Отрава

США — это отрава. Сладкая, приторная отрава, от которой сводит зубы и перед глазами пляшут искры. За его лучезарной улыбкой прячутся стальные клыки, ласковые руки — как капкан, под дорогими костюмами перекатываются мышцы хищника. Вся его система это отрава. Жадное перепотребление, жернова капитализма с улыбкой перемалывающие тех, кому не повезло взобраться на вершину, и абсолютная прагматичность. Однажды УССР шипел про «бездушную советскую машину», а СССР смотрел на отчёты с американских действий в Афганистане и знал, что отличий нет. Просто машина Штатов прикрыта коктейльными вечеринками и неоновыми вывесками. И как оказалось, это гораздо страшнее. США — это отрава. Медленная, выжидающая. СССР видел её истинное лицо, только ему США его презентовал во всей своей уродливой красоте. Когда они сидели в вылизанном кабинете переговоров, а над миром висел меч ядерного апокалипсиса. Когда игривость в голубых глазах растаяла, как лужа, и сквозь неё проступило тёмное ядовитое бешенство. Когда СССР холодно отчеканил: — Помимо снятия блокады с Кубы ты уберёшь ракеты с Турции. Или мои подлодки откроют огонь. …и перьевая ручка в пальцах США с ровно стриженными ногтями с треском сломалась пополам. СССР знает его худшие стороны души, хотя хороших качеств у Америки в принципе нет. СССР видел каждую его тёмную отвратительную грань на протяжении всей Холодной войны. И таранил. Таранил в Берлине, таранил в Корее, во Вьетнаме, в вооружении, в космосе — везде он встречал его неумолимо, механически, монолитно, не давая пройти к первенству, сцепляясь в схватке за повелевание миром. Наблюдая, как в лазуритовых глубинах шевелится угроза. СССР чувствовал — США его боялся. Его американская машина не могла сломать советскую, не могла взять ни лобовым ударом, ни ядерной угрозой, ни шпионажем. Система Союза в прямой схватке стояла прочно, как нерушимая крепость. И тогда США пустил яд по водным каналам этой крепости. СССР не успел закрыть шлюз. США — это отрава. И это его самое страшное оружие. Его прикосновения — как ожоги, его бархатный смех над ухом — как похоронный марш. — Меньше серьёзности, Союз, — усмехается США, разваливаясь на кожаном диване с небрежной грацией. — Мы же отдыхаем. На нём отутюженный костюм какого-то там блядского пантона, сидящий как влитой. Ослепительно-белая рубашка натягивается на мышцах груди, золотые часы блестят в свете неоновых огней клуба. Кончик лакированной туфли покачивается в такт музыке — буржуазной, помпезной, цветастой. США хорош собой, и он это прекрасно знает. Играет на этом, а СССР проигрывает. И сидит в логове чужой системы, в капиталистическом разврате, в этом роскошном аду, пока его собственная страна гниёт и захлёбывается. СССР ненавидит себя. За каждую ложь Горбачёву, за каждую отмазку перед собственными республиками. За то, как США выгибается под ним на шёлковых простынях люксовых номеров. За то, как сам цепляется за его спину, когда особенно точные толчки выбивают искры из глаз. Он смотрит на джойнт, зажатый между пальцев, и мечтает, чтобы прямо сейчас началась ядерная война. Затем подносит зажигалку, откидывает крышку и подносит к губам. Вдох — первый, второй, третий. Он затягивается снова и снова, не давая себе выдохнуть. Дурманом бьёт в голову так, что комната плывёт как мираж пустыни. А он как викинг, плавящийся под её солнцем, задыхающийся от раскаленного песка. — Знал бы твой драгоценный Куба, что через двадцать с лишним лет его коммунистический бог будет курить со мной травку… — тянет США, с наслаждением дым выдыхая. Бархат его голоса скользит по коже. — Заткнись, — огрызается СССР, глотая из стакана с виски. США улыбается. Этой мерзотной тёмной улыбкой. С этим пугающим голодом в глазах. Он последние пару лет только так и смотрит. И СССР ненавидит себя за то, как кипит кровь в венах от этого взгляда. Снова затяжка. Дым застилает ВИП-комнату как туман, как дым от взрыва, от пожара. Прямо сейчас внутри всё горит. — Как грубо, — тянет США мягко. — Ты вообще-то в гостях. Лакированный носок чуть подцепляет штанину советских серых брюк, скользит выше. СССР убирает ногу и ненавидит себя за эту мучительную постыдную тяжесть в паху. США — это отрава. Как наркотик. И прямо сейчас у Союза страшная ломка. — Никто не заставлял тебя приглашать меня, — бросает он, затягиваясь долго. В ушах шум шелестящий, в груди слишком много места, в теле — слишком легко, словно кто-то в несколько раз убавил гравитацию, и СССР унесёт с этой проклятой планеты, если он поднимется с дивана. США смотрит на него, чуть склонив голову. Красивый как бог, соблазнительный как грех, опасный как «Новичок». СССР отворачивается, снова глотая виски. Сухость во рту невыносимая, словно травка выжигает душу. Только вот души у него никогда не было. Только механизм, на который налепляются эти встречи, как жвачки. Сковывая шестерёнки, заставляя их истошно визжать от несвободы, а машину грузно пыхтеть, ломаясь. СССР эти жвачки не счищает. Он лепит ещё, и ещё, и ещё, пока всё железо не окажется в этой сладкой липкой смерти. — Никто не заставлял тебя соглашаться, — мурлычет США, затягиваясь и длинно выдыхая. — Ты же не будешь морализировать, правда? СССР поджимает губы, пытаясь взглянуть на свои наручные часы. Стрелки игриво изгибаются перед взором, норовят уплыть, исчезнуть. — Хотя мой мир открыт для всех, — голос США растягивается как мёд, шёлком ведёт по загривку так, что волосинки дыбом встают. Дорогущая кожа дивана под плавными движениями шелестит, когда он придвигается ближе. Как хищник, готовый к атаке. СССР отклоняется, пока позвоночник не упирается в подлокотник. США близко. Так близко, что от его одеколона кружится голова. — Особенно для таких лицемеров как ты, — шепчет он в лицо, его дыхание на губах как огонь. — Мы все лицемеры, — цедит СССР, заставляя себя смотреть ему в глаза. В глаза. Не на губы. Не на эти блядские губы, которые вдруг так хочется ощутить на своих, на шее, на теле. Везде. США смеётся, и хрипловатые ноты этого смеха вонзаются стрелами в грудь. — Только я не прячусь за идеологией. Пальцы скользят по груди, и даже сквозь водолазку разъедают кожу. Они медленно спускаются ниже. Обещая, предлагая, подкупая. И СССР подкупается. Подкупается как грешник своей веры, как солдат своей армии, как воплощение своей страны. Страны, которая вот-вот рухнет, пока он мечтает об этих пальцах. СССР понимает — Берлинская стена уже пала. Следующим будет Советский Союз. — А ты прячешься, — губы США едва-едва задевают его собственные, и внутренности скручиваются в пульсирующий узел. — Но знаешь, что выдаёт тебя? Пальцы скользят по ширинке совершенно недвусмысленно натянутых брюк. Дразня, дурманя. СССР ненавидит себя за желание услышать вжиканье молнии. — Вот это. Ладонь накрывает бугор на брюках, сдавливает, и СССР не успевает сдержать судорожный вздох. От травки, — проклятой страшной травки, — прикосновение словно молния, сладкая и сокрушительная. — Убери руку, — хрипит он. — Сам можешь убрать, — улыбается США. — Я же тебя не держу. И правда не держит. СССР сам цепляется. А пальцы давят, трут, жгут сквозь ткань. СССР вздрагивает от каждого прикосновения. Умирает. Он сжимает колени, но Америка надавливает сильнее. Глаза зажмуриваются сами, в темноте под веками расцветают разноцветные круги. Как салюты. Под его рукой горит, плавится, каменеет желание. Пожалуйста. Пожалуйста, перестань. Пожалуйста, продолжай. — Со мной можешь не лицемерить, — губы, чужие, желанные, гадкие, скользят по его губам, проверяя, испытывая, но не целуя. — Мы-то с тобой знаем правду. США — это отрава. Вирус, от которого коротит мозг. С которым СССР боролся больше сорока лет, и которому сокрушительно сладко проиграл. Который он вкушает снова, не в силах насытиться, пока крепость шатается, грозясь похоронить его под обломками. Он не выдерживает. Впивается в эти проклятые губы, тянет к себе за волосы, портя эту идеальную укладку к чертям. США улыбается ему в рот, толкаясь языком внутрь, вжимает в диван. Рука быстро оказывается под брюками, под бельём, сжимает крепко, почти до боли. СССР кажется, будто внутри взрываются то ли сверхновые, то ли ядерные бомбы. — Нет… — тихо отчаянно стонет он, когда движения, невыносимые, оглушительные, божественные, выжимают из него идеологию, экономику, войну. Оставляют только яд, бегущий по венам. — Лицемер, — смеётся США и прикусывает его горло. СССР ненавидит себя за то, что не хочет, чтобы США разжимал зубы. За то, что задыхается в его руках. За то, что в ушах стоит грохот собственной крепости, крики своих же людей, на которых эта крепость рухнет. США — это отрава. Она просочилась через трещины в неприступных советских стенах, а СССР вместо того, чтобы латать дыры, слизывает каждую каплю. Разбирает кирпич за кирпичом, чтобы хлынуло потоком, чтобы он в этой пучине утонул. США — это отрава. Подмывшая его фундамент, заразившая умы его людей, затормозившая его механизмы. СССР отравлен каждой клеткой. И ненавидит, что хочет ещё.