Оправданий нет

To be honest, I knew

I knew it was gonna be hopeless, but still

Everything that slips through these hands looks like love

The words I made sure of take shape, only wavering

— Почему я должен врать родителям? — первое, что говорит Дик, второй раз за день усаживаясь на пассажирское сидение. В машине Рокэ вкусно пахнет: нет ни запаха старых сидений, ни просачивающегося невесть откуда бензинового душка, а сидения мягкие, как будто новые-новые, и на них ещё особо никто не сидел. Эти ощущения, контрастные в сравнении со старым семейным авто, отвлекают его на миг от важного разговора, но парень резко себя одёргивает. В конце концов, его использовали и выставили за дверь, чётко дав понять, что это было на одну ночь, а потом Алва с ним играл, да не где-то, а на семейном ужине, прямо под взглядами родни, будто для него и сам Ричард, и его предложение встречаться тогда — не более, чем забавная история, которая случилась с кем-то другим и над которой можно от души посмеяться. Словно ему просто захотелось развлечься на скучном мероприятии, и он покрутил Диконом, как статуэткой, а после просто оставил за занавеской, забыв в тот же миг. Тем больнее смотреть на него, думая о том, скольким ещё Рокэ вот так соблазнительно улыбался, гладил по пояснице, целовал за ухом, шептал в кожу, скольких ещё будет обнимать по ночам, требовательно закинув тяжёлую ногу… о том, что его больше нельзя коснуться, снова провести по волосам, взять за плечо, потому что отношения теперь не те, и скорее всего Алва дёрнется и отпрянет, бросит что-нибудь, не думая, и уйдёт в свою жизнь, оставив Дикона с осознанием, что таких красивых и классных больше нет. — …блем, — вдруг раздаётся совсем рядом, заставляя его встрепенуться и обернуться на Рокэ. Тот кидает на него быстрый взгляд, означающий что-то среднее между «нахера я в это ввязался» и «Создатель, так правда бывает?», но тут же резко перестраивается, тряхнув пассажира и получив вслед громкие гудки. — Говорю, юноша, что, если вы проявите эсператистскую честность и всё выложите родителям, то добьётесь только проблем, — Алва неопределённо взмахивает рукой с перстнями. — Ваша дражайшая матушка пойдёт закатывать гневный скандал и требовать наказать тех, кто с вами так обошёлся, а ваш отец… скажем так, проблемы подобного рода решать никогда не умел, — Дик задыхается от возмущения, но не успевает даже придумать, что можно прокричать в наглое лицо: синие глаза заталкивают слова в глотку. — Хотя врать вам, судя по всему, тоже нельзя — запутаетесь в своих же показаниях, как с паспортом. Его-то, надеюсь, на видное место в квартире не бросили? — А мы снова на вы, после того, как вы язык в меня засовывали? — цедит Ричард и внимательно смотрит вперёд, на грязные машины под негустым снегопадом. Снежинки падают на крыши и капоты, тут же превращаются в мокрые точки, но нет-нет да образуют прозрачное тонкое покрывало, будто мамина шаль… — Туше, — ему показалось, или в голосе Рокэ мелькнула досада? Тот цокает, щурится на дорогу, красивое лицо становится хищным, и ещё проявляется возраст. У Алвы вокруг глаз есть длинные морщинки, а от носа до рта идут тонкие сухие линии, будто кто-то провёл по глине лезвием. Больше Дикон рассмотреть не успевает: мужчина вздыхает, постукивая пальцами по рулю. — Ричард, ты можешь не верить, но мне действительно жаль, что всё так вышло. Тебя не должно было быть в том клубе, а я не должен был вестись на молодо выглядящего парня, по которому было видно, что он в таком месте впервые. — Я всё ещё не понимаю, чем тебе так не нравлюсь, — шепчет Дик больше для себя, но человек рядом слышит, конечно. Он вдыхает поглубже, несмотря на то, что лёгкие жжёт. — Мне не пятнадцать, я давно достиг возраста согласия, но ты постоянно убеждаешь меня в том, что я ещё маленький. Зачем всё это было, если я тебе не нравлюсь, и ты жалеешь о том, что вообще меня трогал? — Ричард сглатывает, слепо ведёт взглядом по дороге перед собой. — Знаешь, я не имею опыта отношений, но даже мне очевидно, что нельзя говорить кому-то, что спать с ним было ошибкой. Становится темно. Авто вплывает на подземную парковку и совсем скоро останавливается на первом свободном месте. — Это жестоко, зато правдиво, — глухо раздаётся слева, — и, когда мы всё обсудим, ты это поймёшь. Если, конечно, ты не против снова ко мне подняться. Он не против. Становится даже интересно, что такого ещё скажет Рокэ, чтобы оправдать свою жестокость, и потому Ричард даже почти не вспоминает, как его прижимали вот в этом углу лифта, кусая губы и задирая толстовку. Рокэ щёлкает чайником, хотя оба понимают, что никому из них чая не хочется, и ведёт гостя в зал, на диван, сам садится рядом, на расстоянии полуметра, будто Дикон чумной. — Ричард, — вкрадчиво зовёт Алва, но сил посмотреть на него у Ричарда нет. — Ричард, — ближе, мягче и ласковее, Рокэ упирается ладонью в диван и пытается заглянуть Дику в лицо. — Мне почти сорок. Тебе ещё нет восемнадцати. Я закончил университет, когда ты еле держал ложку, а сейчас ты в него ещё даже не поступил. Мы ровесники с твоим отцом, и у него, как видишь, есть несколько взрослых детей. Понимаешь, почему строить отношения нам с тобой — довольно безрадостная затея? — Потому что тебе не интересно быть с неопытным школьником, который ничего не умеет, не зарабатывает деньги и не может тебя развлечь, — выдавливает из себя Дикон, всё больше понимая, каким же тупым кретином он был, думая, что может чем-то заинтересовать этого взрослого человека, красивого, богатого, с наверняка интересной работой. Действительно, о чём им говорить? О том, что домашка по физике нерешаемая? Ричард пытается представить себе их совместные вечера и не может. И от этого только горше — знать, что ты настолько скучный, что с тобой даже спать второй раз не хотят, не то, что вступать в отношения. Молчание затягивается на несколько секунд. Бурлит и щёлкает чайник. — Я не подхожу ни под одну из целей, которые ты можешь ставить себе в отношениях, — поясняет Алва, всё ещё находясь очень близко от ричардова лица. — Я старше в два раза и принадлежу к поколению, которое может тебя максимум добродушно журить, но не понимать полностью. Я не поддержу разговор о твоём поступлении, потому что даже не особо в курсе, как сейчас выглядит этот процесс. А тебе не будет интересно, почему война в Кагете взвинтила цены на стройматериалы. Не потому, что ты ещё маленький, а потому, что всему своё время. Тебе нужно жить твою подростковую жизнь, а не стремиться нагнать мою взрослую. Ты ведь не сможешь принять тот факт, что финансовая сторона отношений будет полностью на мне, вокруг меня постоянно будут равные мне успешные и интересные люди, или что я буду часто пропадать на корпоративах, переговорах, вечеринках с нужными людьми, кому-то улыбаться, с кем-то заигрывать? — Если любовь настоящая, ревность — это оскорбление! Я не буду ревновать человека, в чувствах которого уверен, — голос срывается на середине фразы, приходится откашляться, чтобы не позориться ещё больше. Дикон упрямо рассматривает чужие перстни. — Будешь, — легко парирует Алва, — и сильно, до злости на меня и себя. И станешь пытаться «стать лучше», чтобы соответствовать моему кругу, хотя всё, что тебе сейчас нужно — это пьянки с дешёвым алкоголем, подготовка к экзаменам, первый опыт жизни в общаге, драки с соседями, препод-мудак, который тебя завалит на экзаменах, работа в забегаловке, с которой у тебя историй будет на тысячу лет вперёд. Тебе нужно прожить свою жизнь, а мне продолжать жить свою, не думая о том, как скрывать отношения с подростком, за которые и тебя, и меня взъебут по первое число. — То есть, тебя волнует, что я буду ныть и мешать, — качает головой Ричард. — Меня волнует, что ты забьёшь на свою жизнь, чтобы дотянуться до меня, а я на свою забивать не собираюсь. Ты будешь на меня злиться и ненавидеть всех, кто подходит ко мне близко, я уставать от твоей неуверенности и ревности, оба мы заебёмся от того, что окружение сам факт того, что мы спим, не одобрит — причем из-за равно противоположных причин в твоём и в моём случае. Я облегчаю тебе жизнь, не втягивая в отношения, которые тебе вытянут нервы, и через пару лет ты это поймёшь. Глаза жжёт. Взор застилает пелена, заставляя промаргиваться, и на светлую ткань обивки дивана падает пара капель. — Дикон… — полушёпот заставляет вздрогнуть, или это всё рука, утирающая с щеки слезу? — Представь, что ты бы встречался с одним из своих учителей. Дико, скажи? Что будешь делать, когда о нас узнают, и одноклассники с однокурсниками будут называть тебя подстилкой для папика? Что скажешь отцу, когда он поймёт, с кем ты спишь? Дик смаргивает последнюю слезу, решается заглянуть в глаза напротив — и тонет. Он скоро выпустится из школы, в универе никому нет дела того, кто с кем спит, а родители… у них не будет власти, когда Ричард съедет от них. — Мне всё равно, — твёрдо шепчет он, прежде чем податься вперёд и захватить мужчину в объятия, мечтая лишь о том, чтобы Рокэ обнял в ответ. -- Говорить с людьми сложно. Маленький Росио усвоил это довольно рано, когда пытался успокоить расставшегося с девушкой брата. Ну расстались и расстались, она единственная в мире, что ли? Да и брату не шестьдесят, он ещё даже не объездил весь мир, чтобы утверждать, что второй такой нет. Взрослый Рокэ успокаивать людей так и не научился. Осаждать, прерывать, просить поныть в другом месте, потому что проблема не стоит выеденного яйца — но не держать за руки, не уверять, что всё будет хорошо, и, уж тем более, не объяснять на пальцах, почему отношения с ним — затея не очень. Тем страннее было то, что он всё-таки нашёл довольно много не грубых слов для обиженного подростка и даже почти его не оскорбил. Рокэ возит бокал по столу, ухватив двумя пальцами за ножку, в ожидании продирающихся через пробки Савиньяков, а потому простора для мысли предостаточно. И почему-то в голову лезут не таможенные декларации и счета-фактуры, а пахнущие леденцами мягкие волосы кинувшегося ему в объятия Ричарда. — Мне не всё равно, — сказал тогда Рокэ, вдруг немея от тепла и мягкости ричардовой толстовки. — Эти отношения не нужны не только тебе, но и мне. Руки дёргались погладить по спине, потому что объятия были крепкие, но не навязчивые — очень приятные, в общем-то, объятия, в которых хотелось побыть дольше и как-нибудь поучаствовать. Алва царапнул себе палец перстнем, чтобы сдержаться. Ричард молчал и дышал ему в сгиб шеи, очень щекотно и непохоже на то, как в их первую встречу кусал. Дышал и молчал, и слышно было, как в светлой тяжёлой голове крутились шестерёнки. — Но хоть дружить-то мы можем? — Не можем. Ты слишком упрямый. — Ничего не упрямый. — Тебе будет ещё больнее, чем сейчас. — Я знаю, зачем ты это всё делаешь. Тебе кажется, что мне без тебя будет лучше, и ты нарочно говоришь всякие гадости, чтобы я на тебя обиделся и ушёл. Но ты сам отвёз меня в больницу и потом подождал, хотя у тебя наверняка есть работа и свои дела, как бы ты ни кичился тем, какой ты занятой и недоступный. — Потому что нам правда друг без друга лучше. У тебя нет гордости? Гордость у парня всё-таки была, Рокэ видел: и когда тот уходил с высоко поднятой головой в злосчастное утро, и сегодня, когда неприступно и холодно держался на соседнем сидении. — Когда ты меня отшил, я правда не хотел тебя больше видеть, потому что ты меня использовал и пошёл дальше, даже не думая о том, что там со мной будет. Но сегодня ты мог просто проехать мимо, или отвезти домой, или окатить из лужи, а вместо этого потратил на меня время, помог, оплатил счёт и ещё… попросил Робера ничего не говорить отцу. Ну, обо мне. Тебе тут ничего не угрожает, ты просто помог сыну друга, а значит, заботился обо мне. И потом… вернее, сейчас, ты мог бы воспользоваться мной ещё раз, или, не знаю, опять чего-нибудь сказать обидное, чтобы я тебя послал, но ты этого не сделал и… и… нормально поговорил. Вот так у него всё просто. Не побил, не вытер им пол, вежливо пообщался — и уже можно дружить. Если бы Рокэ выбирал себе друзей по такому принципу, жизнь была бы приятнее. — И как же мы будем относиться к тому факту, что я тебя обесчестил и бросил? — поддел он, пытаясь понять этот разгон от «ты мудак и не лечишься» до «давай дружить» в обход всего того, что между ними успело случиться по его, Рокэ, непосредственной вине. — Но ты же не знал, что я тебя обманул, — неуверенно протянул Окделл, и до Алвы дошло: пацан чувствует себя кругом виноватым во всей ситуации. — Обманул, — подтвердил он, а всё ещё обнимавший его Дикон прижался теснее. Люди лгут, постоянно, по мелочам, даже когда можно этого не делать, и даже сам Рокэ врёт тут и там, чего и ждёт от других. Росио это понял, когда брат разбил мамину чашку, а свалил на него. Когда тем утром Рокэ осознал, что его наебали, не было даже разочарования — только жалость к пацану, который нарвался на приключения и попал не к тому. Потом была злость — ну неужели нельзя потрахаться с кем-то из сверстников на вечеринке, чтобы не втягивать в это нормальных людей и не использовать его, чтобы кому-то что-то доказать? После пришло осознание: пацан ведь даже не понял, что воспользовался доверием и переспал с человеком, уверенным, что всё в рамках закона. Откуда ему в свои семнадцать вообще взять такую сложную логическую цепочку? Рокэ бросает взгляд на пересмеивающихся близнецов, что наконец соизволили доехать до их совместного ужина. Выбор он сделал единственно верный, осталось только смириться с последствиями. -- Айрис задумчиво смотрит в телефон. На экране — новость из какого-то бизнес-журнала, иллюстрированная фото Рокэ, жмущего руку довольно слащавого вида мужчине средних лет. Неплохое, в общем-то, фото, но от этого не легче, кажется, ни Айри, ни самому Дику. Он пихает сестру в плечо, мол, рассказывай, чего погрустнела, но та лишь качает головой, ведь всё понятно без слов. — Я же знаю, что он на меня никогда не посмотрит, — вдруг шепчет сестра, голос её шелестит, будто Айрис собирается плакать. Дикон пересаживается к ней на кровать, пытаясь дать молчаливую поддержку, хотя не ему что-то об этой ситуации говорить, он вообще своей сестры и её высоких чувств к Рокэ недостоин. Айри к Алве в постель не прыгала, едва его узнав, и всё это время трепетно прятала чувства от всей семьи, только раздумывая, как бы встретиться с Рокэ вновь. — Не когда я в этих обносках, и не когда я даже накраситься нормально не могу, потому что она разорётся. Не в этом дело, отчаянно думает Ричард, внутри которого всё клокочет от невозможности сказать правду: Рокэ по мальчикам, а если и по девочкам, то точно не по шестнадцатилетним, раз даже Дика, старше Айрис на год с лишним, он отверг из-за возраста. Сестра промакивает пальцем выступившие слёзы с едва заметно накрашенных ресниц, и Ричарду кажется, что он готов поругаться с матерью не на жизнь, а на смерть, лишь бы отвоевать для Айрис право на всякие девичьи радости, вроде сладких духов или яркой косметики, на которую она с тоской смотрит через витрины. Его самого мать, кажется, перестала воспринимать как сына вообще. Когда в тот дурацкий вечер Дик вернулся с повязкой, из-под которой проглядывал и по сей день не до конца сошедший синяк, мама только поджала губы и продолжила заниматься своими делами, даже не спросив, что произошло. Это отец потом допытывался, из-за чего и с кем сын подрался, и, кажется, не поверил ни единому слову из вранья о падении на лёд. Ричард идёт умыться, только когда Айрис заверяет его, что немного успокоилась, а остальное она обсудит с Селиной. Это немного обидно, но в целом правильно — всё-таки он мужчина, брат, а не мама и не подруга, с которой можно говорить о чём угодно, и о любви, и о платьях, и о том, какой макияж сейчас в моде. Он даже рад, что у Айри есть подружка, которой та может написать о самом сокровенном, потому что у самого Дикона такой роскоши нет. Даже если сказать Берто или Паоло, то придётся опустить большую часть деталей их с Рокэ взаимодействия, а от этого будет уже непонятно, почему они не могут быть вместе, да и приятели быстро догадаются, что к чему — в конце концов, сами вручали поддельный паспорт, который Дик нехотя принял, просто чтобы отстали. — Ричард, нам надо поговорить, — уже на пути к себе парень вздрагивает от звенящего голоса, раздающегося с кухни. Там вкусно пахнет пловом, в котором, по обыкновению, будет не так уж и много мяса, но даже это не смягчает дурного предчувствия. Нехотя Дик плетётся по длинному коридору, мысленно вопрошая, какой же веский повод Мирабелла Окделл нашла, чтобы завести разговор с сыном. Мама вытирает руки кухонным полотенцем, тщательно поправляет его на крючке. Лицо её, обычно ничего не выражающее, наполнено задумчивостью и настороженностью. Начинать разговор Дик не решается. — Мэтр Шабли показал мне список программ, на которые ты подал документы, — медленно проговаривает мать и замолкает, давая сыну время на осознание ситуации. Несмотря на сердце, враз покрывшееся льдом, Дикон молчит и лишь прислоняется плечом к стенке, ища опору. — И он существенно отличается от того, что мы обсуждали. Заканчивай свой подростковый бунт, мы с отцом заботимся о твоём будущем и хотим, чтобы старший сын семьи Окделл получил достойное образование, которое позволит перенять бизнес. Вроде выразила заботу, а будто зачитала официальную речь. Долго готовилась — это вполне в её характере, продумать будущий диалог до мелочей, не совсем учитывая, что диалог подразумевает мнение противоположной стороны. Никаких «мы с отцом», конечно же, не было и в помине — когда Дик пару лет назад поделился с папой мечтой, тот, конечно, покачал головой, но запрещать поступать на желаемый факультет не стал. Сказал только, что семейный бизнес всё равно унаследовать придётся… правда, это было до того, как Айри начала заходить на работу к отцу и неожиданно смело отчитывать рабочих без касок. — Я получу достойное образование, которое позволит мне честно зарабатывать себе на хлеб, занимаясь тем, что мне действительно нравится, — в шестнадцать Дик, может, и согласился бы с матерью. Он тогда вообще много с чем соглашался, пока не поступил в Лаик и не сдружился с вольным как ветер Арно, умудряющимся спорить с уже взрослыми братьями, пока не заобщался с флегматичным, но твёрдым в своих идеалах и убеждениях Валентином. Пока не начал гулять с Берто и Паоло, выросшими на свободном в нравах юге, где предрассудки осуждаются сильнее, чем развязность… — Это не подростковый бунт, а осознанное решение. Я не хочу учиться на неинтересной мне специальности, чтобы оправдать ваши надежды. — Позор семьи, — цедит мама и отворачивается к окну, Ричард знает, ожидая извинений. Она всегда так делала, ещё с тех пор, когда он и сёстры ходили в садик: говорила, что они поступили плохо, и игнорировала, пока не прозвучит что-нибудь, в истерическом плаче напоминающее просьбы о прощении и обещания больше так не делать. Как «так» — иногда Дик и сам не понимал, просто чувствовал, что, если не извинится вот прямо сейчас, мама его перед сном не обнимет. Маленький Дикон верил самому близкому человеку и до смерти, панически боялся, что родители с ним больше не будут разговаривать, если он накосячит. Взрослый Ричард долго пытался заслужить любовь матери, но лет в пятнадцать понял, что это бесполезно, когда мать не впечатлил диплом с олимпиады по литературе. Да, это был всего лишь конкурс на уровне Олларии, даже не ВсеТалиг, но после поздравлений от мэтра Шабли Дик ожидал хотя бы сдержанной похвалы. Сейчас же он просто устал. Отец с утра до ночи занимается делами угасающего НадорРесурса, у Дейдри порвалось пальто, Айрис серьёзно страдает по Рокэ, а Рокэ… послал его с тем глупым предложением о дружбе. — Ты переподашь документы на нормальные образовательные программы, — всё-таки добавляет мама, но на Дика не смотрит. — Нашей семье нужны юристы, экономисты и бухгалтера, люди нормальных профессий, а не те, кто делает пошлые игрульки с полуголыми женщинами. Я такие делать и не буду, мама, просто ты никогда не интересовалась моими увлечениями и не знаешь, как выглядят игры, в разработке которых я мечтаю участвовать. — А мне нужна счастливая жизнь, а не та, которую ты всем навязываешь, неудачно построив свою, — говорит Ричард неожиданно спокойно для того, кто только что окончательно разрушил отношения с матерью. А после кидает в рюкзак базовый набор вещей и уходит в промозглый мартовский вечер, размышляя, кому из друзей можно написать с просьбой о ночёвке.