Благословение Бога искусства

      Ходят легенды, что бог искусства совершенно одинок и вечно ищет что-то в подлунном мире. Ходят легенды, что он спускается в мир смертных раз за разом, чтобы принять жертвоприношения от людей. Ходят легенды, что ни один из тех, кто попадал на алтарь его храма, не возвращался. Правда в том, что люди продолжают приносить эти жертвы во имя славы и искусства.

🎭

      Сознание возвращалось медленно, как бы волнами. Голова болела невыносимо, мышцы рук и ног тянуло от неподвижности, а холодный неровный камень больно впивался в спину. Глаза и рот были чем-то завязаны, не пропуская даже толику света от потрескивавшего неподалёку пламени, верёвки больно врезались в запястья и лодыжки, и тонкий шёлк совершенно не мог согреть его… Где бы он ни был — мир сузился до запаха дыма благовоний и счёта собственного дыхания. Совсем недавно он порхал под куполом, как птица — вращался на кольцах, легко перепрыгивал с одной трапеции на другую, танцевал по натянутому над бездной канату и вызывал под шатром лишь потрясённые и восхищенные вздохи и шёпоты. «Муза танца», «благословлённый богом искусства», «сын бога красоты» — слишком громкими, слишком льстивыми словами его объявлял владелец бродячего цирка. Пустые слова падали, как монеты, и Минхо отвечал им насмешливой улыбкой, хотя и не знал другой жизни. То прошлое — до пустыни, до того, как цирк нашёл его разбитым и обезвоженным посреди древних руин — было за плотной пеленой, как забытая мелодия, как глубины океана, скрытые толщей воды. Он был лишь человеком, владеющим своим телом так искусно, что стал главной жемчужиной под этим потрёпанным шатром. Чья красота притягивала взгляды и людские желания. Возможно, именно за эту красоту его и похитили. Стоило выйти из-под шатра, вдохнуть жаркий влажный воздух — как на голову набросили грубый мешок, а руки быстро стянули верёвками. Не успел он осознать хоть что-то — как его бросили в трясущуюся повозку, и весь мир сузился до звуков и ощущений — боль, лёгкая тошнота и грубые, резкие голоса, говорившие что-то о жертве, благословении, о том, как «он» даст им всё за такого красавца… Его ударили по голове ещё до того, как возложить на этот алтарь, и Минхо так и не успел узнать: кому же его хотят принести в жертву? Дракону, что изорвёт его плоть металлическими когтями и острыми клыками? Зверю, что вопьётся зубами в нежную плоть шеи, осушая кровь? А может, «он» сделает что-то хуже — сломает сам его дух, воспользуется его беспомощностью и слабостью… Он замычал, попробовал дёрнуться, но кляп глушил крик, превращая его в жалобный стон. Слёзы жгли под повязкой, но он не мог их стереть. Шёлк костюма прилипал к покрытой потом и пылью коже, цепи, что должны были изящно звенеть и привлекать взгляды, пока он танцевал над пропастью, неприятно холодили кожу. Всё это не позволяло забыться, усомниться в реальности — а ведь так хотелось, чтобы это всё был кошмарный сон! Чтобы он вдруг проснулся среди товарищей по труппе от звона бутылок и смеха, от рёва зверей в клетках и тряски повозок… Время тянулось, как патока, и от отсутствия зрения все ощущения обострились. В нос бил резкий запах ладана и дыма, треск факелов казался оглушительным. Верёвки давили всё сильнее, оставляя на нежной коже раны. И вдруг — шаги. Сначала ритмичные, лёгкие, будто вошедший ступал в такт какой-то неведомой мелодии. Потом человек замер, и откуда-то раздался резкий потрясённый вздох… А затем — движение. Стремительное, резкое, сбивчивое. «Он» остановился рядом, у самого тела Минхо, и было слышно сбитое, рваное дыхание. Минхо почувствовал тепло чужого тела рядом и аромат — странно знакомый. Дерево, дым и что-то мягкое, сладкое, как фрукты с далёких островов или диковинные десерты на столах императоров. Пальцы — тёплые, человеческие — коснулись его лица. Нежно, почти невесомо провели по изгибу носа, осторожно коснулись губ, словно обрисовывая его черты. Замерли над родинкой на шее, нежно зарылись в волосы. Это не было касанием зверя или палача, но Минхо всё равно затаил дыхание: что ждёт его дальше? Яд? Кинжал в сердце? Острые зубы, рвущие плоть? Или… — Поверить не могу… — раздался над ним мягкий, медовый голос, и чужое дыхание опалило лицо. — Это действительно ты. Минхо мог лишь дёрнуться в своих путах, не способный ни ответить, ни даже оттолкнуть незнакомца. Но тот вновь коснулся волос, запутался пальцами там, где пряди слиплись от крови — и отстранился сам. Тепло вдруг показалось далёким, а чужой голос — преисполненным тёмной, глубокой ярости: — Как они посмели принести тебя на алтарь? Навредить тебе? — показалось, что содрогнулся сам воздух вокруг, так много злости и боли было в словах незнакомца. Минхо попытался сжаться от ужаса, но верёвки слишком крепко держали его. — Я покараю каждого… Всех, кто посмел прикоснуться к тебе. Всех, кто причинил тебе боль. Прикосновения вернулись, теперь к подбородку, мягко приподнимая лицо, словно лаская. Это было слишком нежно, слишком заботливо — и это страшило ещё больше, путая мысли. Человек рядом был пугающим, как шторм, но его прикосновения — нежными, как лёгкий бриз, и Минхо ужасался даже мысли о том, что гнев незнакомца переключится на него. — Лино, — но голос вдруг вернулся к прежней мягкости, полной тоски и тепла. — Ты совсем не помнишь, правда? Ты бы давно вернулся, если бы мог. Ты бы никогда не позволил смертным коснуться тебя вот так. Лино? Это имя кольнуло, как забытая мелодия. В цирке его объявляли как Ли, труппа называла Минхо, но это прозвище… Оно отозвалось где-то в груди. Вот только голос, произносивший его с такой нежностью, был незнаком Минхо? Или… знаком? Под зажмуренными веками вдруг вспыхнуло видение — нежные звуки струн, объятия, танец в свете звёзд — но угасло так же быстро, как и появилось. Минхо дёрнулся, пытаясь отстраниться, но верёвки не пускали. Незнакомец вздохнул, полный сожаления. — Прости, любовь моя, — прошептал он, пальцы скользнули к кляпу, аккуратно вытаскивая его, явно стараясь не причинить ещё больше боли. Минхо закашлялся, воздух хлынул в лёгкие, горло горело. — Эти смертные… они слепы. Думали, что принесут жертву богу, чтобы он благословил их. Обычно я отпускаю этих несчастных, что оказались на алтаре, помогаю им, но ты… ты мой, Минхо. Я искал тебя веками. Минхо попытался моргнуть под тугой повязкой, слёзы прорвались, скатываясь по щекам. Он всё ещё не видел лица — грубая ткань держала в темноте — но чем больше мужчина говорил, тем больше чужой голос казался ему знакомым, даже родным. Как песня, слова которой давно забыты, но голос сам собой находит нужные ноты. Как танец, который давно исчез из памяти, но тело всё ещё помнит каждое движение. — Я… я не понимаю, — прохрипел он, стараясь сдержать в голосе дрожь ужаса… И странной нежности, что вызывал в нём этот незнакомец. — Кто ты? Почему так говоришь? Мужчина наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Минхо. Пальцы вытерли слёзы, так ласково и нежно, мягко стянули с лица повязку. Свет факелов ослепил уставшие глаза, и Минхо зажмурился, не в силах отвернуться. И пока он лежал, пытаясь привыкнуть к отсутствию повязки, мягкие пальцы коснулись узлов сначала на одном запястье, потом на другом. Когда жжение слегка утихло, и уставшими, затёкшими руками он смог стереть слёзы, Минхо, наконец, распахнул глаза. Как только они привыкли к свету, он, наконец, разглядел его: стройного мужчину в свободных чёрных одеждах, струящихся по телу, сидевшего на каменном алтаре рядом с ним. Черты его лица были мягкими, словно нарисованными кистью, поцелованная солнцем кожа сияла в свете факелов. Волосы человека были слегка вьющимися, и казалось, что они мерцают даже несмотря на свой тёмный цвет. На тонких запястьях поблёскивали изящные цепи, пробуждая в памяти что-то странное, что-то знакомое… В больших тёмных глазах мужчины плескалась сотня эмоций — от сожаления и ярости до яркой, чистой любви. И вдруг Минхо узнал этот образ — он видел этого мужчину, нарисованного руками художников и жрецов, сотни раз, он сам зажигал благовония в храмах Хана, подобных этому. Хоть ни один мастер так и не смог передать невероятную красоту и солнечное сияние бога искусства в полной мере. — Я Джисон, — мужчина произнёс имя тихо, нежно касаясь пальцами израненных запястий. — Сейчас они зовут меня единственным богом искусства… Но нас было двое, Минхо. Пока один пел, другой танцевал, неразлучные и вечные. Я был безутешен, когда ты исчез. Мой Лино. Моя половина. Мой возлюбленный. Минхо смотрел на божество молча, пытаясь осмыслить его слова. Сердце стучало так сильно, что свет факелов будто бы начал пульсировать с ним в такт. Бог танца? Он? Безумие. Но почему прикосновения Хана казались такими желанными, драгоценными, нужными? Почему странное прозвище пробуждало странные, едва знакомые видения? Перед глазами вновь появился образ: две руки, одна золотисто-медовая, как сияние солнца, вторая — бледная, как свет луны. Сплетённые вместе пальцы, одинаковые цепи браслетов на разных запястьях. Джисон опустился на колени у алтаря, как молящий у храма своего идола. Его пальцы начали развязывать верёвки на ногах. Каждое движение было осторожным, мягким, словно бог боялся причинить мужчине боль. Наконец, верёвки упали на пол, и Минхо, дрожа, попытался сесть на алтаре, не сводя глаз с божества перед ним. — Ты забыл себя, — тихо сказал Джисон, подхватывая его и прижимая к себе. Чужое тело согревало, как солнечные лучи весной, чужие пальцы легко касались его плеч, рук, шеи, заставляя цепи костюма тихо звенеть в тишине храма. Минхо неосознанно потянулся к этому теплу, и когда его голова упала на плечо Джисона… показалось, что его место здесь. И было всегда. — Когда упал среди смертных, когда люди испытали ярость воды, ты потерял память обо всём… О нас. Мне не стоило позволять тебе идти сюда одному. Ещё одно слабое видение промелькнуло перед глазами — шумный рынок на морском берегу, запахи специй, людские голоса… И вода, всепоглощающая, вездесущая вода, застилающая яркие краски тьмой. — Но я искал тебя, Лино, — продолжил Джисон тихо. — Все эти долгие века… Я бродил по миру в поисках тебя. Наша семья давно сдалась… Но не я. И теперь я не дам тебе исчезнуть снова. — Я не помню, — прошептал Минхо тихо, слёзы текли по его щекам, впитываясь в одежды бога. — Я не знаю, кто ты… И кто я… Джисон прижал Минхо ближе, обнимая его так, будто защищал от всего мира смертных и богов. Пальцы запутались в цепях и шёлке, ласково поглаживая обнажённую спину. И мужчина вдруг подумал, что это — его дом. Потерянный, забытый в веках, но всё ещё родной и любимый. — Ничего, любовь моя, — прошептал Джисон, мягкие губы коснулись виска Минхо. — Я помогу тебе вспомнить. У нас для этого — вся вечность.

🎭

      «Музы», «боги искусства», «неразлучные», «покровители любовников» — так называли их смертные, зажигая благовония на алтарях и вознося молитвы двоим из пантеона. Ходили легенды, что когда-то бог искусства был лишь один, но затем он нашёл себе возлюбленного среди людей и забрал его, сделав равным себе. Ходили легенды, что в те далёкие времена божество был страшен и неумолим в своей зависти к смертным — тем, что, в отличие от него, знали узы любви. И он бушевал, собирая жертвы и жестоко карая их приносящих. Ходили легенды, что ярость бога искусства разрушила все алтари для жертвоприношений, чтобы никто больше не мог соблазнить его сердце так, как это сделал тот смертный. Но правда в том, что в древнейших книгах есть истории о пропавшем божестве и его возлюбленном, что обошёл весь свет, безутешный и ищущий. Правда в том, что ни одна капля крови никогда не была пролита на его алтаре. Правда в том, что смытый бушующими волнами и покрытый песками древний город до сих пор хранит в себе следы спящего Бога, и песчинки там всегда находятся в медленном танце, будто бы охраняя потерянного. Правда в том, что до сих пор, зажигая свечи, жрецы и прихожане иногда видят в пламени Лино, что танцует для своего возлюбленного. Что в звоне колоколов они слышат низкий голос Хана, нежно поющего о бессмертной любви. Что молитва в их храме всегда помогает любимым вернуться домой. Правда в том, что боги искусства неразлучны. Луна и Солнце, танец и музыка. Минхо и Джисон.