёмные волосы — всё гуще. С каждым днём он становился всё менее трупом и всё больше… красивым. Почти тревожно красивым. Уэнсдей это слегка раздражало. Но в глубине души — интриговало. И это её раздражало. Она хотела монстра. Создание. Что-то, что принадлежало ей и только ей. А получала обратно… нечто нормальное. С прошлым. С характером. С тайнами. Когда она в очередной раз пришла к нему, чтобы зачитать эссе о шведских пыточных методах XVII века (романтика была её сильной стороной), он, сидя на бархатных подушках, поднял на неё глаза и осмысленно, пришитым ею пальцем какого-то бедолаги из молочного местного магазинчика, указал на увесистый томик сочинений Леонарда да Винчи. Именно в тот момент, она заметила, там, под бледной кожей, в его груди, за рёбрами, слегка светилось нечто механическое. Сердце. Оно тикало. Искусственное. Запущенное молниями Пагсли. Тонкие провода расходились от него, как серебряные жилы. Уэнсдей в первый раз почувствовала странную тяжесть внизу живота. Если прогресс сохранится, и из его рта перестанут вываливаться черви во время нечленораздельного вопля, возможно, она могла бы его научить целоваться. Вдруг у него есть реакция на окситоцин. Или на её язык. Она бы просунула руку прямо ему под ветхие ребра и взяла бы его сердце, крепко сжав пальцы — в одном движении от того, чтобы вырвать его. Одна эта мысль посылала по всему её телу острый импульс. Это было приятнее, чем грезить о электрошоковой терапии в солярии их дома.

***

Луна висела над Невермором, как молочный глаз покойника, в бескрайнем небе. В её бледном свете могильные плиты отбрасывали кривые, длинные тени, будто вытянутые пальцы тех, кто давно разучился хватать — и всё же не перестал пытаться. Уэнсдей шла медленно, размеренно, как под бой похоронного марша. Её ботинки утопали в подгнившей листве, скрипевшей под ногами, словно кто-то прятался прямо под землёй и пытался нашептать ей что-то важное. В правой руке она держала короткий, но прочный ошейник с цепью, другая сторона которого была закреплена на шее зомби. Он шел позади, с лёгкой неуклюжестью трупа, который всё ещё не привык к гравитации. Его походка была прерывистой, будто он вспоминал, как именно работают колени. Порой он наклонял голову вбок, разглядывая надгробия с непонятным выражением, похожим на задумчивость. На лбу у него красовался шов в форме молнии — недавно они немного повздорили, когда он съел инструктора по вождению Энид, и Уэнсдей в порыве недовольства швырнула в него топором. Энид тогда, поклявшаяся, что ноги её больше не будет в их «лав отели», заявила, что Аддамс стоит крепче держать поводок и выгуливать своего питомца три раза в день, как положено, чтобы он не бросался на каждый мозг, не особо уделяя вниманию его IQ. Они с будущим бойфрендом миновали участок надгробий, где плиты были словно надкушены временем, и свернули к старым фамильным склепам. Здесь обитала тишина и паутина, и только ворон на кресте издавал сдавленный, насмешливый карк, как зритель, который в курсе концовки. Её милый мертвец остановился у одной из плит, провёл пальцами по выбитой надписи, словно пытался вспомнить, знал ли он этого человека. Его глаза — затуманенные, как мутная ртуть — сверкнули странным огоньком, почти сознательным. Он поднял голову и уставился на Уэнсдей. Она взглянула на надпись надгробия Франсуазы Галпин, у которого преклонил колени зомби. Неуклюже. Один ботинок остался стоять отдельно — он не заметил потери. Недавно она принесла ему новую одежду, но он попытался её съесть. — Если ты и правда был кем-то особенным… — Уэнсдей достала из кармана кусок засушенного мозга. Он пах как смесь пепла и библиотечных страниц. — Возможно, мы станем командой. Как Франкенштейн и его монстр. Только без трагедии. Хотя… — Она прищурилась. — Без трагедии было бы скучно. Он съел подношение, не жуя. В какой-то момент показалось, что он качнул головой. Возможно, в знак согласия. А возможно, просто разошёлся шов на шее, которую она залатывала сама, чтобы вкусные, сочные органы не вываливались на землю. — Бабушка говорит, что нет ничего сексуальнее мужчины в гробу. — Она убрала вьющуюся прядь волос за его ухо. — Но я уверена: нет ничего сексуальнее мужчины, восставшего из могилы. Бог вылепил людей из глины, так почему я не могу вылепить идеального мужчину? Холодного. Без претензий. С лёгким ароматом гниения. И, самое главное — без прошлого. Зомби издал тихий звук, склонившись над могилой. Это было не мычание. Не хрип. Это было напоминание о дыхании, которого не существовало. Где-то между трещинами плит просочилась мысль. А если прошлое не ушло? А если оно тоже ожило вместе с ним — и вот-вот проявится? Но Уэнсдей не верила в предчувствия. Она верила во вскрытие.

***

Почему все думают, что свобода — это добродетель? Уэнсдей не понимала, если верить сердцу, если верить легенде, мальчишка умер в первый раз как ученик, проводящий нелицензированный эксперимент с магнетизмом и электроорганикой, но закончивший как дымящийся биологический фарш. А она — ну хорошо, не без помощи надоедливого братца — вернула его к существованию. Подобрала индивидуальный рацион, читала правильную литературу, написанную теми, кто умер как минимум век назад. Редко наказывала за спонтанные убийства. Кошки получали меньше ухода, чем он. Но её зомби, весь перемазанный в крови тех, кто пришел испытать острые ощущения в комнату страха, как будто жизнь была недостаточно страшна, посмел произнести это в качестве своих первых слов: — Отпусти меня. Она подошла ближе. Осторожно, как к ядовитому цветку, собирающемуся раскрыться. На мгновение подумала — не сказать ли ему: «Останься. Я найду тебе вторую руку. Какого-нибудь злого гения. Или серийного убийцы». Но это было слишком в духе нормисов. Слишком в духе живых. Он ушел. Его походка была увереннее, хотя всё ещё неровная. Он не оглянулся. Просто ушел, исчезая в туманном лесу за атракционом, как фантом, которого она сама же призвала. Уэнсдей осталась одна среди зеркал, в окружении кривых отражений, смотрящих на неё, как на нерадивого хирурга. — Я создала идеального мужчину. И как только он заговорил, то решил, что может принимать решения. Как банально. Следующего соберу из запчастей. Хотя бы не будет спорить.

***

Сквозь густой туман, сырой мрак фамильного кладбища и голос ветра, звучащий как плач бывших возлюбленных, Уэнсдей зашла в склеп, укрытый ядовитым плющом, за особняком семейства Аддамс. Снова в цепях, но больше не разлагающийся, на холодном полу сидел тот, кого она однажды отпустила по ошибке. По ошибке, обошедшейся ей слишком дорого. Свобода для мужчины, как показывает практика, не приводит ни к чему хорошему. Зато доводит до попытки убийства её непутевого братца, которого едва не использовали в качестве батарейки, чтобы спасти сестру безумного ученного он «ненормальности». Зомби, Айзек Найт, её незавершённая капелла, снова находился под её властью уже больше месяца. Теперь она знала правду. Он был учёным, студентом Академии Невермор тридцать лет назад. Гениальным, аморальным и… до странности влюблённым в вечность. Погиб во время эксперимента, в котором пытался использовать её отца. Вещь — его бывшая рука, отрубленная его матерью в приступе художественного правосудия. Теперь рука служила Уэнсдей. Как будет служить и остальная часть Айзека Найта. Она присела рядом, положила ладонь ему на грудь, туда, где под одеждой тикало его механическое сердце — созданное много лет назад, в попытке обмануть смерть. Внутри — миниатюрная система шестерёнок, медный диск и эмаль из неизвестного сплава. Оно не билось — оно щёлкало, как старинные часы в доме, где давно никто не живёт, но время продолжает умирать медленно. — Папа сказал, ты пытался превратить его в батарейку. Он был польщён, но не согласен. Теперь ты познаешь, что значит отсутвие согласия. Отныне ты живёшь здесь. В нашем фамильном склепе. Можешь считать это наградой. Или пожизненным приговором. Учитывая твой статус — это, как минимум, иронично. — Имею я право на вопрос? — Айзек спросил это с сарказмом — редким в последние дни. Сердце плохо реагировало на электрошок, которым она его била. А на теле оставалось не так много мест для ударов кожаной плетью. Она смерила его взглядом. — Нет. — Но я хотел спросить — ты правда считаешь меня… — Парнем? — перебила она. — Да. С этим вопросом я уже обратилась к семейному архиву. Брак с воскрешённым учёным с психоисторическим мышлением допустим в рамках Аддамсовской традиции. — У меня есть мнение, — раздувая ноздри, вставил Адам, наивная ярость только придавала ему шарма. — Ошибка, — отрезала Уэнсдей, поднимаясь, смотря сверху вниз, как греческая богиня. — У тебя есть третья жизнь и комната в нашем склепе с видом на старую виселицу. Не наглей. Уэнсдей Аддамс, впервые с момента, как умер её первый и последний вепрь, заботилась о ком-то. Она даже пришила ему правую руку известного серийного убийцы, решив, что ей он найдет применение лучше, чем предыдущий хозяин. Она чистила его сердце. Раскрывала панель, доставала крошечную щёточку с серебряными щетинками и обрабатывала каждую шестерёнку чудо-маслом, изготовленным мамой для пыточных праздничных наборов. Аромат лаванды и серы. Сердце состояло из бронзовых шестерёнок, покрытых узорами в виде готических завитков, и латунных трубок, по которым с тихим шипением циркулировала прозрачная жидкость. Сердце тикало с ровным, но отчётливым ритмом, словно старинные карманные часы, чьи стрелки крутятся без устали, увековечивая память о первой жизни Айзека. Пожалуй, это часть его тела нравилась ей больше всего. Порой её настигало тяжелое уныние от мысли, что она никогда не заполучит его настоящее сердце. В маминой кулинарной книги, она знала, имелось множество вкусных редких рецептов с фаршированным человеческим сердцем. Одно блюдо носило идеальное название «Сердце бывшего». Она даже купила ему спальный гроб. С алой бархатной подстилкой — той же фирмы, что покупала себе. Айзек, как будто не приходил в восторг от её подарков, каждый раз выражая своё недовольство трагичным утрированным вздохом. — Почему я должен спать в гробу? — Потому что ты мертв, — резонно заметила Уэнсдей. — Ни один нормальный человек не спит в гробу, — продолжал он гнуть свою линию. — Я сплю. — Вот именно. Чтобы приручить дикое животное, порой нужно открывать ему свое горло, показать мнимую уязвимость. Поэтому Уэнсдей вручала ему расческу, позволяя то, что не разрешила бы сделать ни одному живому человеку. Айзек расчёсывал ей волосы. Аккуратно, почти священнодействуя. Заплетал косы, запоминая каждый изгиб, как формулу. В такие моменты ей казалось, что он действует искренне, не пытаясь перерезать ей горло острой заколкой, которую она намеренно оставляла на его коленях. Но он впадал в транс, перебирая её локоны. Уэнсдей не любила, когда к ней прикасались. Но он делал это не как живой. А как тот, кто знает цену возвращению — и не хочет испортить ничего. — Ты проделывал это с сестрой? — Как ты догадалась? — От тебя так и веет тоской. Это очевидно. И ты не попытался меня убить. Это опрометчиво. Он цитировал Галилея и Бенжамина Франклина, пересказывал безумные теории Николы Теслы, вставляя свои, ещё более чудовищные догадки. — Я пытался создать машину, которая бы питалась гневом. Но мои расчёты были неверны: в итоге она питалась кровью подопытных. — Прекрасная идея. Мне стоит установить такую в школе. Прямо в нашей с Энид спальне, — искренне пришла в восторг Уэнсдей, когда складывала принесенные книги на заваленный свежими чертежами стол. Она поошряла его способности к созиданию, а он показывал ей схемы пыточных машин. Уэнсдей смотрела на них с живым интересом. — Это пневматический растягиватель. Работает автономно. И главный источник вместо новомодной солнечной энергии — кромешная тьма. — Великолепно. Можем протестировать на Пагсли. Перед тем как применим на врагах. Возможно, они заботились друг о друге, как яды в лабораторной колбе: опасно, красиво, точно в дозировке. И если раньше их связывала цепь, то теперь — тишина, в которой оба могли дышать. Один — привычкой. Другая — хладнокровной одержимостью. Он — её проект. Она — его вторая смерть. И, возможно, — первое чувство.

***

— Что ж, начинаем, ассистентка, — провозгласил Айзек с хищной торжественностью, надевая резиновые перчатки (одна из которых была, по всей видимости, снята с трупа ветеринара — судя по вышивке «Доктор Лапускин»). Уэнсдей стояла рядом, в идеально чёрном фартуке с гравировкой «Любовь — это контролируемая мутация». В руке — блокнот. В глазах — смесь легкого презрения и научного возбуждения. — Если ты снова попытаешься объяснить мне разницу между катодом и анодом на примере человеческого уха, я отрежу тебе что-нибудь полезное. Например, левую полушарие. Оно у тебя, кажется, всё ещё перегружено пафосом. — Как грубо, — ответил Айзек, проворачивая какую-то жуткую катушку, которая запульсировала так, будто вот-вот родит маленькое электрическое чудовище. — А ведь я собирался посвятить тебе своё следующее изобретение. Назвать электроудовлетворитель эмоциональной пустоты. Ты, должно быть, почувствовала бы себя как дома. — Назови его «Разочарование» и отправь в школу, пусть тестируют на очередном директоре, — хмыкнула она. — Или на Энид, если снова решит добавить в мою часть комнаты больше фиолетового. Она никак не уймется с сюрпризами с тех пор, как я вернула её в человеческую форму. — Тебе стоило бы поучиться у неё благодарности и протестировать её на мне за то, что моя машина вернула её в человеческую форму. — Наша. В семейном деле, как в коммунизме, нет частной собственности. В этот вечер они не первый раз работали в паре: Айзек объяснял, как соединить медные жилы с нервными окончаниями свежего трупа электрика, чей мозг по его словам, отдавал тухлой курятиной (в следующий раз Уэнсдей, приглашай в гости тех, у кого IQ выше 180), а Уэнсдей с хирургической точностью вживляла пластины, не забывая время от времени отпускать замечания в духе: «Наше кладбище не резиновое, чтобы каждый вечер заманивать к тебе ужин. Задумайся о вегитарианском меню из постных супов на костях твоих жертв». — Ты знаешь, Уэнсдей, — сказал Айзек, глядя, как она ловко вживляет металлический штырь в шею трупа, чтобы на случай провального эксперемента, ликвидировать его с помощью запущенной по веном кислотой, — если бы ты родилась на несколько десятилетий раньше, мы бы покорили мир общими изобретениями. В твоих движениях столько насилия. Точнее, страсти. — Айзек, — холодно заметила она, не глядя, — я не нуждаюсь в признаниях. Только в подтверждённых результатах. Если ты хочешь, чтобы я впечатлилась — заставь этот труп играть на скрипке. — Она окинула взглядом их подопотного, верхняя часть которого представляла собой шею с белесым позвоночником в обрамлении ошмётков кожи и мяса. — Без головы. Он задумался. — Думаешь, мне удастся встроить гироскоп в тазовые кости? — Думаю, ты из тех мужчин, которым достаточно дать отвертку — и через пять минут у тебя появляется новая религия. Проблема в том, что единственным твоим богом всегда буду я. — Ты почти близка к этому. — Если ты сейчас начнёшь признаваться в чувствах, я вынуждена буду надеть перчатки. Я не готова прикасаться к эмоциям голыми руками. Он ухмыльнулся, попытавшись щёлкнуть её по носу запачканными кровью перчатками. — Уточнение принято. Тогда просто знай: я готов доверить тебе все свои чертежи. Даже те, где я пытался изобрести устройство, способное превратить сарказм в энергию. В основном на тебя вдохновлялся. — Я польщена, — сказала она, медленно, будто пробуя слова на вкус. — Если ты когда-нибудь доведёшь эту машину до ума, мы сможем осветить одну ночь ужином с моими родителями. Они рассмеялись — по-разному: Айзек — живо и громко, Уэнсдей — тихо, почти незаметно, но в её тоне мелькнула та самая искра, которая возникала только в моменты, когда что-то имело смысл.

***

Ночь на кладбище была настолько густой и тягучей, что казалось, сама тьма задумалась — стоит ли ей рассеиваться вообще, или лучше навсегда остаться прилипшей к могильным плитам и забвению. Луна — эта вечная свидетельница странных сделок и таинственных обрядов — просвечивала сквозь редкие облака, окрашивая всё вокруг бледно-серебристым светом, напоминающим леденящий прикосновение призрака. Уэнсдей и Айзек стояли у заброшенной часовни, где даже старые камни шептали об обещаниях, которые никто не собирался выполнять. Он протянул руку — её последний подарок, — отнявшую множество невинных жизней, отчего внизу живота скручивало от чего-то холодного и неумолимого, что нельзя было обмануть. — Не боишься, что я убью тебя? Здесь идеальное место, чтобы закопать твой труп. А на мне больше нет цепей. — Я со смертью пила на брудершафт в пять лет. — Но не со мной. — У нас ещё будет время. Когда твое горло перестанет протекать. Но Айзек усмехнулся той красноречивой усмешкой, говорившей, что он не собирается ждать. Он наклонился к ней — как будто весь мир вокруг сжался до размеров их дыхания и тишины. Когда их губы встретились, холод пробежал по венам Уэнсдей, заставляя кожу покрыться мурашками — не от страха, а от чего-то гораздо более странного и болезненно приятного. Поцелуй был мёртвым. Холодным, как сталь, пахнущим сыростью, древностью и чем-то, что напоминало гниль и забытые грехи. Из его рта, как маленький нежданный сюрприз, выполз и беззвучно сполз на её язык крохотный червяк. Отравленная плодами Интернета, Уэнсдей порой видела и читала, как одурманенные окситоцином парочки, передают друг другу жвачки, наркотики или — этот вариант ей нравился больше всех — цианид. А потому сделала то же, что и сделал бы любой нормис, со смаком проглотила сладковатую плоть. — Целоваться — и правда весело, если не считать мелкие биологические добавки. Айзек смотрел на неё с каким-то невинным удивлением, будто не понимая, почему это вызывает у неё такой восторг. — Думал, я испугаюсь? — Думал, что ты откусишь мне язык. — Он тебе еще понадобится. У меня на тебя великие планы. Он издал что-то, напоминавшее смех — хриплый, немного скрипучий, но по-своему искренний. И вновь припал к её мертвенно-бледным губам, по холоду, не сильно отличавшихся от его стылой плоти. На этот раз единственное, что касалось её язык был чужой язык, отдававший горечью земли. Как-то странно целоваться с тем, кто приходится дядей твоему бывшему. Возможно, Энид была права: у неё незакрытый гешлтальт. Айзек отступил на шаг, позволяя Уэнсдей отдышаться, но в его взгляде мелькала искра безумия — той самой, что рождается на грани гениальности и сумасшествия, и которую он теперь умело маскировал под легкую игривость. Уэнсдей впервые угнетала тишина. — Знаешь, если ты не будешь случайно выплёвывать кишки, я даже позволю тебе ввести в наш ежедневный рацион к мозгам несколько поцелуев. Айзек вновь подошёл ближе, чуть наклонив голову в свой странный, слегка исковерканный, но обаятельный способ: — А как насчет ежедневных объятий? — Это уже слишком. Но он не слушал её, такое бывает с мужчинами, если слегка ослабить поводок: приступы бесконтрольной нежности, на которую, к великому сожалению, у неё не было аллергии. Тогда бы она истекла кровью в объятьях мертвеца, который подхватил её под дых, будто безумный ученый, пытающийся затащить подопытную в клетку со смертельными ядами. Он поднял её над землей и закружил над могилами, пока не услышал нечто похожее на смех. Уэнсдей тут же взяла себя в руки, расслабила мышцы лица, которые едва не свело судорогой, которую многие называли улыбкой. Айзек потерся щекой о её щеку, и она попыталась вывернуться. — Ты излишне тактилен. Это начинает раздражать. Тогда он схватил её на руки и повалил на каменное ледяное надгробие, занимавшее участок сразу для двух тел. А затем обнял со спины, крепко-крепко. Они лежали на прахе, на костях, на смерти, но пугали не призраки, проклятые наблюдать, как рушатся их надгробия, а то, что он угрожал не отпускать её, пока она не смирится с ежедневными объятиями. — Ты испытываешь влечение, как голод? — Она спросила об этом, пока её голова покоилась на сгибе его локтя. Пока студёный пар, будто дым сигарет, срывался с её посиневших губ. Вместо ответа он позволил ей перевернуться, взял за руку и, оттянув резинку джинсов, запустил её пальцы к месту, которые многие символизировали с началом жизни. — Мне казалось там что-то было, — будто в трансе разочарованно прошептала Уэнсдей, как хирург, не нашедший образования у своего пациента. — Ты перепутала его с огромным опарышем. — Это не проблема. У тебя есть и другие части. Тем более с одной из них я и уже познала первый сексуальный опыт. Если бы мертвец мог побледнеть, он бы выглядел именно так, как Айзек, лежавший на боку на чужой могиле, смотревший ей в глаза с легким научным азартом. Он прищурил глаза цвета дымной стали. — Что ты делала с моей рукой? — Это касается только меня и Вещи. И останется между нами. — Это и моя часть тела, — напомнил Айзек, наклонившись над её ухом. — Была ею. Но теперь Вещь самостоятельная личность. Она провела пальцем по его щеке, где теперь проступали тонкие линии, словно сеть вен.

***

В фамильной трапезной особняка Аддамс всё было как всегда: свечи, закапавшие древний дуб, с пламенем цвета увядшей розы; в углах шептали мрачные картины, шторы из траурного бархата ловили пыль, как воспоминания о старых убийствах, а посуда — фамильная, щербатая, с гербом в виде черепа, пронзенным розой, — слегка дрожала при каждом движении гостей, будто предчувствуя: сегодня её снова будут использовать не по назначению. Уэнсдей вошла в зал с прямой осанкой и выражением лица, напоминающим римского сенатора, только что приговорившего кого-то к утоплению в кислоте. За ней — Айзек, теперь почти неотличимый от живого, разве что всё ещё слегка восковой, со следами зашитой плоти на шее, с глазами, в которых поселилось слишком много мрака и учёных теорий, чтобы быть просто человеческими. На нём был чёрный костюм, наскоро сшитый из траурной ткани и ремней от смирительной рубашки. Механическое сердце тикало едва слышно, как старинные карманные часы, под одеждой. — Семья, — сказала Уэнсдей, как будто выносила вердикт, обращаясь к каждому за столом. — Я обещала, что скоро познакомлю вас со своим новым бойфрендом. В представлении эта личность не нуждается. Это Айзек. И теперь он — мой. Гробовая тишина. Меньшего Уэнсдей и не ожидала: не каждый день приводишь за стол дважды мертвеца, который дважды пытался убить членов твоей семьи. Мортиша и Гомез обмеялись красноречивыми взглядами. Пагсли подавился закуской в виде запеченных в сладком соусе пауков. Дядя Фестер заскрежетал ножом и вилкой, будто она только что представила им главное блюдо дня. И лишь бабушка оторвала взгляд от чаши с варёными летучими мышами в вине и скользнула по Айзеку взглядом, в котором сочетались оценка, эстетическое удовольствие и лёгкая ностальгия. — Прекрасные швы, — сказала она, ласково. — Такой ухоженный. Почти как твой дед в молодости. Только у него шрамы были менее симметричны. Часы на стене пробили полночь зловещим звоном, от которого у скелета в углу съехала челюсть. За столом сгущалась не просто тьма — сгущалась родственность. Та самая, что не боится крови, безумия и семейных проклятий. Начало трапезы проходило в гнетущем молчании. Айзек медленно дотянулся до ломтя запечённого сердца дикобраза, украшенного живыми скорпионами, и, когда попробовал, лишь слегка подаливался, что, по меркам Аддамсов, было проявлением отличного аппетита. Гомез, отложив нож, подпер подбородок ладонью и прищурился. — Айзек, Айзек… не могу поверить, что ты снова здесь. Сколько лет прошло со времён нашей юности, когда мы сидели вот так. Последний раз, если память мне не изменяет, ты пытался использовать моего сына, совсем как когда-то меня, в качестве батарейки для своей адской машины. Айзек с невозмутимым видом не отрывался от трапезы. — Ты должен понимать, Гомез, я хотел спасти сестру. А семья всегда требует жертв. — Мы понимаем, — обманчиво мягким, будто шелковый яд, тоном заметила Мортша, позволяя своему возлюбленному супругу оставить полный восторга поцелуй на её бледной ладони. — В нашей семье всегда уважали благородные намерения, замешанные на чудовищных поступках. Ради родных можно и расчленить кого-нибудь. Важно только делать это со вкусом. — И в тени, — добавила бабушка, лениво помешивая чёрное, как запекшаяся кровь, вино, дымящееся в бокале. — Ни одна полиция ещё не смогла доказать убийство, если ты работал в надгробной мастерской и не оставлял свидетелей. Уэнсдей закатила глаза. — Почему бы вам прямо не заявить, что собираетесь расчленить моего избранника, этой же ночью вместо этих банальных, долгих как прелюдия Баха, экивоках? Гомез ухмыльнулся, вытирая рот салфеткой, на которой были вышиты слова «In Venenum Veritas». — Хорошо, моя летучая мышка. Скажу прямо. Лично я против отношений с большой разницей в возрасте, — заметил он, указав в сторону Айзека. — Сколько тебе лет, мой бывший подлый друг? Тридцать лет как мёртв? — Тридцать один, если считать вторую смерть, — с вежливым ядом ответил Айзек. — Так вот, — сказал Гомез, улыбаясь, — я был бы против, но… — Но, — перебила его Уэнсдей с холодным спокойствием, — отсчёт возраста заканчивается в момент смерти. Всё, что после — просто форма гниения. — О, я вовсе не о нём, а о тебе, кошмарная моя. Через двадцать лет он будет для тебя слишком молод и начнет заглядываться на свеженькие трупы школьниц-суицидниц. — Крайне обеспокоенный, Гомез снова указал на Айзека как на того, кого собирался вот-вот вызвать на дуэль. — Мой последний муж был моложе меня на тридцать лет, — заметила бабушка, издав надменный смешок, не одобряющий риторику не самого любимого тестя. — Ничто так не молодит женщину как свежая кровь. Или свежий труп. Она игриво подмигнула Уэнсдей, которая ответила ей мрачной улыбкой. Пагсли глянул на их гостя с интересом, смешанным с завистью: — Так не честно, это я его воскресил. — Пагсли, выказывая всю свою обиду, скрестил руки и надулся с важным видом. — Ты всегда отбирала мои игрушки: пыточные наборы, летучую мышь. Теперь моего зомби. Уэнсдей заинтригованно выгнула бровь. — Предпочтешь, чтобы я отобрала твою жизнь? Гомез встал, призвав то же самое сделать и их гостю, по‑испански темпераментно обнял Айзека за плечи, чуть не выдернув из него ключицу, и радостно объявил: — Mi amigo! К чему былые распри! Если ты выдержишь этот ужин, значит, ты действительно достоин нашей девочки. А если не выдержишь — ничего страшного. У нас есть место в подвале. Прямо под винным погребом. — Оно уже пустует со времён твоей троюродной кузины, — добавил дядюшка Фестер, подмигивая Уэнсдей. — Ты тогда сказала, что она была «чересчур солнечная». — Я просто не выношу людей, у которых в глазах надежда, — отрезала Уэнсдей. — Она смотрела на меня, как будто мы когда-то были детьми. Мы никогда не были детьми. Мы были проклятием в пелёнках. Айзек, почувствовав себя более свободным в кругу, где тебя не собираются убить за первым же блюдом, вновь вернулся за стол, когда Гомез выпустил его из своих медвежьих объятий. Стол ломился от гастрономических изыск. Тушёные глаза барсука в чесночном маринаде. Салат из болотных пиявок под соусом «Нечто». Холодец из языка горностая, не оттаявший до конца. И фирменное блюдо Мортиши — «Суп Некроромантика» с клочками волос и явно человеческими фрагментами, которым она хвасталась с гордостью, как наследием. Айзек жевал с вежливостью патологоанатома, не забывая при этом делать комплименты. При этом Уэнсдей видела: в отличие от Энид, которая всегда уезжала из их дома голодной, Айзек ел с нечеловеческим аппетитом. — Восхитительно. Этот соус напоминает мне реакцию формальдегида на свежий мозг. И, если я не ошибаюсь, здесь был привкус… гниющего муската? — Ах, ты тонко чувствуешь вкус, — с умилением пробормотала Мортша, одарив его чуть оттаявшей потусторонней улыбкой. — Наконец-то в доме появился тот, кто ценит блюдо, когда оно ещё шевелится. Уэнсдей лишь наблюдала за всем происходящим с выражением презрительной гордости. — Видите? Он умеет отличить вкус разложения от просто недожаренного. А ты, папа, всё ещё путаешь пепел с паприкой. — Это был один раз! — возмутился Гомез. — И вообще, ты тогда сама говорила: «Эстетика важнее вкуса». По столу пробежал паук. Пагсли проворно поймал его и забросил в рот за, что получил от дяди Фестера оплеуху, которую сопровождало резонное замечание: «Не глотай пауков, пока не пережуешь их! Будешь страдать от изжоги!» — Я восхищаюсь твоим дальновидным подходом к браку, — вновь заговорила бабушка, указав на Айзека пальцем, унизанным огромным рубиновым перстнем. — Обычно женщины убивают своих суженных после свадьбы и долгих лет опостылелой супружеской жизни. Но ты, Уэнсдей, убила избранника, не успев начать конфетно-букетный период. — Поправочка, — оскорбилась Уэнсдей, как серийный убийца, в профиль к которому отнесли тривиальное убийство, к которому он не прикладывал руку. — Его убила не я. А его гордыня.

***

Когда трапеза закончилась, а дядя Фестер и Пагсли ушли обсуждать, чем лучше чистить клыки гаргулий — человеческими волосами или осиновыми опилками, — Уэнсдей повела Айзека наверх, не оглядываясь, не объясняя, не спрашивая. В её походке было что-то приговорное, как в молчаливом шествии жреца к алтарю, за которым не следуют молитвы, только вскрытие. Спальня встретила их мягкой тьмой, пропитанной запахом воска, пыли и чёрной соли; шторы не впускали ни света, ни надежды. Всё в этой комнате говорило о безмолвной тоске по хаосу: от полки с черепами, разложенными по алфавиту, до кровати с коваными шипами вместо изголовья и покрывала из грубого бархата, напоминающего кожу мертвеца, вывернутого наизнанку. Айзек вошёл за ней молча, двигаясь как оживший мраморный идол — медленно, с ленцой того, кто не привык быть племенным, особенно после смерти. Его кожа, белёсая и странно матовая, словно натёртая пеплом, отражала тусклый свет от лампы в виде канделябра, а швы на шее и ключицах играли рельефом под тканью рубашки — аккуратные, симметричные, сделанные, возможно, с любовью. Или хотя бы с инструментом тоньше, чем пила. — Раздевайся, — сказала Уэнсдей так же буднично, как врач просит больного показать причину обращения. Айзек заинтригованно поднял бровь и не спешил выполнить приказ, наслаждаясь нетерпением Аддамс, её пристальным гнетущим взглядом. В её голосе не было просьбы, никогда, только неизбежное, против которого, казалось, сам воздух спорить не осмелился. Рубашка упала на пол, с шелестом, напоминающим обрывок савана. Уэнсдей подошла ближе и провела ладонью по его груди, чувствуя, как под её пальцами вздрагивают швы, как еле ощутимо вибрирует механическое сердце, зловеще-ровное «тик-так», будто пытаясь вспомнить, каково это — быть живым. Она наклонилась, и её губы коснулись холодной кожи над ключицей — не нежно, а как эксперимент: не растает ли он, не сыплется ли пепел с плеч. Он вздохнул — точнее, имитировал вздох, потому что его лёгкие были скорее декорацией, чем механизмом. — Если ты разложишься прямо сейчас, — прошептала она, кусая его кожу почти с любовью, — я сохраню твоё сердце. Поставлю его рядом с черепом моего первого врага со времен младшей школы. — Кажется, ты давно его не смазывала, — цокнул языком Айзек. — Если оно стало реагировать на мои чувства. — Чувства? — Уэнсдей склонила голову, как сова перед нападением. — Любопытный диагноз. Я всегда считала их побочным эффектом теплокровности. У тебя нет этой проблемы. Айзек только усмехнулся — губами, которые когда-то, быть может, целовали кого-то из плоти и крови, но теперь принадлежали ей. Он поднял руки, будто хотел обнять её, но она схватила его за запястья, вдавив пальцы в его кожу с притворной грубостью, и опустила их вниз. — Без разрешения, — хрипло сказала она, глядя ему в глаза, — ты даже пальцем не пошевелишь. Поцелуй, который она вложила ему в губы, был не столько нежным, сколько заявлением о правах собственности. Он был холоден, как лезвие скальпеля, и сладок, как яд на кончике языка. Она обвила его руками за шею — там, где были видны следы зашивания — и ощутила, как под её ладонями вздрагивают остатки мёртвой плоти. Но тут же быстро отступила. Его фигура, одновременно хрупкая и странно внушительная, словно оживший экспонат из музея извращений. Тёмные, вьющиеся волосы мягко падали на лоб, словно пыльный водопад, а глаза — глубокие, как грозовое небо, темно-серые, почти безжизненные — смотрели с едва уловимым безумием, смешанной с непроницаемой нежностью. Лицо его, нежное и изящное, казалось необычайно тонко сотканным из швов и складок, будто оно принадлежало одновременно живому и мёртвому. Само тело Айзека было собранным из множества фрагментов: туго натянутые швы на шее и руках с аккуратностью тюремных уз, кожа, холодная и слегка блестящая, словно лаковое полотно, не скрывала под собой сложный механизм — его сердце, единственный живой мотор в этом полусобранном существе: бронзовые шестерёнки, изящно выгравированные латунные пластины, прозрачные колбы с мерцающей жидкостью и тонкие трубки, по которым словно протекала сама суть жизни. При каждом его ритме слышался мягкий, но чёткий «тик-так» — музыка, рождающаяся из переплетения механики и неумолимого времени. Он так же молча, заинтригованно наблюдал за её действиями: как она подходит черному туалетному столику с зеркалом, украшенным паутиной, достает шкатулку, внутри которой оказывается небольшой резервуар, наполненный формалином, где плескалось нечто вытянутое телесного цвета. Губы Уэнсдей впервые растянулись в злой улыбке, когда она впервые увидела недоумение и страх в его глазах. — Это член? — спросил он тихо. — Удивительная привычка констатировать очевидное.- Уэнсдей освободила шкатулку и прижала прохладное стекло щеке, где вскрылась очередная ямочка от маниакальной улыбки. — В мой недавний отъезд я навестила нашего общего знакомого. Твоего племянника. Надо признать, его поиски заняли больше времени, чем истонского маньяка. — Ты отрезала член моего пламенника? — Он был психопатом и убийцей. И у вас одна цепочка ДНК. Это делало его идеальным реципиентом. — Уэнсдей готовила иглу, большую и широкую, нитки и перчатки с таким эйфорийным самозабвением, с каким разделывала свой первый труп, когда бабушки в десять лет устроила ей экскурсию по моргу. — Делало? Он мертв? — Если доползет вовремя до больницы, то выживёт. Ты чем-то недоволен? Я отрезала ему член ради тебя. — Не ради себя? — усмехнулся Айзек, он и бровью не повел, когда она толкнула его на кровать и устроилась между его коленей, в недвусмысленной позе, в какой обычно девушки делают очень хорошо ртом своим парням. Но Уэнсдей не была обычной девушкой, нормисом, поэтому игла в её пальцах вышивала в паху её идеального зомби стежок за стежком, пришивая член. Совсем как до этого она пришивала ухо. Руку. — Чисто технически ты должен признать своим рациональным разумом, что мне найти партнёра легче, чем тебе. Айзека пробрало лёгкой дрожью. Может, от возбуждения, может, от слабого сигнала в повреждённом нерве. Его глаза, темнее ночи за окном, смотрели на неё с тем редким для мертвецов выражением, которое можно было бы назвать восхищением, если бы оно не выглядело так жутко. Он растянул иссине-бледные губы в игривой усмешке. — Неправда. Твоя бабушка считает меня очень горячим. — Типажи в мужчинах видимо имеют генетическую предрасположенность. — Если честно, ей всегда было интересно, испытывает ли он боль. Увидеть гримасу страданий на его красивом восковом лице было бы лучшим подарком. — Тайлер сам виноват. Он бросил меня через попытку убийства. У тебя есть преимущество: я не могу убить того, кто уже мертв. По крайней мере если очень это не захочу. — Чуть приподнятые брови — жест, которым она заразилась у вечно гримасничающей и жестикулирующей Энид. — Я не знаю, что поражает меня больше: что ты отрезала член моему племяннику или что хочешь пришить его мне. — Я не просто хочу его пришить. — Уэнсдей закончила последний стежок, оборвала нитку, раскусив её зубами и, глядя сверху вниз в его глаза, подула долгим ледяным потоком на его покачивающийся эрегированный член. Она постаралась, чтобы он стоял вечно, как вечно тикало его сердце. — Я собираюсь его оседлать. Верно. Её первый поцелуй был с Хайдом, серийным убийцей, а первый секс будет с зомби безумным ученым. Не стоит останавливаться на малом в планке. Она быстро поднялась и, оседлав его колени, поцеловала — глубоко и грубо. Её язык пробирался в его рот, как вор в склеп: уверенно, цепко, почти вызывающе. Они опустились на кровать, тяжёлую, как каменная плита, застеленную чёрным, будто вырезанным из ночи, покрывалом. Она обвила его, как змея, не давая спастись, но и не давая исчезнуть. Его руки, хоть и слабо чувствующие, отвечали на прикосновения, как будто память о телесности ещё жила где-то в глубинах зомбированного естества. Каждый поцелуй был как заклинание: пробуждающее, пугающее, сплавляющее прошлое с настоящим. Её руки скользнули вниз по его спине, нащупывая сшитые участки, иногда немного выступающие, неровные, как страницы книги, которую кто-то сшил из кожи. Его запах — лёгкий, землистый, с примесью железа и чего-то химического — напоминал ей о первой экскурсии в морг. Приятные воспоминания. Он застонал — не громко, как будто из-за сбоя в дыхательном тракте, и это вызвало у неё ухмылку. — Не ломайся раньше времени, — шепнула она, прикусывая его нижнюю губу. — Я ещё не закончила с тобой. Даже не начала. Вскрытие всегда откладывается до нужной фазы луны. Его пальцы снова потянулись к ней, и в этот раз она позволила — чуть, с опасной грацией того, кто может передумать в любой момент и заменить ласку препарированием. Он обнял её, осторожно, как будто она была алтарной реликвией, а не девушка с улыбкой, способной вызвать обморок у священника. Его пальцы скользили по её спине, по талии, замирая на каждом изгибе, будто боялись соскользнуть в ад — не тот, где огонь, а тот, где чувства. Наконец его пальцы проникли под подол платья, и Уэнсдей почувствовала сквозь поцелуй, как он вновь усмехается — на ней весь этот вечер не было белья, зато что было — так это горячая влажность между её складок, готовых принять не совсем его плоть. Когда она опустила его на кровать — скрипнувшую так, будто та радовалась новому витку семейной традиции, — Уэнсдей направила член Тайлера, пришитый к телу его дяди, в себя. Было в этом нечто изощренное — трахаться с ожившим трупом дяди твоего бывшего, который неоднократно пытался убить тебя. От одной мысли о том, как Тайлер, истекающий кровью, ползет до больницы, она уже едва не кончила, но быстро поддалась вверх, придерживая еще плохо слушающуюся плоть рукой у самого входа. Айзек положил ладони на её бедра и с призрачным ощущением контроля вновь опустил на себя. Член был очаровательно холоден и тверд, именно так, как она и хотела. Девственность она, и правда, потеряла с другой частью его тела вовремя своих подростковых экспериментов с «гедонистическим самоощущением». Вещи тогда понадобилась недельная психотерапия, чтобы прийти в себя, зато после, как он иногда хвалился, верная правая рука не раз оказывалась вовлечена в дела плотские, прослыв одним из лучших любовников Невермора. Но отрубленный член твоего бывшего, пришитый к телу твоего нового парня, ничто и никогда не сможет затмить. Одно это осознание посылало острый импульс по всему позвоночнику. Комната наполнилась тихими приглушенными стонами — услышь кто их со стороны вряд ли бы смог определить хорошо или плохо их обладателям. Но Уэнсдей было чертовски хорошо. Держаться за горло Айзека, скользить к его механическому сердцу, которое отбивало ритм так быстро, прямо на ее глазах, будто вот-вот могло выйти из строя, развалившись шестеренками. Она не переставала насаживаться на него и даже позволила ему подняться, подхватив её под спину, вновь приникая к её губам. Она скользнула острыми ноготками по его груди и пробралась к открытому участку, взяв в свою ладонь механический орган, ставший пульсом новой жизни, подвластной её воле. Вспышка оргазма, в тысячи раз превосходящая удары током на их пыточном кресле, накрыла её погребающей заживо волной. Она откинулась назад, как выгибалась во время видений, но перед её глазами вместо кошмарных картин сверкал лишь мозаичный серпантин. Она вновь приникла к нему, зарываясь пальцами в его мягкие кудри. — Ты знал, — прошептала она, проводя пальцами по его щеке, — что твои губы всё ещё на удивление мягкие для мертвеца? — Надеюсь, ты не собираешь заменить их на очередную часть своего бывшего, — тихо ответил Айзек, и его голос был как шелест пергамента, на котором кто-то когда-то писал последние слова. — Только если ты что-то потеряешь во время ряда опытов, которые я собираюсь поставить над тобой. Все — на добровольной основе. Почти. Айзек улыбнулся — пусть криво, пусть со скрипом, но улыбнулся. И пока за окном выл ветер, а в подвале скрежетали цепи, Уэнсдей Аддамс целовала своего идеального парня, восставшего из могилы, чтобы служить её сердцу, целовала так, как будто хотела вдохнуть в него не жизнь, а приказ быть её навсегда. И он, кажется, был не против.