За тобой

      Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь щели между шторами, рассекая полумрак номера длинными полосами золотистого света. В этих столбах мерцающего воздуха медленно танцевали миллионы частичек, словно сама тишина обрела форму. Ночь отступила и унесла с собой остатки гнева, тоски и страстного бурления крови. Наступило утро, а с ним и непривычная, оглушительная ясность.       Они лежали на мятых простынях, переплетённые телами очень тесно. Нога Чимина была заброшена на бедро Юнги, а голова покоилась на мощной груди. Изящная рука бессознательно лежала на животе мужчины, ощущая под ладонью его ровное, глубокое дыхание. Пак проснулся несколько минут назад, но не шевелился, опасаясь разрушить хрупкое утреннее спокойствие.       Юнги тоже не спал, и Чимин почувствовал это по ритму его сердца под своей щекой. Конечно, не бешеному, как ночью, а медленному, размеренному, как удары большого колокола. Мужчина лежал на спине, одна рука была закинута за голову, а другая поглаживала спинку парня. Очень медленно, почти лениво он водил пальцами по мягкой коже, рисуя бессмысленные, успокаивающие узоры.       Затем пальцы Мина поднялись выше к тонкой длинной шее. Они коснулись кожи, а затем и того самого матового ремешка ошейника, который Пак всё ещё носил. Он не был тугим, просто остался его частью. Юнги погладил по всей его длине. Движение было бесконечно нежным, полным какого-то почти мистического благоговения. Не жест собственника, проверяющего свою метку, а человека, прикасающегося к чему-то священному.       Чимин приподнял голову, чтобы посмотреть на него. Лицо мужчины в утренних лучах казалось другим. Более умиротворённым, и даже тени стали глубже, но в самих глазах не осталось и следа вчерашней бури. Они были тёмными, спокойными, как вода в глубоком озере.       — Ты мой, — тихо произнёс Мин, — и я твой.       Он перевёл взгляд на лицо Пака, и его губы тронула едва заметная улыбка. В этих четырёх словах заключалось всё. Все клятвы, страхи и победы. Не похоже было на акт обладания, скорее договор взаимного дарения. Юнги отдавал себя полностью и принимал Чимина.       Парнишка почувствовал, как по его лицу расплывается широкая, беззаботная улыбка. Смех, тихий и счастливый, вырвался наружу. Безграничная радость человека, который наконец-то нашёл то, что искал, и обнаружил, что это ещё лучше, чем он мог себе представить.       — И никакие тётки в Пусане этого не изменят, — добавил Юнги с присущей только ему дерзкой, но сейчас смягчённой нежностью.       — Никакие, — согласился Чимин, его смех постепенно стих, превратившись в счастливый вздох.       Он опустил голову обратно на широкую грудь, прислушиваясь к стуку сердца любимого, который теперь для него стал самым спокойным звуком на земле. Парочка лежала так ещё долго и не произносила ни слова. Всё было сказано и понято. Буря миновала, оставив после себя не разрушения, а очищение. Обиды, нанесённые ядовитыми словами, были смыты прикосновениями, а тоска по дому утолена, потому что дом был здесь, в этих объятиях.       Мин первым нарушил тишину, но его голос был таким же спокойным, как и всегда.       — Сегодня собираемся и едем домой в Сеул.       Пак не спорил, лишь кивнул, прижимаясь к мужчине ещё сильнее. Мысль о возвращении в их пентхаус с любимыми панорамными окнами и тишиной уже не пугала его. Теперь это место было наполнено смыслом и стало в его понимании крепостью.       — Я куплю тебе того краба, которого ты любишь, — продолжил Юнги, а пальцы снова принялись водить по спине Чимина. — Мы закажем всё, что ты захочешь и будем смотреть тот твой глупый сериал, пока не уснём на диване.       Пак снова рассмеялся, на этот раз от такого акта заботы. Подобные простые, бытовые планы были слаще любых любовных клятв. Они означали будущее.       — А ты будешь ворчать, что это отнимает время, — передразнил парнишка.       — Буду, — без тени смущения согласился мужчина. — Всё равно буду смотреть его с тобой.       Мин повернулся на бок, чтобы оказаться с Паком лицом к лицу, и притянул его к себе. Их взгляды встретились, они лежали нос к носу, вдыхая один воздух.       — Больше я не отпущу тебя одного, — предупредил Мин, и в его словах не было приказа, лишь твёрдое, как скала, решение, — ни в Пусан, ни куда бы то ни было. Если захочешь увидеть родственников, то мы поедем вместе, чтобы они ВСЁ поняли.       Пак знал, что это не ревность и не контроль, это стопроцентная защита. Та самая, которую Юнги пообещал ему ночью. Защита покоя и счастья от любого, кто посмеет их потревожить.       — Хорошо, — прошептал Чимин, — вместе.       Они медленно поднялись с кровати. Ритуал утра был таким же интимным, как и ритуал ночи. Они приняли душ вместе, молча, просто нежно касаясь друг друга под струями горячей воды, не со страстью, а с тихой нежностью. Затем они помогали друг другу одеться. Чимин поправил воротник рубашки Юнги, а тот с невозмутимым видом застегнул на любимом малыше тот самый, купленный накануне новый ремешок на часах.       Только вот стоило им спуститься в лобби, чтобы рассчитаться…       Мин Юнги стал снова тем самым Демоном. Человеком собранным, холодным, тем, чей взгляд был скрыт за тёмными очками. Однако сейчас его рука ни на секунду не отпускала ладошку Чимина, а тот, пока шёл с ним рядом, больше не чувствовал себя мальчиком на побегушках. Он шёл как равный партнёр. Как тот, кому этот могучий, сложный человек доверил своё сердце.       Mercedes мчался по направлению к Сеулу, но на этот раз мужчина вёл машину не с дикой скоростью, а с уверенным спокойствием. В салоне играла тихая музыка. Парнишка смотрел в окно на проплывающие пейзажи, и его влюблённое сердце, по ощущениям, было наполнено до краёв. Пак думал не о вчерашнем дне, а о завтрашнем. О том, как они занесут покупки в дом, как будут пить вечерний чай на огромном диване. Как он будет засыпать на широкой груди, прислушиваясь к ровному дыханию Юнги рядом.       Он посмотрел на своего мужчину. Тот одной рукой держал руль, а другой протянул ему свою ладонь. Чимин вложил в неё свои пальчики. В таком простом жесте и спокойном движении было больше страсти и любви, чем в самой жаркой ночи. Потому что это было обещание не просто страсти, а жизни. Долгой, общей жизни, где каждая минута, даже самая обыденная, будет наполнена смыслом принадлежности друг другу.       Теперь Чимин знал, что бы ни случилось, какие бы бури ни бушевали снаружи, внутри их крепости всегда будет царить это самое спокойствие после бури.       Абсолютное умиротворение и абсолютная любовь.