никакие вы, нахрен, не друзья

Чонгук с Тэхёном знали друг друга так долго, что уже забывали, где кончается одно воспоминание и начинается другое. В их голове детство было не ровной лентой, а клубком: летние лагеря, ненавистные уроки физики, первая разбитая коленка и общий секрет про то, кто из двоих однажды стащил из школьной столовой последний хот-дог. В этом клубке также прятались случаи с обоссанными кроватями на каникулах, ночные гонки по двору на украденных самокатах и постоянные «секс-легенды», которыми Тэ пытался впечатлить их общую школьную компанию. В одном классе — все восемь лет, в одном дворе — все каникулы, в одну университетскую общагу — по счастливому недоразумению судьбы. Потом — разные факультеты, разные специализации, но старые привычки оставались надежнее расписаний. Чонгук учился на математическом факультете: учёные завтраки, таблицы в голове и привычка доводить дело до конца. Он был тем, кто успевает задвинуть все вещи по полкам, напомнить про дедлайн и, если нужно, пришить пуговицу. Тэхён же— на филологии: разговоры без конца, юмор, цитаты из старых фильмов, манера примерять чужие шутки. Он всегда говорил, что его диплом — это «талант находить общий язык с любым человеком». И правда находил. Иногда этот «талант» выражался в том, что он намеренно цеплял взглядом Чона, давал пошлые комментарии и потом изображал невинность, словно ничего такого не было. Они жили в двухкомнатной «капсуле» на пятом этаже общежития: Чонгук — в углу с аккуратной полкой, а Тэ — в центре пространственной катастрофы, где стопки книг соседствовали с футболками, забытыми носками и половиной декораций к драмкружку. Комната была их общей «малой родиной» и арбитром мелких войн: за тюбик пасты, за пульт от телевизора, за право первым идти в душ. На этаже вечно пахло дошираком, носками и чужой личной жизнью. Кто-то жарил сосиски на утюге, кто-то жарил друг друга на другом утюге, девчонки репетировали какой-то очередной номер на день бог знает кого, а с конца коридора регулярно доносилось: — Я сейчас выйду и втащу! В этой атмосфере Чонгук умудрялся сохранять странное спокойствие. Почти всегда. — Гук-аа, ты видел мой полотенчик? — влетел в комнату Тэхён, размахивая руками, и хлопнул дверью так, что с антресоли посыпалась пыль. — Маленькое такое, голубое. Я им обычно… ну, ты понял. — Не хочу понимать, — сухо сказал Чон, доставая с батареи знакомый кусок ткани. — Оно тут три дня висит. Сушится. Воняет. — Это не воняет, — возмутился Тэ, выхватывая полотенце. — Это аромат свободы, молодости и моих паховых приключений. Чонгук поморщился. — Тэ, при всем уважении, но твои паховые приключения должны храниться в карантине, а не на нашей батарее. — Зато мягкое! — Тэхён радостно потер полотенце о щёку. — Хочешь, дам потрогать? — Тронешь ты меня этим полотенцем — я его спалю, с тобой в придачу, — спокойно ответил Чон, но уголки губ дрогнули. — Слушай, — вдруг оживился Тэ, усевшись на кровать Чонгука. — Сегодня ребята с филфака зовут на тусняк. Там будет вино, гитара и куча девчонок. И парни, кстати, тоже ничего такие… с прессиком. Он подмигнул так, что хотелось хорошо так пиздануть ему по лбу и ещё за пояс затолкать учебник. — Может, сначала курсовую допишешь, а потом уже гитары и прессики? — предложил Чонгук, не отрываясь от учебника. — О, Господи, — простонал Ким. — Ты реально превращаешься в бабулю. Вот прямо представляю: платочек, халат и тапки с помпончиками. Гукочка-курочка, храни тебя Господь от вечеринок! — Жизнь не кончается на твоих вечеринках, — отрезал Чонгук. — Жизнь кончается без них! — возразил Тэ и ткнул пальцем в учебник. — Ты вот это читаешь и думаешь: «ммм, интегралы, ах как сексуально». А я иду туда, где люди смеются, пьют и сосутся как в последний раз. У Чона рука невольно сжалась на карандаше. — Делай, что хочешь, — сказал он спокойно, хотя внутри уже полыхало желание вставить ему карандаш в задницу и вышвырнуть весь филфак в мусоропровод. Тэ наклонился к учебнику и скривился: — Пиздец, скука смертная. Уравнения. Ты что, серьёзно? Ты на них дрочишь что ли? — Что? — он чуть не подавился. — Ну, мозг же. Ты смотришь на эти штуки и возбуждаешься как физик. Я вот на твою формулу смотрю — и у меня только одно желание: блевануть на неё, — Ким захохотал, снова наклонившись слишком близко. От него пахло дешёвым дезиком и чем-то своим — тёплым, сладким, слишком вызывающим. И тут раздался стук в дверь. На пороге стояла блондинка с третьего этажа, в короткой майке и шортах. — Тэхён-щи, ты обещал помочь мне с постом для паблика… — О, принцесса контента! — воскликнул тот, подскакивая. — Конечно, пошли! Я тебе такое напишу — лайки сами будут падать, как трусы на вписке! И, не задумываясь, приобнял её за плечи. Они ушли вдвоём, хохоча. Чонгук снова уставился в учебник, но буквы складывались в издевательское «Тэхён — идиот». Он пытался убедить себя, что всё нормально. Друзья. Просто друзья. Но внутри что-то неприятно шевелилось, словно маленькая чертовка дрочила ему мозг и заставляла краснеть от каждой мысли о Киме, его спине, ногах и заднице в этих чертовых шортах, которые какого-то хрена даже до половины ляжек не доходят. Каждый раз, когда Ким так легко вешал руки на чужие плечи, у Чона возникало желание эти плечи переломать. Снаружи снова донёсся звонкий смех Тэ. Чонгук щёлкнул ручкой, закрыл учебник и пробормотал: — Ну и сколько ещё я это выдержу…

***

Йога была последней вещью, которую Чонгук ожидал увидеть в своём расписании — «для общего развития», как писал Тэхён в их общем чате, — но проснувшись в субботу и увидев перед глазами улыбающееся лицо друга, Чон понял, что спорить бессмысленно. Ким уже был в коридоре, с рюкзаком через плечо, с каким-то предвкушающим блеском в глазах. — Да пошли, чего сиськи мять, — заявлял Тэхён, вытаскивая Чона из кровати за рукав пижамы. — Йога! Новая студия прямо у нас за общагой. Там коврики, свечи, девчонки в лосинах! — Я не гнусь, — возразил он, пытаясь вырваться. — Ну и отлично, — ухмыльнулся Тэ. — Будешь деревянным Буддой. Зато расслабишься. А то у тебя лицо всё время такое, будто ты бедный страдалец, ничего не видишь кроме своей математики. — У тебя рот не закрывается, вот что у меня на лице, — буркнул Чонгук, но сдался. Студия встретила их мягким полумраком, разбросанным светом свечей в стеклянных подсвечниках, и ароматами — терпкий запах ладана, лёгкая сладость эфирных масел и отдалённый запах пота, отчего Чон почувствовал лёгкое раздражение. Ему казалось, что весь этот «дзен» специально создан, чтобы унизить людей с плохой растяжкой. На стенах — фото поз йогов, в углу — аккуратная стопка ковриков, рядом — плетёная корзинка с полотенцами и бумажными стаканчиками с водой. Музыка — спокойный эмбиент с редкими звуками флейты — деликатно пыталась усыпить здравый смысл. Тренер — стройная девушка с мягким голосом, высокая, в простом чёрном топе и лосинах, волосы собраны в хвост. Когда она улыбнулась нашим парням, мир вокруг внезапно стал чуть более терпим. — Устраивайтесь, — сказала она и помогла им правильно разложить коврики. — У нас сегодня базовый класс, дышим ровно, не жмёмся друг к другу и не соревнуемся. Тэхён разложил свой коврик через метр позади Чонгука и сделал вид, что изучает пространство. На самом деле он сразу занял позицию «лучшего вида на Чона». Тот, в свою очередь, почувствовал этот взгляд как лёгкий ветерок по затылку — сначала почти не заметно, потом уже щекотно, а потом — как ударная волна. Первое, что Чонгук отметил — ткань коврика под руками: чуть шероховатая, приятная, слегка пахла резиной. Второе — что Тэхён пришёл в новых спортивных штанах, которые сидели слишком удачно: ткань растягивалась по ахуенным бедрам, подчёркивала линию и оставляла в воображении много свободного места для разгула. Тренер показывала позы: туловище прямое, стопы на ширине бедер, плечи опущены, дыхание ровное. Все повторяли, а Тэхён — это Тэхён. Он то слишком глубоко опускался в «позу собаки», то слишком эффектно вытягивал руки в «воине», будто специально подчёркивая каждое движение. Иногда он делал вид, что балансирует на одной ноге, и в этот момент его задняя сторона выражала такое количество экспрессии, что у Чона почти вырвался фыркающий смешок. В голове у него всплывали формулы: «если F = ma, то что-то в моём теле явно ускоряется». Математика подсказывала — там должен быть интеграл, физиология — совсем другое. — Гук-а, смотри, у меня получается поза «собака мордой вниз», как думаешь? — весело спросил Тэ. — Хочешь, покажу «собака мордой вверх»? Он согнулся, выставив зад в сторону Чонгука. Чон сделал вид, что смотрит строго вперёд. Но глаза всё равно предательски соскользнули вниз. Тесные штаны Тэ обтягивали его задницу так, что интегралы и правда становились твёрдыми. Мысленно он проклял всё на свете: и йогу, и благовония, и особенно собственное тело, которое не понимало слова «стой». — А теперь повторим позу «воин», — объявила тренер. Все шагнули вперёд, вытянули руки. Чонгук честно повторял. Ким же вдруг подсел поближе. — Слушай, а у тебя штаны классные, — прошептал он, протягивая за прорезиненный пояс треников Чона. — Тянутся? — Тэ, блять, — рявкнул Чонгук, продолжая пытаться вообще не смотреть в его сторону. — Я тебе сейчас эти штаны натяну на голову. — О, грубо! — рассмеялся тот. — Но мне нравится твой настрой. Чон скрипнул зубами. Он чувствовал спиной взгляд Тэхёна — слишком откровенный, слишком тёплый. И, чёрт возьми, это ещё больше сбивало дыхание. Блять, да это ощущение обостряло всё, что он старался спрятать под спокойным лицом. — Расслабьтесь, — мягко говорила тренер. «Легко сказать», — подумал Гук, заметив, что расслабляется у него только сознание, но никак не тело. Он готов был убежать, упасть или даже закричать «стоп, ты всё портишь!» — но не мог отвести глаз. К концу тренировки он чувствовал себя выжатым лимоном. Руки дрожали, ноги ныли. Тэхён же сиял и выглядел так, будто собирается пробежать в добавок парочку километров, при этом ни разу не останавливаясь. — Ну что, понравилось? — спросил он, закинув полотенце на плечо. — Нет, — честно ответил Чонгук. — А я кайфанул, — довольно сказал Тэ. — Ты прям смотрел на меня, как будто решал очередное своё уравнение. Только не в тетрадке, а у меня на жопе. — Ты больной, — прохрипел Чон. Он схватил коврик и направился к выходу. Ким догнал его и легко положил ладонь на плечо. — Эй, не кипятись. Я просто шучу. Хотя… — он склонился ближе и, еле сдерживая смех, прошептал, — если что, я не против быть твоей задачкой со звёздочкой.

***

Душевая была устроена по принципу «чем ближе — тем жарче»: ряд леек вдоль стены, никаких кабинок, только низкая скамейка и кирпичная плитка, на которой мгновенно образовывались лужи. Пар висел как невидимая вата, смешивая запахи шампуня, мыла и чужой кожи в странный, слегка опьяняющий коктейль. Чонгук подошёл к самой первой лейке, включил воду, и поток — горячий, почти обжигающий — тут же смыл с него остатки йоги. Вода спадала с волос, обняла его шею, будто хотела выжечь все лишние мысли (но некоторые из них упорно отказывались уходить), стучала по плечам, скользила вдоль груди и по спине, и это было одновременно и очень приятно, и отвлекающе — особенно когда рядом захлюпал шлепками Тэхён, весело напевая какую-то дурацкую песню. Тэ снял футболку и подставил себя струям обжигающей воды. Он повернулся к Чону через плечо и с видом человека, который вот-вот придумает новое смешное слово, выпалил: — Ахх, кайф, вода греет, — произнёс он, как будто это было откровение. Чонгук постарался смотреть в плитку. Он делал вид, что занят мытьём головы, что сосредоточен на тех самых занудных вещах, что никогда не давали ему вспылить в присутствии других. Но тело его предало: где-то внизу всё внезапно напряглось, и он почувствовал, как его верный младший брат снова его предает. Сука, ебаная эрекция, черт бы тебя побрал! Неловко, внезапно, как будто сам мозг решил поэкспериментировать без разрешения. — Блядство, — подумал он и чуть повернулся, чтобы прикрыть профиль, словно этого было достаточно, чтобы спрятать предательство тела. Горячая вода пыталась сыграть роль фехтовальщика: бьёт — и отвлекает. Но отвлекает не полностью. Тэхён, конечно, заметил — он всё замечал: улыбки, напряжения, маленькие перемены в дыхании. Но… Скажем так… У Тэ иного рода невинность: он видел мир в шутках, провокации — и только как повод посмеяться. Поэтому он просто ухмыльнулся и вытащил из репертуара очередную придурковатую реплику. — Ого, — протянул он с театральным удивлением. — Йога-то прям зашла, а? Не думал, что ты так ей проникнешься… Чон сжал зубы. У него была одна техника — делать вид, что его не существует. Работало это плохо: глаза всё равно растерянно бегали, дыхание прерывалось, а шея — чуть покраснела. Тэхён не прекращал. — Ты краснеешь, — сказал он, резко и притворно заботливо. — Может, давление подскочило? Или вода слишком горячая? Он нагнулся за флаконом геля и в этот момент его бедро почти коснулось бедра Чона. Поза была случайной, но ощущение — очень точным: как ладонь, которая слегка касается, но тут же убирается, оставив шлейф желаемого. Тот едва не прикоснулся коленом к его внутренней стороне бедра, и это было как маленький вызов — не жестокий, а очень, очень живой. Тэхён поднял гель и важным тоном добавил: — Не волнуйся, я никому не скажу. Хотя могу, если захочу, — снова смеётся. Его смех был лёгким, зубастым, тёплым — и дразнюще-небрежным, как всегда. Чон почувствовал, как внутри всё покачнулось: от злости (за наглость), от обиды (за лёгкость, с которой Тэ раздаёт себя миру), и от стыда (потому что тело ответило на всё это так безмозгло и предсказуемо). — Хватит уже, блять, прикалываться, — выдавил он сквозь зубы, пытаясь придать голосу железную опору. — Эй, — ответил Тэхён, делая милую гримасу. — Ты реально напугал меня. Я же волнуюсь за тебя. Он сделал вид заботливого друга, но в его взгляде плясала победная улыбка — типа «я всё вижу и кайфую». Тэ шагнул ещё ближе, так, что струя воды размыла пространство между ними. Капли стекали по их телам, смешиваясь в серебристую вуаль. Тэхён наклонился и, словно проверяя уровень шума, сказал почти шёпотом: — Знаешь, можно же просто сказать, если тебе комфортно. Я пойму. Или нет — но тогда я отрежу себе язык и оберну им твою физику. Чон на мгновение потерял контроль: это было всё — и смешно, и бесстыдно, и едко раздражающе интимно. Он стиснул пальцы, чтобы не дрогнули, отвёл голову под струю воды и заглушил звук, надеясь, что эффект маскировки сработает. Горячая вода лилась прямо в лицо, обливала затылок, и в ней он пытался спрятать то, как близко к самому краю находится сейчас его тело. Тэхён тем временем продолжал подтрунивать, смешно корчил рожицы, демонстративно намыливал плечо и бросал игривые фразы, каждая из которых действовала как маленький удар по терпению Чона: — Представляешь, если бы ты кончил прямо тут — мне пришлось бы писать в отчёт «свидетельство личного триумфа над матешей». А то ещё и пост в паблик с хештегом #физматвнедрении. Чон ощущал, как внизу всё напряглось окончательно — и это было чертовски унизительно. Он хотел прорваться — либо сказать «заткнись» и уйти подальше от этого ебаного пикапщика, либо сделать совсем другое: сорвать с Тэ полотенце, втащить его под душ и засунуть всё то, что сейчас так изнывает от нехватки внимания ему в болтливый рот по самые гланды. Но воля и честь мешали. И ещё боязнь, что после любого необдуманного движения окажутся нарушены их тихие правила дружбы. В последний момент, когда угол готов был смениться на катастрофу, Чон резко развернулся и хлопнул ладонью по лицу холодной струёй воды — будто это спасёт от всего. Капелькии забрызгали плитку, вода в лицо заколотила, и на секунду всё стало похоже на то, что он просто помылся. Дыхание пошло ровнее, сердце притихло. Тэхён, заметив паузу, приподнял бровь и с лукавой улыбкой протянул полотенце: — Держи, герой сухих учебников. А то щас тебе ещё пятно на штаны от эмоций попадёт. Чон взял полотенце, обмотал себя, почувствовал мягкость ткани и — к собственному стыду — лёгкое удовольствие от того, что его прикрыли. Но улыбка у Тэхёна была слишком ясной, в ней читалась не только забота, но и наслаждение от собственной игры: «я знаю, я трогаю, и мне это нравится».

***

— Пойдём в «Мята и Молоко», там горячий шоколад как у мамы, — хлопнул Тэхён Чона по плечу, шагая за порог спортзала. — Обещаю: будет тепло, запах корицы и кто-нибудь обязательно скажет нам что-нибудь уморительное. Чонгук на секунду замер. Ему хотелось вернуться в свою маленькую зону комфорта — тетради, чистая комната (скорее, ЕГО ЧИСТАЯ половина комнаты), предсказуемая жизнь. Но после душа его разум ещё дымился от недавней неловкости, а где-то внизу всё ныло от напряжения. Тем не менее он кивнул. — Ладно, — сказал он. — Полчаса, не больше. Мне заниматься надо. Тэхён усмехнулся как человек, который услышал «нет», но уже мысленно купил билеты и забронировал столик. Он держал руку вокруг плеча Чона в той лёгкой, почти театральной манере, что Чон одновременно терпеть не мог и секретно ценил — тепло проходило по нему, заставляя сердце подшучивать на собственную тему. Кофейня была полупустая: кто-то в ноутбуках корпел над заданиями, две девушки обсуждали новый сериал, у окна — группа студентов с гитарой, кто-то пробовал латте с кокосовым молоком. Тэхён, конечно, сиял как фонарь — только вошёл, и уже «ой, привет!», «какие у тебя серёжки классные», «ого, у тебя реально пресс?» — и всё в таком духе. Чон, втиснувшись на стул рядом, ощущал себя не то охранником, не то псом, которого забыли покормить. — Тэ, ты знаком со всеми бариста в этом городе? — мрачно пробормотал он, наблюдая, как тот радостно возвращается после переговоров с парнем за стойкой. — Ну да! Он классный, вчера посоветовал мне новый капучино с какими-то приколюхами, — беззаботно улыбнулся Тэ. — Классный, ага… — Чонгук скривился. — Ну, у него, наверное, и пенка на латте твёрже, чем твой характер. Тэ рассмеялся, хлопнул его по плечу: — Ты чего такой колючий? Это просто кофе! — Конечно, кофе, — буркнул Чон, уткнувшись в меню. — А ещё он наверняка хочет, чтобы ты попробовал его, блядь, сахарок без ложки. Ким чуть не захлебнулся смехом: — Господи, Гук, у тебя реально талант всё обернуть в пошлятину. Когда к ним подошла официантка — симпатичная, с ногами от ушей, — Тэ снова начал свою «программу флирта», улыбаясь и подкидывая шуточки. Чон посмотрел на это и выдал: — Ага, давай-давай, соблазни ещё кого-нибудь, может, тебе скидку сделают, если пообещаешь станцевать на барной стойке. — Ты ревнуешь, что ли? — с хитрой улыбкой спросил Тэ, откинувшись на спинку. — Я? — Чон изобразил возмущение. — Пф. С хера ли мне ревновать? Просто наблюдаю, как мой друг пытается втиснуть свою харизму в каждый открытый рот. Тэхён фыркнул и кивнул официантке: — Нам два рафа, пожалуйста, — сказал Тэхён и когда официантка ушла, обернулся к Чонгуку, говоря сквозь смех. — Ты невозможный. Что-то ты сегодня весь серьёзный… — Ага, серьёзный, — буркнул Чон. — Просто пытаюсь понять, когда именно ты начнёшь брать чаевые натурой. Тэхён снова рассмеялся, не понимая, что за этим ворчанием скрывается не просто сарказм, а то самое чувство, которое Чон держал внутри слишком долго. Спустя пару минут Тэхён уже болтал с каким-то чуваком с соседнего стола — высокий, в очках, явно с филфака. Они ржали над какой-то хуйнёй, которую Чон вообще не понимал. Чонгук, ковыряясь ложкой в кружке, не выдержал: — Ага, расскажи ему ещё, как ты можешь цитировать «Войну и мир» с выражением. Может, он тебе в ответ на салфетке что-нибудь нарисует, и вы обменяетесь сперм… ой, знаниями. Тэхён прыснул от смеха, прикрыл рот ладонью и покачал головой: — Боже, Гук, ты ревнивый дед. Не переживай. Ты был, есть и будешь всегда моим лучшим другом. — Я не ревнивый, — буркнул тот, но ложка дрожала в руке. — Просто смотреть, как ты тратишь свои фокусы на каждого встречного долбоёба, — удовольствие ниже среднего. Очкарик удивлённо посмотрел на Чонгука, пробормотал «ладно, я пойду» и ретировался к своим. — Ты его спугнул, — укоризненно сказал Тэ. — Он милый. — Милый? — Чон фыркнул. — У него зубы кривые, как график твоей учёбы, и волосы жирные. Тэхён громко засмеялся снова, подался вперёд, локтями на стол: — Ты офигеть какой смешной, когда злишься. Что-то всё-таки не так… Чонгук резко поднял взгляд, глаза блеснули. — Да потому что ты, блядь, издеваешься, — голос был ниже, чем обычно, почти рычащий. — Думаешь, я буду сидеть и смотреть, как ты клеишь кого угодно, кроме меня? Тишина навалилась мгновенно. Даже шум кафе будто стал тише. Тэхён заморгал, улыбка дрогнула. Он открыл рот, чтобы пошутить, но слова застряли. Чон не дал ему времени: — Я тебя давно хочу, Тэ. Каждый раз, когда ты лезешь с этими тупыми шуточками, когда трёшься у меня перед глазами своей жопой в этом подобии шорт… я хочу тебя. Понял? Я не твой блядский «друг». Я тот, кто еле сдерживается, чтобы не трахнуть тебя прямо здесь, за этим ебаным столиком. Тэхён отшатнулся, будто его ударило током. Лицо у него стало растерянным, как у ребёнка, которого застали с рукой в банке варенья. — Гук… — выдохнул он. — Ты… Ты чё несешь? Чон сжал губы, встал и резко отодвинул стул. — Забудь, — сказал он хрипло. — Считай, что я тоже пошутил. Чонгук развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на себе взгляды. Сердце бухало так, что отдавало в виски. За спиной — тишина, потом резкий скрип стула и знакомый голос: — Эй, подожди! Чонгук! — и быстрые шаги вслед — Тэхён, в шоке, с разбитым выражением лица, всё равно кинулся за ним.

***

Холодный воздух улицы ударил в лицо, как ведро воды после душа. Чонгук шёл быстро, почти бегом, пытаясь сбросить с себя остатки адреналина. В голове звенело: «сказал, блядь… сказал! дебил! долбоёб! ну зачем?» — Гукки! Стой! Ну стой же, сука длинноногая! Шаги всё приближались. Чон ускорился, но Тэхён умел бегать, как бешеный пёс, и догнал его уже на повороте. Схватил за рукав. — Отъебись, — буркнул Чонгук, дёрнувшись. — Ты серьёзно думаешь, что я отпущу после такого? — голос у Тэ дрожал, но глаза блестели. — Ты мне тут только что признался, что хочешь меня трахнуть, и свалил, как будто заказ в Макдаке перепутал! — Потому что я не должен был это говорить, — Чон резко развернулся, и их разделяли сантиметры. — Я всё испортил. Теперь можешь ржать надо мной до конца жизни, разрешаю. Ким моргнул, его дыхание сбилось. — Чон… Я не буду, — он сглотнул. — Ты реально думаешь, что после такого можно просто… ну, вернуться и обсуждать курсачи? — А что, блядь, мне остаётся? — голос Чона дрогнул. — Я не могу смотреть, как ты лапаешь кого попало. Мне хочется выбить зубы каждому, кто к тебе подходит. И да, признаю, я хочу тебя. Каждый день, каждую ночь, после йоги, после душа, даже сейчас, когда ты бесишь меня до чертиков. Тишина снова накрыла их, только город вокруг шумел: машины, кто-то ржал у ларька, где-то хрипела колонка с ужасным пацанским рэпом. Тэхён отступил на шаг, словно пытаясь справиться с напором слов. Лицо его то хмурилось, то светлело, глаза метались, будто он сам себе не верил. — Знаешь, — наконец сказал он, тихо, но с привычной наглостью, — я всегда думал, что ты дрочишь только на свои дискриминанты. А тут, оказывается, я — твой ебаный дискриминант со звёздочкой, реально… Чон зажмурился. — Тэ, блядь, не сейчас. — Да как раз сейчас! — почти выкрикнул тот. — Ты думаешь, я не замечал, как ты на меня смотришь? Я, конечно, долбоёб, но не слепой. Просто… — он замялся, опустил глаза. — Просто я не знал, что это настолько серьёзно. Чонгук резко вдохнул, но ничего не сказал. Ким шагнул ближе, совсем близко, так что их дыхания смешались. В глазах у него мелькнуло что-то новое: не шутка, не издёвка, а чистая искренность. — Ты меня реально хочешь? — прошептал он. — Прямо сейчас? Чонгук стиснул зубы и выдохнул сквозь них: — Если я скажу «да», ты опять пошутишь. — Может, и пошучу, — хрипло усмехнулся Тэ. — Но, сука, уже не смогу сделать вид, что мне всё равно. Они стояли так, уличный свет падал на их лица, дыхание смешивалось, и всё вокруг будто замерло. Впервые за долгие годы между ними не осталось привычной стены из шуток и сарказма. Только два друга — и правда, от которой уже не отвернуться. Глаза Тэхёна горели. Ему вдруг стало как-то по-детски страшно и смешно одновременно. Он мягко взял Чона за подбородок — рука была тёплая, пальцы — знакомые. — Ты серьёзно? — повторил он шёпотом. Чон встретил его взгляд. — Я серьёзно, — он казался маленьким ребёнком, которому не разрешили выходить на улицу. Ким расплылся в улыбке, но глаза его оставались серьёзными. Он склонился и, не делая демонстративных пауз, коснулся губами губ Чона. Первый контакт был неловким: губы наткнулись, растерялись, нашли друг друга и тут же отшатнулись. Они оба дернулись, от неожиданности и смущения, потом одновременно рассмеялись — тихо, беззвучно, с дрожью. — Ты холодный, — пробормотал Тэхён, улыбаясь на губах Чона. — Это сексуально, не знаю, почему. — Заткнись, ты долбоёб, — ответил Чонгук, но в его голосе уже не было злобы. Он провёл ладонью по щеке Тэ, будто проверял, не сон ли это. — Целуй нормально. Тэхён послушался. Второй поцелуй был другим. Их губы двигались более решительно, языки робко заглядывали туда, где можно было обменяться не только словами, но и вкусом. Не было там ни грязи, ни пошлости в плохом смысле — была наглая, тёплая близость двух людей, которые долго притворялись друзьями и наконец перестали прятать потребность. Руки Чонгука обвили Тэ за шею, пальцы впились в волосы, и он втянулся в поцелуй всей грудью. Ким тихо застонал в губы Чона — тонкий, почти смешной звук. Поцелуй стал глубже. Руки Чона скользнули с шеи вниз, упёрлись в плечи, искали, щупали ткань рубашки, знали, где можно сжать, где можно тянуть. Тэхён, не теряя контроля над моментом, обвёл ладонью спину Чона и с силой прижал его к себе так, что Чон едва не согнулся. Между ними не было слов — только дыхание, удары сердца, и шуршание их одежды в ночном воздухе. В какой-то момент Тэхён прикусил нижнюю губу Чона — мягко, почти игриво — и Чон отреагировал рефлексом: губы дрогнули, глаза вспыхнули, член в штанах дёрнулся. Он провёл пальцами по груди Тэ, потом ниже к животу, и почувствовал, как тот вздрогнул. Ким первым рассмеялся — тихо, испуганно, будто смеющаяся птица, которая не знает, где ей спрятаться. Его смех был заразительным, и Чон не удержался — хрипло усмехнулся в ответ. — Ты знаешь, — пробормотал Тэ, — я всегда думал, что ты — скучный математик. А ты — горячая хуйня. Пойдём домой. Сейчас. — Домой? — Чон приподнял бровь. — Ты хочешь домой? Это значит, что нас ждёт постель, сливки и твои ужасные шутки в подушку? Тэхён затаил на мгновение, сделал вид важного человека: — И да, и да, — он взял Чонгука за руку и повёл в сторону кампуса. Чон фыркнул, не выдержав: — Воу, притормози. Не стыдно? Я, вообще-то, не даю на первом свидании. — Слушай, — сказал Тэхён, сжимая его пальцы в своей руке. — Во-первых, я стыжусь только одного: что не сделал этого раньше. Во-вторых, какое, нахер, первое свидание? Они едва дотащились до своей общажной комнаты. Коридор казался километровым — каждый шаг под смешки и шепот «быстрее, блядь» был как гонка. Чон пару раз останавливался, чтобы врезать Тэхёну короткий поцелуй прямо в стенку, тот хохотал и огрызался, но сам лип губами обратно. Дверь хлопнула, и комната, знакомая до зубовного скрежета — с их вечно заваленными учебниками столами, мокрыми полотенцами и позорным кактусом на подоконнике — вдруг показалась новой. Слишком тесной для воздуха и слишком удобной для того, что сейчас должно было случиться. — Запри, сука, дверь, — хрипло выдохнул Чонгук, толкая Тэ к стене. — На хуй замки! — засмеялся Тэхён, но всё-таки дёрнул щеколду. — Если кто-то зайдёт — увидят образовательный процесс. «Физмат — углублёнка»… Договорить он не успел: Чон впился в него губами, прижал его спиной к холодной стене и с такой жадностью поцеловал, что у Тэ подогнулись колени. Руки Чонгука скользнули под футболку, срывая её, будто та мешала дышать. Ткань застряла на плечах, и Тэхён, смеясь и ругаясь, сам дёрнул её через голову. — Блядь, аккуратнее! Это моя лучшая футболка! — Лучше будет — я тебя в полотенце закатаю, — прошипел Чон, уткнувшись в шею и оставляя там влажные, горячие поцелуи. Тэхён застонал, но тут же ухмыльнулся, поддразнивая: — Ты точно математик? Или тебя в сексе тоже в формулах учили? Типа «если угол трения больше угла наклона — ебать до победы»? Чонгук только рыкнул и впился зубами в ключицу — не до крови, но достаточно, чтобы Тэхён вскинул голову и выругался: — Ааа, сука, больно… Их движения были сбивчивыми, хаотичными — совсем не как в романтических фильмах. Скорее как в драке за место под солнцем: рваные поцелуи, руки хватают всё подряд — волосы, плечи, джинсы, кожу. Тэхён засмеялся, когда Чон со злостью попытался стянуть с него штаны и чуть не завалился вместе с ним на пол. — Ебаный ремень, — прорычал Чон. — Они созданы, чтобы убивать страсть. — Да расслабься ты, — захохотал Тэ, помогая, — хочешь, я сам сниму? Или ты принципиально хочешь быть первым в конкурсе «кто первый оголит мою жопу»? Наконец ткань сдалась, джинсы слетели, и они оба, тяжело дыша, оттолкнулись к кровати Чонгука. Та жалобно заскрипела под их весом, пружины завизжали, как будто протестовали: «Ребята, я для сна!». — Ну-ка, заткнулась, — выдохнул Тэхён, падая на спину. — Сегодня мы проверим твою прочность по методу динамических нагрузок. Чёрт, Чон. Ты сам виноват, держал меня на голодном пайке. — Меньше пизди, — не выдержал и рассмеялся прямо в поцелуй Чон и потянул Тэ за волосы, заставив наклониться снова. Смех быстро сменился стоном, когда руки Тэ оказались под резинкой трусов, на истекающей предэякулятом члене. Они катались по матрасу, цепляясь друг за друга, как два дебила, которые слишком долго сдерживались. Поцелуи то превращались в укусы, то в мокрые, жадные касания языками. — Слышь, физик, — Тэхён резко оторвался, хватая Чона за запястья и прижимая их к подушке. — Так кто сверху? — Я — снизу, — выдохнул Чонгук, даже не сопротивляясь. — Да ты, блядь, даже не подумал! — А зачем думать, если я знаю, чего хочу? — огрызнулся Чон и уткнулся лицом в подушку, одновременно пряча стыд и вызывая ещё одну волну смеха от Тэ. — Я думал, ты будешь качать права, строить из себя доминанта, — ухмыльнулся Тэ, нависая над ним. — Да иди ты нахуй, — прорычал Чон, и глаза у него сверкнули. — Ох, нет… Туда сейчас пойдёшь ты, Гукки, — Тэхён на секунду потерял дар речи, потом расхохотался, но смех быстро сменился жадностью: он наклонился и впился зубами в шею Чона. — Блядь! — взвыл тот, выгибаясь. — Ты что, вампир ёбаный? — Я Тэхён, а не Дракула, — пробормотал тот, спускаясь губами ниже, по груди, животу, в это же время снимая с друга трусы. — Но сосать умею лучше. — Пока не доказано, не еб… — Чон только простонал в ответ, закинув голову. Его дыхание стало прерывистым, тело напряглось, руки сами собой цеплялись за плечи Тэ, который уже взял в рот блестящую и мокрую головку члена Чонгука. Он сделал пару коротких движений головой и резко отстранился. — Подожди, — хрипло выдохнул Тэхён, поднимаясь и спрыгивая с кровати. —Где у тебя сокровищница? — Какая, нахуй, сокровищница? — Презики и смазка. Не говори, что у тебя такого нет, я слышу как ты по ночам дрочишь. Чонгук застонал и махнул в сторону верхнего ящика стола. Тэхён рывком выдвинул его — и чуть не рухнул со смеху: среди тетрадок, карандашей и какого-то!внимание! компаса лежала коробка нетронутых презервативов и почти пустой флакон смазки. — Ну ты, конечно, готовился, — хмыкнул он, крутя коробочку презервативов в пальцах. — Это ты так на всякий пожарный к каждой контрольной закупал? — Ты рот закрой, — процедил Чон, лицо у него горело, но он не сводил глаз с Тэ. — Давай уже. Я жду. Тэхён вернулся на кровать, раскрыл смазку, выдавил на пальцы — холодная, скользкая масса блеснула в тусклом свете лампочки. Он ухмыльнулся, наклонился и начал осторожно, но настойчиво растягивать пальцами слишком узкое колечко мышц. Первые движения пальцев были осторожными, почти изучающими, как будто Тэ проверял реакцию. Чонгук зажмурился, стиснул простыню в кулаке и зашипел: — Блять, медленнее… или быстрее… я хуй знает, но не мучай так. — Смотри-ка, — дразняще прошептал Тэ, — наш суровый молчун начал ныть. Милота какая. — Я тебе, сука, такую милоту устрою, что на утро ходить не сможешь, — процедил он в ответ. — Да что ты. По-моему не в твоём положении нужно так говорить, Гукки, — хмыкнул Ким, добавляя ещё смазки, двигаясь увереннее. Второй палец вошёл легче, и Чон зашипел, но не от боли — от смешанного, остро сладкого ощущения. Его дыхание сбилось, губы приоткрылись, и он закрыл глаза. — Чёрт, ты сжимаешься так, будто у меня там член из железа, — выругался Тэ, голос дрожал не меньше. — Дашь мне застрять, и будем ходить вдвоём, как сиамские близнецы. Фаланги работали ритмично, точно и слишком чертовски правильно, но чтобы Чон мог сохранить хоть какой-то контроль. Каждое новое движение вызывало стон глубже и громче. Чонгук зашипел, выгнулся, кусая губы, и тихо выругался. — Сука… — Тихо, тихо, красавчик, — дразнил Тэхён, целуя его колено. — Ты же сам захотел снизу. Я просто делаю твою жопу пригодной для науки. — Да иди ты… ах, бля… ещё… — Чон закинул голову назад, дыхание стало рваным, мышцы дрожали. — Хороший мальчик, — мурлыкнул Тэ, добавляя ещё. — Ты даже ругаешься красиво. Чонгук встретил его взгляд, губы дрожали, и сквозь зубы выдавил: — Да вставь ты уже, пока я тебя сам не выебал, филолог херов. Лишь бы языком чесать. Тэхён вытащил пальцы, быстро сорвал зубами упаковку презерватива и закатал его. Смазки было достаточно, блестела на ладони, на напряжённом члене, даже на простыне пятнами. Тэ прижался лбом к лбу Чона, поймал взгляд — честный, голый, дрожащий. Он медленно, осторожно, почти театрально протолкнул свой кровью налитый член на половину в Чона. Каждый сантиметр ощущался как смесь боли, восторга и взрыва чувств. Чонгук вздохнул, по-блядски выгнулся, вцепился руками в плечи Тэ, пальцы врезались в кожу, а зубы — в нижнюю губу. — Ох, сука, блядь… черт! — выдохнул он, пытаясь сдержать стон, но голос срывался. — Я тебя предупредил, что будет жарко, — усмехнулся тот, почти шепотом, но с таким тоном, что смешно обязывало: «ты будешь кричать». Чон захохотал сквозь стоны, глаза слипались, дыхание рвалось, и это только заводило Тэ ещё больше. Он приподнялся чуть выше, затем снова медленно вошёл — и повторял этот ритм, словно экспериментировал: «раз — глубже, два — медленнее, три — и смех, чтобы не скучно». — Ты что, ебанутый?! — застонал Чон. — Так нельзя! Я развалюсь! — А мне нравится, когда ты разваливаешься, — ухмыльнулся Тэ, наклоняясь, чтобы шепнуть в ухо: «и чтобы я видел каждую твою реакцию». Чон стонал всё громче, хрипел, вскидывал бёдра, но держался: тело дрожало, но глаза смотрели прямо на Тэ — смесь смущения, возбуждения и, чёрт побери, удовольствия. Каждый толчок Кима был как маленький удар, смешанный с лаской: пальцы скользили, губы целовали, язык дразнил. — Хочешь, я ускорюсь? Или боишься, что сорвёшься прямо на меня? — Тэ наклонился ниже, губы скользнули по шее, грудь прижалась к груди. — Быстрее, сука… — простонал Чон. Тэхён вжал ладонь в бедро Чона и двинулся глубже, грубее, будто хотел стереть границы между ними. Каждое движение становилось интенсивнее. Смазка делала своё дело: всё скользило, но не терялось ощущение контроля. Чон постепенно отпускал стыд, дрожал, смеяся сквозь стоны. — Блядь, Гукки, ты сжимаешься так, что… Блядство… — выдохнул Тэ, стиснув зубы. — Ты хочешь меня убить или что? Чонгук запрокинул голову, глотая воздух. Его лицо покраснело, губы влажные, приоткрытые. — Если это смерть, то, сука, пускай так и будет. Тэхён резко изменил угол, и Чонгук вскрикнул так громко, что наверняка половина этажа поняла, чем они заняты. — Тэх… я… блядь… не выдержу! — Держись, малыш, — Тэхён почти рычал от напряжения, двигаясь всё быстрее, — я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной. Хочу видеть твоё лицо, когда ты рухнешь нахуй от кайфа. Чонгук застонал громко, без стеснения, будто не в кровати, а в нём порвалась последняя пружина. Его тело выгнулось, мышцы дрожали, он не знал, куда деть руки — хватал простыню, плечи, волосы Тэ. — Смотри на меня, — приказал Тэхён, сжав его подбородок пальцами. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. И Чон посмотрел. Его взгляд был мутным, но наполненным отчаянием и огнём. Он выдохнул резко, протяжно, и в ту же секунду его тело дёрнулось, конвульсивно сжимаясь, белые всплески горячего семени забрызгали их животы и простыню. Он кончил бурно, громко, почти с криком, словно из него вырвали всё накопленное за годы. Это зрелище отправило Тэхёна в бездну. Он вжал бедра сильнее, на миг зарычал, как зверь, и толчки стали резкими, отчаянными. Оргазм накрыл его мощной волной: всё тело напряглось, спина выгнулась, и он, задыхаясь, закрыл глаза, стиснув зубы, чтобы не заорать слишком громко. Внутри презерватива всё наполнилось густым теплом, и он едва удержался, чтобы не упасть на Чона всей тяжестью. Они рухнули вместе на кровать, потные, дрожащие, с бешено колотящимися сердцами. В комнате пахло спермой, потом, смазкой и чем-то новым — словно воздух стал гуще. Чонгук лежал на спине, широко раскинув руки, будто его размазало по матрасу. Он всё ещё пытался отдышаться, но улыбка расползлась по губам, честная и немного безумная. — Это… пиздец, — прохрипел он. — Это был самый лучший оргазм в моей жизни. Тэхён хрипло рассмеялся, скинул презерватив в сторону, обнял Чонгука за талию. — Ну что, дружище, — протянул он с хрипотцой, уткнувшись носом в мокрую от пота шею Чона. — Мы теперь официально лучшие друзья? С печатью, блять, на простыне. Чонгук резко дёрнулся, повернув к нему голову. Глаза горели, лицо всё ещё пылало от оргазма, но в этом пламени было больше возмущения, чем смущения. — Ты совсем ебанулся? — прорычал он, хотя голос предательски дрожал. — Ты мне сейчас всё настроение обнулил, понял? Какой, нахуй, друг? Тэхён расхохотался и, чтоб окончательно добить атмосферу, хлопнул его по заднице: — Да ладно тебе, не злись! Это ж просто шутка. «Друзья» — в кавычках, с бонус-пакетом, ага. — Я тебя щас задушу, — выдавил Чон, пряча лицо в ладонях. — Ты, сука, хоть понимаешь, что я чуть сердце тебе на блюдечко не вынес, а ты мне «дружище»?! Тэхён потянул его руки вниз, вынудил посмотреть прямо в глаза. Его улыбка чуть потускнела, но взгляд был мягкий и… тёплый, почти опасно серьёзный. — Ладно, признаю, тупо пошутил. Чонгук отвернулся, но уголки губ всё равно дрогнули в улыбке. — Если ещё раз назовёшь меня другом после того, что мы только что сделали — я реально выброшу тебя из окна общаги. — О, так ты уже ревниво-собственнический, — Тэ довольно усмехнулся и ещё крепче обнял его. — Ладно, ладно.

***

Утро в общаге начиналось всегда одинаково: кто-то ебашил чайник так, что он орал громче пожарной сигнализации, кто-то в коридоре пел «САРАНЫЛЬ ХЭТА УРИГА МАННА» с душой, а где-то этажом выше орали «тише, сука, я сплю!». Чонгук проснулся от того, что ему в нос ткнулась чья-то тёплая ладонь. Сначала он подумал, что это очередной кошмар, а потом понял — это Тэхён, который лежал поперёк кровати, как проклятый морж, и усмехался так, будто сам бог подарил ему право издеваться над Чоном до конца дней. — Доброе утро, приятель, — хрипло протянул он, и глаза его блестели как у кота, который только что спиздил сосиску. —Ты труп, ублюдок, — моментально буркнул Чон, натягивая на голову одеяло. — Серьёзно. Удушу этим же грёбаным одеялом, чтобы не оставлять улик. Тэ с громким смехом залез к нему под одеяло, прижимаясь всем телом. Чон почувствовал знакомое тепло и запах вчерашней ночи — даже пересказать нельзя без красноты. — Эй, ну чё ты, — пробормотал Тэхён, упираясь носом в его щёку. — Теперь у меня уже нет приятелей и друзей. Есть только один чокнутый физматовец, который стонет так, что, наверное, вся общага знает, кто кого жарил ночью. — Закрой ебало, — простонал Чонгук, но внутри всё жгло так, что хотелось и орать, и смеяться одновременно. Тэ, конечно, не закрыл. Он ухмыльнулся шире, нащупал рукой Чонов пресс, лениво провёл вниз — и едва слышно шепнул: — Ну, если хочешь, я могу прямо сейчас закрепить твой статус. Ещё одна «дружеская тренировка». — Ты дегенерат, — Чон сжал кулаки, но сдаться хотелось больше, чем сопротивляться. Снаружи кто-то смачно завопил: «Кто, блядь, снова спер мой шампунь?!». В ответ из соседней комнаты ржач и «пошёл нахуй». Только в их маленькой комнате было тихо, тепло, и двое «друзей» валялись, переплетённые ногами, и никак не могли решить — вставать ли на пары, или ещё час остаться в этой странной, но уже опасно уютной идиллии. А матрас под ними снова тихо скрипнул, словно соглашался: «никакие вы, нахрен, не друзья».