Песнь серого леса

      Из-за завесы тяжёлых свинцовых туч никто точно не мог сказать, когда именно вечер сменился ночью. Она пахла осенним городом — выхлопными газами, прелыми листьями и дождём, который всё никак не решался обрушиться на вооружённую зонтами армию спешащих домой горожан.       Некоторые улицы были и вовсе пусты. Лишь ветер, словно маленький болезненный ребёнок, вяло играл там с пакетами от фастфуда и обрывками криминальных газет. Каблучки торопливо выбивали дробь по тротуару. Её ритм ускорялся. Звук волнами расходился от них во все стороны и, отражаясь от стен спящих домов, гулко бил в барабанные перепонки спешащей девушки, вторя ударам забивающегося от страха и усталости сердца.       Автомобиль с тонированными стёклами, следовавший за нею по пятам, не спешил её догонять. Тем, кто был внутри, явно было весело наблюдать за тем, как от них удирает, теряя туфли, целый (пока что целый, хе-хе) прокурор.       Поначалу девушка пыталась позвонить коллегам или в полицию, но по какому-то страшному стечению обстоятельств (а на самом деле по вине находившейся в автомобиле «глушилки») ни одна сеть не была доступна. Даже безотказный номер службы спасения, набранный дрожащими пальцами, выдал в ответ лишь пару коротких гудков.       «Дура, дура, дура», — билось у неё в голове с каждым пройденным шагом. Зам же предлагал подвезти, но нет — тебе же нужно было дать ему понять, что он тебя не интересует. И что теперь?       Босиком бежать стало удобнее, но улица, путь по которой обычно занимал минут пять, теперь тянулась бесконечным коридором из кошмарного сна. Ни одного прохожего, ни одного подъезда, ни одного огонька в окнах. Только тусклые фонари, стена предприятия справа и ряды закрытых ставнями магазинчиков слева. Лучом надежды для девушки оставался ярко освещённый и оживлённый проспект, в который упиралась улочка, но даже ежу было понятно, что до него ей добежать не дадут.       Услышав звук опускающегося стекла, жертва, не задумываясь, рванулась в сторону и оказалась в тёмном дворе-колодце, второй выход из которого был перекрыт массивными решётчатыми воротами.       Преследователи въехали следом, даже не прибавив скорости. Им явно было не впервой загонять добычу в этой мрачной чаще кирпичных стен. Сейчас они делали это с особым вкусом. Их стая охотилась здесь уже несколько десятков лет, и вдруг из какого-то колхоза появляется эта тупая бодливая коза и смеет блеять что-то против закона, который они тут установили.       Девушку ослепили фары, все четыре дверцы разом распахнулись, и на холодный (чертовски холодный!) асфальт шагнули серые, плохо различимые фигуры.       — Гляньте-ка, пацаны, какую козочку мы сегодня имеем.       — Ага. Смари, как вылупилась — видать, капусту почуяла. Только уж поздно. Поздно. Угощаться надо было, когда предлагали. А теперь угостимся мы.       Девушка сжала зубы. Стальные прутья врезались в спину. Газовый баллончик предательски выскользнул из сумочки и со звоном, к которому тут же присоединились ехидные смешки, заскакал прочь.       Вопреки популярному в народе мифу, перед зелёными глазами прокурора не пронеслась в одночасье вся её короткая жизнь.       Она не увидела ни рано постаревшего и ушедшего на пенсию отца, которого похоронила перед отъездом в город, ни матери, которая, заламывая руки, просила её остаться и найти себе нормальную работу, чтобы кормить семью.       Подсознание не выдало ей даже лица Пашки — её школьной любви, которую впоследствии забрала, да так и не вернула армия.       Вместо этого девушка всё более отчётливо различала приближающихся к ней ублюдков. Даже не волков (волки-то на севера уже едут — туда, где им и место), а так, зарвавшихся шавок, из тех, которые, поджимая хвосты, прибиваются к стае, чтобы рвать на части тех, на кого рыкнет вожак, и растаскивать брезгливо оставленные им на земле объедки.       Огромная, холодная и шершавая рука нырнула под её осеннее пальто, а в нос ударил хриплый, по-мерзкому тёплый рык, смердящий, вопреки её ожиданиям, не падалью, а всего лишь дорогими сигаретами.       Ей свело дыхание. Она закашлялась, безуспешно рванулась, силясь закричать, и в этот момент двор сотряс лязг сминаемого металла.       Сползая на землю, девушка увидела, как бандитские шестёрки сперва бросились к своей машине, а потом отпрянули от неё в ужасе, когда над нею начала выпрямляться исполинская фигура существа, больше всего похожего на фавна. Судя по грохоту, оно спрыгнуло с крыши дома на крышу авто, вмяв её в салон, и теперь приходило в себя.       На странном лице, частично скрытом пышной медной гривой, почти не было носа, зато рот, приоткрытый в тихом утробном рыке, был полон острых и блестящих зубов. Встав в полный рост (метра три, не меньше!), существо смерило мужчин долгим взглядом неестественно огромных изумрудных глаз.       Кончик его длинного хвоста покачивался из стороны в сторону, а покрытые шерстью лапы начали вновь сгибаться, готовясь к следующему прыжку.       Первый выстрел прогремел слишком поздно — существо уже сорвалось с места и, в пару скачков оказавшись возле девушки, схватило её, увлекая за собой.       Как бы ни был обескуражен хищник, вид уходящей из-под носа добычи всегда приводит его в чувство.       Раздались новые выстрелы. Фавн, прижав девушку к себе, прыгнул в сторону одного из подоконников, оттолкнулся от него, осыпав стрелков обломками и кирпичной крошкой, и совершил ещё несколько таких же прыжков, оказавшись наконец-то на скользкой покатой крыше. Впиваясь когтями лап в кровельные листы, он тут же побежал вперёд, оставляя опасность позади.       Позади ли?       Прокурор уже во всю прощалась с жизнью в момент, когда её так бесцеремонно спасли, но те хищники были свои, понятные. Да и если разобраться, куда чаще она сама была для них хищником. Кошкой, забавляющейся с мышами, запертыми в клетку. Недостойное государственного обвинителя, но такое сладкое чувство превосходства над законной добычей... Они чувствовали то же самое там, во дворе?       А оно?       Что оно вообще такое и зачем она ему?       Неожиданно забег по крышам прекратился, и существо бережно поставило девушку на ноги, которые тут же обожгло сырой влагой ночных луж.       Осмотревшись, она поняла, что находится на крыше какого-то предприятия, посреди тёмной, ощетинившейся целой чащей разнокалиберных труб промзоны. Привычная жизнь маняще перемигивалась огнями фонарей, автомобильных фар и рекламных вывесок, казавшимися отсюда причудливым танцем светлячков. Существо же не мигая смотрело на свою добычу. Теперь ей стало ясно, что, несмотря на сходство со сказочным козлоногим мужчиной, перед нею скорее кот или кошка. Об этом красноречиво говорили не только его чуткие уши, мягкие лапы и длинный хвост, но и мурлыкающие звуки, которые оно издавало, чтобы...       Успокоить её?..       Сказать что-то важное?..       Куда-то позвать?..       Девушка не выдержала, села на корточки и расплакалась так громко и надрывно, что существо отшатнулось, но уже в следующий миг уселось рядом и стало легонько гладить её по волосам длинными когтистыми пальцами.       Слёзы всё ещё продолжали катиться из её глаз, когда она вдруг осознала, что не помнит, почему плакала. Мир вокруг плыл странной рябью, и заводская чаща стала неуловимо подменяться другой — настоящей, лесной, с пышными сине-зелёными кронами, плотно смыкающимися над головами, пряча чёрное беззвёздное небо осеннего мегаполиса. И электрические светлячки стали вдруг живыми. И запах дорожных пробок сменился странным ароматом звериных троп. И под её лапами вместо жёсткой крыши был уже мягкий и пушистый, словно дорогой ковёр, мох.       Почему-то она понимала, чего хочет существо, хоть оно и продолжало лишь мерно урчать.       Там не её охота. Её охота здесь. Её лес здесь, а там лишь горячечный сон во сне, от которого сейчас можно отмахнуться, встать и бежать.       Кошмарный сон. Беспорядочный. Трудный. Сон, в котором нет доброй охоты и вообще нет добра и зла. Нет чёрного и белого, а есть только асфальт, стены и крыши, выкрашенные под цвет неба в серый. Серый лес под небом, с которого украли все звёзды. Не её лес. Она не умеет лечить серый лес, но сможет лечить этот.       Она вдохнула лес, и лес вдохнул её в ответ. Да, она сможет лечить этот лес. Он скажет как. Она поймёт его как себя. Но...       Тот серый лес не понимает никто. У него нет фавнов с кошачьими лапами. Нет даже лесников. Понять такой лес интереснее и важнее.       Фавн понял её, и лес понял, хоть сама она и не была уверена, что понимает себя. Но в любом случае протестовать было поздно — меж вековых стволов вновь наметились силуэты стен и крыш. Они приближались так быстро, что девушка зажмурилась и, качнувшись назад, упала посреди оживлённой улицы. Ей было больно, во рту был привкус крови, но она улыбалась, а с неба хлынул дождь.       Его шум, шаги прохожих, автомобильные гудки, звонки телефонов, а затем и сирена «Скорой» слились в её сознании в единую песнь серого леса. Она не знала, правильно ли поступила. И потому была счастлива.