Запретная Теорема

      Он появился у них в начале года, сменив старого историка, который, получив солидную премию, решил осесть в другом городе, поближе к семье. Астрид и до этого дышала историей, а с приходом Тома Каулитца и вовсе погрузилась в книги с новой, почти болезненной интенсивностью. Каждая страница стала попыткой привлечь его внимание, каждое выученное дату – шагом к его одобрению.       Том Каулитц. Двадцать шесть. Без вариантов – красавец. Эту истину признавали все, особенно старшеклассницы, чьи взгляды преследовали его по коридорам. Но её чувство... её чувство было иным. Не пошлым, нет. Она не была глупа. Оно было чистым, почти невинным, робким – и оттого еще более острым.       И словно в награду за эту тихую преданность, мистер Каулитц замечал ее. Выделял у доски. Его похвала заставляла ее бедра непроизвольно сжиматься, а по щекам разливаться румянец, который она тщетно пыталась скрыть. Его слова, даже самые обыденные, звучали для нее как обетование.       Однажды, разбирая стопку контрольных, он остановился, перебирая листы с редким для него выражением одобрения. – Ваши работы… – начал он, голос звучал чуть ниже, задумчивее. – Приятно удивлен. Серьезно. Не ожидал такого уровня. Особенно…       Он зарылся в бумаги, шурша ими, выискивая один конкретный лист. Астрид замерла, сердце колотясь где-то в горле. Каждый нерв был натянут как струна. – Астрид. Астрид Хантер.       Он поднял голову, и его взгляд – глубокий, черный, невероятно соблазнительный – принялся искать ее в классе. Астрид нервно облизала внезапно пересохшие губы и робко подняла руку, поймав этот взгляд.       Глаза в глаза. Черные в черные. Мгновение, растянувшееся в вечность. Казалось, весь мир сузился до этой точки.       Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. – Ты умница, Астрид. Так любишь историю? – спросил он, и в его тоне было что-то большее, чем просто учительская констатация факта. Была легкая, едва слышная теплота, от которой внутри все сжалось. – Это… Это мой любимый предмет, – выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Он… оживает на ваших уроках.       Мистер Каулитц окинул ее медленным, оценивающим взглядом – от взъерошенных темных волн до кончиков туфель. Усмешка стала чуть заметнее. – Хорошо. Продолжай в том же духе, – сказал он, и его взгляд на мгновение – всего на долю секунды! – задержался на ее ногах, скрещенных под партой. – Разумеется, – прошептала Астрид, чувствуя, как жар поднимается от шеи к лицу. Она едва заметно покачнула ногой, бессознательно притягивая его внимание обратно. Заметил?       И он заметил. Этот мимолетный взгляд, быстрый, как вспышка, но такой осознанный, прожигал ее насквозь. Этого было достаточно, чтобы оставшийся день прошел как в густом, сладком тумане. После уроков она неслась домой, прокручивая в голове каждый его жест, каждую интонацию. "Ты умница". Эти слова звучали не как похвала ученице, а как нечто сокровенное, обещающее…       Что? Она не смела додумать. Вечер за учебником превратился в пытку. Исторические даты путались, заменяясь образом его рук, перебирающих бумаги, его голоса, его взгляда. Она гнала мысли прочь, называя себя глупой, но сердце, бешено стучащее при одном воспоминании, не слушалось разума.       Дни текли, и Астрид удваивала усилия. Библиотека стала ее вторым домом, дополнительные материалы – настольными книгами. Все ради его внимания, ради этих коротких, наполненных электричеством бесед после уроков. Каждая из них была глотком адреналина, наградой и одновременно новой порцией мучительного напряжения.       И вот однажды, когда она уже собиралась уходить, он остановил ее у двери: – Астрид, подожди секунду.       Она замерла, повернувшись. Он стоял у своего стола, опираясь на него ладонями. Свет из окна выхватывал сильные линии его предплечий, открытых закатанными рукавами рубашки. – Директор хочет возродить исторический кружок. Нужен ответственный помощник. Я подумал… ты бы справилась.       Сердце Астрид прыгнуло к горлу. Больше времени. С ним. – Я… Да, конечно! С удовольствием! – выпалила она, стараясь не показать, как сильно дрожат руки. – Отлично. Загляни ко мне после уроков завтра. Обсудим детали.       На следующий день Астрид стояла у двери его кабинета, глубоко вздохнув. Поправила блузку, которая казалась ей вдруг слишком обтягивающей, слишком… заметной. Постучала. Голос из-за двери, низкий и немного усталый, отозвался сразу: – Входи.       Она приоткрыла дверь, заглянув внутрь. Он сидел за столом, погруженный в бумаги, рука поддерживала лоб. При ее появлении он оторвался от документов, и его взгляд встретился с ее – тяжелый, усталый, но мгновенно сфокусировавшийся. – Здравствуйте, мистер Каулитц. Я… насчет исторического кружка. Вы сказали заглянуть, – проговорила Астрид, входя и чувствуя, как каблуки предательски постукивают по полу громче обычного.       Ее глаза невольно скользнули по его рукам, по венам, проступающим под кожей. Она снова облизала губы. Соберись. – Астрид. Да, – он отодвинул стопки бумаг, освобождая место рядом с собой. Его движение было плавным, уверенным. – Проходи, садись. – Он указал на стул, который он специально придвинул ближе к своему. Не напротив стола, а рядом.       Астрид осторожно опустилась на стул, стараясь двигаться грациозно. Поставила сумку на пол, аккуратно скрестила ноги, отводя взгляд. Воздух между ними казался густым, наэлектризованным. Она чувствовала тепло его тела так близко. Хотелось дрожать. Сжаться. Или… нет. – Спасибо, – прошептала она.       Он повернулся к ней, полностью переключив внимание. Его взгляд был интенсивным, изучающим. – Так… – он протянул слово, откинувшись на спинку стула, но не отводя глаз. – Почему, думаешь, я поручил это именно тебе?       Вопрос прозвучал не как формальность, а как вызов. Как приглашение к игре. Астрид встретила его взгляд, стараясь не дрогнуть. Внутри все колотилось, но она заставила губы растянуться в легкой, почти дерзкой улыбке. – Потому что я лучшая ученица по истории в этом году, – ответила она, голос звучал ровнее, чем она ожидала. – Разве вы не согласны с этим, мистер Каулитц? – Она чуть наклонила голову, в ее тоне появились нотки вызова, смешанные с робкой надеждой.       Он замер на мгновение, его черные глаза сузились, а потом в уголках губ заплясала та самая знакомая, опасная усмешка. – Согласен, Астрид, – произнес он тихо, почти интимно. Его взгляд скользнул по ее лицу, остановившись на губах, потом снова поднялся к глазам. – Согласен полностью. Но лучшей ученице придется очень постараться. Ожидания высоки. – Он отодвинул папку, его пальцы легли на чистый лист бумаги. – Начнем?       Астрид кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала каждый его вдох, каждый микродвижение. Расстояние между ними было ничтожным, граница – тонкой, как папиросная бумага. Напряжение висело в воздухе, горячее и сладкое, как мед. Они были учитель и ученица. Но в этом кабинете, в этом тихом шуршании бумаг и молчаливом диалоге взглядов, эта граница ощущалась как натянутая струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения. Которого никогда не должно было случиться. И от этой мысли становилось только жарче.       Недели совместной работы сплели между ними сложный узор. Кабинет после уроков стал их крепостью, где напряжение витало густым туманом, сладким и удушающим одновременно.       Диалоги. Их разговоры давно вышли за рамки учебника. Обсуждая интриги Борджиа, он мог внезапно спросить, заглядывая ей в глаза: "Астрид, как ты думаешь, где грань между преданностью идее и слепым фанатизмом? Когда служение становится рабством?" Вопрос висел в воздухе, тяжелый и многозначный.       Она отвечала, чувствуя, как учащается пульс: "Думаю, когда идея заменяет совесть, мистер Каулитц. Когда ради нее готовы растоптать... чувства". Он молчал, его взгляд становился непроницаемым, лишь легкая усмешка трогала губы: "Опасная грань. История знает много примеров, когда ее переступали". Подтекст был яснее слов.       Касания. Случайные. Неизбежные. Ее рука, тянущаяся за той же книгой, что и его – их пальцы касались, и оба замирали, будто получив удар током. Он поправлял очки, его локоть невольно касался ее плеча – она не отодвигалась, ощущая жар точки соприкосновения.       Однажды, передавая ей старую карту, его рука на мгновение легла поверх ее руки – твердая, теплая. Он не сразу убрал ее, его взгляд встретился с ее потрясенным взглядом. "Извини," – пробормотал он, отдергивая руку, как от огня, но в его глазах мелькнуло не сожаление, а что-то иное – тревога? Желание? "Все в порядке," – прошептала она, хотя все было далеко не в порядке. Воздух звенел от невысказанного.       Взгляды. Его взгляд, задерживавшийся на ее профиле, когда она увлеченно спорила о тактике Наполеона. Взгляд, терявший учительскую строгость, становясь... заинтересованным. Человеческим. Астрид ловила эти моменты, и сердце ее пело. Она видела, как он наблюдает за ней, когда думает, что она не видит – задумчиво, оценивающе, с тем самым вопросом в глубине черных глаз. Она отвечала ему взглядом, полным немого вопроса и обожания.       Ты чувствуешь это?       Подготовка к решающему этапу конкурса требовала тишины. В пятницу, когда библиотека закрылась, а материалы требовали финальной шлифовки, Том стоял у окна, спиной к ней. Свет заката окрашивал его силуэт. – Завтра... выходной, – произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нем была какая-то натянутость. – Мы не уложимся. Если... – он повернулся, его лицо было привычно сдержанным, но в глазах – знакомое напряжение, – если ты не против, можем закончить у меня. Утром. Только работа. – Последние слова он произнес чуть громче, словно ставя точку.       Сердце Астрид екнуло, потом забилось с бешеной силой. У него дома. – Да, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Конечно. Удобно.       Его квартира была другой – жилой, уютной. Книги не только на полках, но и стопками на полу, диване. Запах кофе, бумаги и чего-то древесного, его. На стене – карта древнего мира. Они расселись на полу среди бумаг, спиной к дивану. Первые минуты царила натянутая тишина, нарушаемая только шелестом страниц. Потом он встал, принес чай. Их пальцы снова встретились у кружки – оба невольно улыбнулись. Смех разрядил атмосферу. – Помнишь, как ты вчера привела в ступор Оливера своими аргументами про экономические причины Крестовых походов? – улыбнулся он, откидываясь на диван. На нем был простой свитер, он выглядел расслабленным, моложе. – Я думал, он в обморок упадет. Ты его просто размазала. – Он сам начал! – рассмеялась Астрид, тепло разливалось по телу от его смеха и одобрения. – Он же упорно твердил про чистую религиозность! Вы же сами говорили, что за верой всегда стоит золото и власть! – Говорил, – кивнул он, его взгляд стал теплым, почти восхищенным. – Но ты смяла его так элегантно, что я аж зааплодировал мысленно. Блестяще, Астрид. Просто блестяще.       Химия была осязаемой. Не только физическое притяжение (хотя оно витало в воздухе – близость его тела, его запах, его рука, лежащая рядом на полу), но и интеллектуальный резонанс, эмоциональная близость. Они говорили часами. О истории, о книгах, о смешных случаях из его студенческой жизни. Он рассказывал о раскопках в Греции, его глаза горели искренним азартом, жесты были широкими.       Она видела его человеком – умным, увлеченным, смешным. Они смеялись над одними шутками, спорили с жаром, понимали друг друга с полуслова. В какой-то момент она почувствовала себя не ученицей, а... равной. Партнером. Женщиной, с которой интересно. Его смех, его внимательный взгляд, его случайное прикосновение к ее руке, когда он что-то показывал в книге – все это создавало иллюзию чего-то большего. Опасную, сладкую иллюзию.       Прошла неделя после субботы. Напряжение в кружке казалось Астрид уже не запретным, а... предвкушающим. Она ловила его взгляд, искала в нем подтверждение той близости, что была у него дома. Он был сдержан, но иногда – очень редко – в его глазах мелькало то же тепло, что и тогда. Она жила этим.       После последнего в неделю заседания кружка он остановил ее у двери. Сердце Астрид замерло, потом забилось в предвкушении. Он пригласит снова? Скажет что-то? – Астрид, задержись на минутку, – сказал он деловым тоном, но она уловила легкую нотку... напряжения? – Мне нужно кое-что обсудить.       Она вошла в кабинет, полная надежд. Солнечный луч падал на стол. Он не предложил сесть. Сам стоял за своим столом, опираясь на него ладонями. Его лицо было непроницаемой маской. Профессиональной. Чужой. – Садись, – сказал он не как предложение, а как указание. Голос был ровным, холодным.       Она села, внезапно почувствовав ледяную тяжесть в животе. Надежда начала таять, уступая место тревоге. – Что случилось, мистер Каулитц? – спросила она, стараясь звучать спокойно.       Он взглянул на нее. Его черные глаза были как два куска антрацита – твердые, блестящие, лишенные всякого тепла. Ни тени того человека, который смеялся с ней на полу своей квартиры. – Речь о твоей подготовке к конкурсу, – начал он четко, отчеканивая слова. – И о нашей работе в кружке в целом. – Да? – выдохнула она, еще цепляясь за надежду. Он скажет, что я хорошо справляюсь? Что хочет больше времени? – Я принял решение, – продолжил он, его тон был непоколебим. – С завтрашнего дня твою подготовку к конкурсу возьмет на себя мисс Райс. Она специалист именно по этому периоду. У нее больше опыта в подготовке к таким соревнованиям.       Слова обрушились на Астрид как ушат ледяной воды. Она не поняла сразу. – Мисс... Райс? – переспросила она глухо. – Но... но мы же... мы столько сделали вместе! Я... я готова! Мы почти закончили! – Твоя работа была... удовлетворительной, – произнес он, и это слово прозвучало как пощечка после его прежних "блестяще". – Но Мисс Райс имеет больший опыт в финальной стадии подготовки. Это решение продиктовано исключительно интересами твоего успеха и престижа кружка. – Но... – она чувствовала, как ком подступает к горлу, как жар заливает лицо. – Мистер Каулитц, я... я думала... – Она не могла выговорить. Я думала, тебе нравится со мной работать? Я думала, ты видишь во мне больше, чем ученицу? После субботы эти мысли казались такими очевидными! – Что ты думала, Астрид? – спросил он холодно, подняв бровь. Его взгляд был пронизывающим, почти презрительным в своей отстраненности. – Что наша совместная работа в кружке – это что-то большее, чем подготовка к конкурсу? – Он сделал маленькую паузу, давая словам вонзиться. – Это была работа, Астрид. Исключительно работа. Ты – способная ученица. Мисс Райс – опытный педагог. Вот и все.       "Вот и все". Эти три слова добили ее. В них не было ничего от того тепла, той близости, той химии, что была у него дома. Была лишь холодная, расчетливая констатация факта. Он использовал ее энтузиазм, ее преданность, ее чувства – для работы. А когда пришло время финального рывка, он просто... передал ее другому, как передают документы. Без сожаления. Без благодарности. Словно вычеркивая все эти недели напряжения, взглядов, случайных касаний, смеха в его квартире. Словно этого никогда не было.       В его глазах она увидела не сожаление, а... облегчение. Облегчение от того, что избавляется от потенциальной проблемы, от этого "неудобного" напряжения. Он хотел спокойствия. И ее чувства, ее надежды, ее боль были для него лишь досадной помехой на пути к этому спокойствию.       В этом холодном, циничном прагматизме было что-то глубоко омерзительное. Не потому что он отверг ее – а потому что он использовал ее вдохновение, ее свет, а потом отбросил, как использованный инструмент, прикрываясь "интересами престижа кружка".       Омерзение подкатило к горлу – к нему, к себе за свою наивность, к этой ситуации. Она встала. Ноги были ватными, но она держалась прямо. Лицо горело, но слез не было. Только леденящая пустота и жгучее, всепоглощающее презрение. – Понятно, мистер Каулитц, – сказала она с ледяной, безупречной вежливостью, от которой его веки чуть дрогнули. – Совершенно понятно. Благодарю вас за... работу. – Она сделала ударение на последнем слове, вкладывая в него всю горечь. – Я найду Мисс Райс.       Она развернулась и вышла, не дав ему возможности что-то добавить. Дверь кабинета закрылась за ней с мягким щелчком, который прозвучал в тишине как хлопок. Астрид шла по пустому коридору, ее каблуки отдавались гулким эхом. Она чувствовала, как дрожат руки, как жар пылает в ушах.       Но внутри было холодно и пусто. Осталась только мерзкая, липкая правда: она была для него лишь инструментом. А инструменты, когда они выполнили свою функцию или стали неудобными, меняют. Вот и все. Все законо. И от этой законности, от этого холодного расчета становилось еще мерзче. Мурашки бежали по коже не от страсти, а от осознания собственной наивности и его циничной расчетливости.       Но спустя некоторое время она всё же пришла к нему. Не смогла устоять. На уроках он перестал уделять ей столько внимания, сколько раньше. Конечно, он ставил ей хорошие оценки, она это заслужила. Однако...       Дверь открылась. Том стоял в проеме, освещенный тусклым светом прихожей, в простой футболке и спортивных, серых штанах, с легким удивлением на лице. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое – усталость? Раздражение? – Добрый вечер, – его голос был низким, чуть хрипловатым. – Что вы здесь делаете?       Астрид стояла на пороге, одетая в то самое платье, что облегало ее фигуру как вторая кожа. Ее губы тронула легкая, почти вызывающая улыбка. – Здравствуйте. Как ваши дела? – спросила она, вежливо, подчеркнуто формально, но ее глаза, темные и блестящие, говорили совсем о другом. – Неужели так невежливо – спросить, как поживает любимая ученица?       Он не ответил, просто смотрел, оценивая. Этого мгновения ей хватило. Легким движением плеча, почти незаметно, она протиснулась сквозь узкий проем между ним и косяком. Ее рука скользнула по его груди, мимолетное, будто случайное прикосновение, от которого по его коже пробежали мурашки. Аромат ее духов – что-то пряное, пьянящее – заполнил пространство.       Каулитц пробормотал: — «Любимая»... — Я просто зашла на минутку, — бросила она через плечо, уже шагая вглубь квартиры, оглядываясь с видом хозяйки.       Мужчина закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко в неожиданной тишине. Он молча направился на кухню. Звук льющейся воды, шипение кофемашины. Он вернулся, протягивая ей дымящуюся чашку. Их пальцы почти соприкоснулись. – Спасибо, – девушка приняла чашку, ее взгляд не отрывался от его лица. – Вы умеете делать хороший кофе. — Спасибо.       Она сделала глоток и улыбнулась. — Почему у вас так много книг? — Достались от родителей. — Где они сейчас?— спросила девушка.       Он помрачнел. — Вас это волнует?       Астрид прикусила губу: — Простите. — Для чего вы пришли? — его вопрос был прямым, как удар. Никаких игр.       Астрид сделала глоток, отставила чашку. Ее глаза стали серьезными, игривость куда-то испарилась. – Мне было скучно, – призналась она просто. Потом добавила, глядя куда-то мимо него: – И... мисс Райс. Она... Она не справляется. Совсем. Проект летит в тартарары из-за её нерешительности.       Она говорила о работе, но напряжение в воздухе сгущалось, как туман. Каждое ее слово, каждый жест казались заряженными статическим электричеством. Она повернулась к нему, собираясь, видимо, развить мысль.       И тогда он двинулся.       Быстро, неожиданно. Один шаг – и он был перед ней. Его рука – сильная, твердая – впилась в ее шею, не душа, но владея. Большой палец приподнял ее подбородок, заставляя встретить его взгляд. В его глазах горел огонь – дикий, неконтролируемый, смесь гнева, раздражения и того самого влечения, которое висело между ними с момента ее появления. – Не говори о ней, – его голос был шепотом, но он резал, как лезвие. – Не здесь. Не сейчас.       Астрид не успела вдохнуть. Его губы накрыли ее с такой силой и жадностью, что у нее перехватило дыхание. Это не был поцелуй – это был захват. Его язык вторгся в ее рот, влажный, горячий, требующий ответа. Том исследовал, прикусывал ее нижнюю губу, заставляя ее вскрикнуть от смеси боли и невероятного возбуждения.       Его другая рука обхватила ее талию, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждый изгиб, и твердость его бедер, прижатых к ее животу. Его пальцы впились в ее волосы, откидывая голову назад, открывая шею для его поцелуев, которые спускались вниз, жаркие и влажные, к ключице.       Она ответила с такой же яростью. Ее руки запутались в его волосах, ее тело выгнулось навстречу, стирая последние сантиметры между ними. Формальность, "вы", мисс Райс – все это рассыпалось в прах под натиском этой первобытной связи. Воздух наполнился их прерывистыми стонами, звуком учащенного дыхания, шелестом одежды, которую они срывали друг с друга в лихорадочной спешке.       Каждое прикосновение его рук – к ее бокам, к бедрам, к чувствительной коже под грудью – было как удар тока, заставляя ее трепетать. Его губы нашли ее грудь, и она вскрикнула, когда он захватил сосок, лаская языком и слегка сжимая зубами, обводя ореол, от чего девушка изогнулась дугой.       Между бёдер скапливалась смазка, оставляя пятна на её бедрах и заставляла хныкать от возбуждения.       Том поднял ее, и она обвила его ногами. Несколько шагов – и ее тело оказалась на кровати. Его тело прижало ее, он был везде – его запах, его жар, его жесткость, упирающаяся в самую чувствительную точку между ее ног, вызывая волну спазматического удовольствия.       Толчок. Через ткань. И девушка простонала. Так громко, так красиво, как самая настоящая порноактриса. Каулитц закатил глаза и тихо зарычал, убирая руки за её спину и ища застёжку лифчика. Справился он быстро, и у Астрид возник вопрос: как часто он это делал?       Она чувствовала его напряжение, его готовность через тонкую ткань его одежды. Ее руки скользили вниз по его спине, цепляясь за мышцы, впиваясь ногтями. – Ты... – он прошептал хрипло ей в губы, прерывая поцелуй лишь на мгновение. – Ты пришла... именно за этим       Ее ответом был новый поцелуй, еще более глубокий, еще более утоляющий жажду. Девушка притянула его бедра к себе, всем телом прося больше, ближе, сейчас. Больше не нужно слов. Только жар, только потребность, только это безумное падение в пучину ощущений, где не было места скуке или плохим докторам. — Я пришла за тобой.       Были только они, кровать за ее спиной и неумолимая сила желания, которая вот-вот должна была найти свое окончательное, оглушительное разрешение. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до жгучего ожидания следующего, решающего шага в этой пляске влечения.       Астрид помогла ему снять одежду, поочерёдно целуя и слегка, словно за наказания того, что он оставил её, царапала плечи, спину, живот... Боксеры улетели на пол, как и женские, влажные трусики.       От неожиданной и быстрой наготы девушка вздохнула и смущённо прикусила губу, наблюдая за тем, как Том открывает пачку презервативов и натягивает на свой член, крепко обтягивая.       Девушка раздвинула ноги, словно приглашающий жест. Она хочет понравиться. Она хочет почувствовать. Его. Его любовь. — Сука, какая же ты...       Мужские пальцы прошлись по складочкам, собирая влагу, и Астрид тут же вздрогнула, тихо простонав. Господи. Все действия действуют на неё как электрошокер, делясь своими тысячами вольт. Это было слишком хорошо. — Пожалуйста, — прошептала Астрид, выдыхая последние остатки воздуха.       Мистер Каулитц, кажется, решил поглумиться: — Пожалуйста... Что?       Ещё движение. Мужской палец задел клитор, несколько раз проходясь по нему, от чего девушку бросило в дрожь, но он тут же его оставил.       Выругавшись, она прошипела. — Хватит мучить.       Мужской язык прошёлся по соску, затягивая и слегка прикусывая. — Господи, — простонала она.       Ещё раз. Потом ещё раз. Рука повторяла движения вторично языку. — Пожалуйста, Том... — Наконец-то, — он оторвался от соска с пошлым причмокиванием, входя в неё на одну фалангу пальца, от чего она тут же сжалась. — Я ждал, когда ты назовёшь моё имя, блять.       Движение. Назад, вперёд. Из-за большого количества смазки движения создавали громкие звуки, заставляя девушку краснеть.       Парень наблюдал за ней. Смаковал каждую реакцию. Второй палец очертил лоно и толкнулся. — Твою мать, хватит! Перестань! — А что ты хочешь?       Толчок.       Он чувствовал, как она сжимает его пальцы. Как она, блять, нуждается в нём. И Том не поверит ей, если она сейчас скажет, что он неправильно истолковал её приход. Она пришла сюда для того, чтобы её трахнули, ведь её киска так сильно в этом нуждается. — Трахни меня.       Ему не послышалось. Повторять не нужно.       Он схватил её за лодыжку и притянул к себе, проговаривая: — Иди ко мне, девочка. Всё будет хорошо, обещаю.       Член, что уже болезненно пульсировал, наконец оказался в руке и головкой пристроился к входу. Каулитц сразу же представил, как внутри неё тепло, туго, приятно...       Блять.       Она двинулась к нему, позволяя головке немного сдвинуться и войти, и от этого действия они оба простонали.   — Хватит. Пожалуйста, я сейчас умру, если ты меня не трахнешь, — говорила... Нет, молила Астрид.       И он, являясь её богом, не мог в этом отказать.       Одно движение — резкое, грубое, и он оказался внутри. Боли не было, было только наслаждение. Киска так сильно пульсировала вокруг его члена, что Том тут же начал жалеть, что не взял её раньше, а лишь дрочил у себя в спальне и представлял алые, красивые губы напротив.       Толчок.       Он вышел, цепляясь головой, и вновь вошёл, упираясь прямо в матку. И твою мать, Астрид никогда не чувствовала такого удовольствия во время секса с другими, как со своим личным учителем.       Девушка раздвинула ножки ещё шире, и мужская рука прошлась по бедру, словно благодаря за это, и вновь произошел толчок. Она готова рассыпаться. — Моя милая, — шептал Каулитц. — Блять, как же ты мне нравишься.       Толчок. Бёдра создали шлепок. Грязный, развратный. Оба мокрые, горячие, возбуждённые. Клитор болезненно пульсировал. Астрид чувствовала, как сжималась вокруг члена своего преподавателя, и от этого становилась ещё более мокрой.       Мужские пальцы сжали грудь. Ущипнули розовый, вставший сосок, оттянули его и щёлкнули. Повторили так несколько раз, пока девушка не простонала громче, чем в предыдущий раз. — Господи, — взахлёб шептала она. — Пожалуйста, пожалуйста...       Толчок. Ещё один. Том чувствовал, что совсем скоро он кончит. Но она должна кончить первой. Такое у парней правило.       Палец лег на клитор, ощущая, насколько тот пульсирует, и провел по нему несколько кругов, прежде чем Астрид не сжалась вокруг него так сильно, что волна удовольствия прокатилась по нему следом за ней.       Девушка простонала. Громко, протяжно. Ноги слегка тряслись, тело потряхивало, а сама киска так сильно сжималась вокруг члена, что Астрид казалось, что она его задушит. — Твою мать...       Том сделал несколько толчков, после чего вышел и перевернулся на спину, кидая на девушку одеяло.       Было хорошо. Очень хорошо.       Пока она не услышала: — Ты должна уйти.       Что, блять?       Прошло несколько дней с того дня. Несколько дней, после того как Астрид выгнал собственный преподаватель с квартиры, перед этим потрахавшись.       Утверждение, что он раньше не обращал внимания? Ложь. Теперь же Том Каулитц делал вид, будто на ее месте стоит пустота. Когда ее рука взмывала вверх с вопрошающим видом, его взгляд скользил мимо, как по грязному стеклу.       "Следующий вопрос?" - звучало холодно, пока ее рука, обесценившись, опадала. Ни "здравствуйте" утром, ни "до свидания" после уроков. Только ледяные, безликие "удовлетворительно" в журнал, будто ставил галочку у неодушевленного предмета. Каждое "удовл." – это был плевок в ее значимость, методичное стирание.       Терпение Астрид лопнуло. Она выждала, пока последний ученик скроется за дверью, и подошла не как ученица – как охотница. Шаги были слишком тихими, слишком плавными. Остановилась слишком близко, нарушая личное пространство. — Что происходит? — ее голос звучал нарочито мягко, слащаво, но в глазах плясали чертики. — Почему ты меня игнорируешь? Будто я воздух. Будто меня нет.       Том даже не вздрогнул. Перо скользило по бумаге. — Почему вы обращаетесь ко мне на «ты»? — спросил он ровно, все еще не глядя на нее. Голос – как сканер, считывающий штрих-код.       Ее слащавая маска сползла, обнажив язвительную усмешку. — Может, потому что мы хорошенько потрахались в твоей спальне? — Она выгнула бровь, намеренно вульгарно подчеркнув слово. — Хватит корчить из себя святого. Что стукнуло тебе в башке?       Он наконец отложил ручку. Не спеша. — Стукнуло осознание, что я переспал со своей ученицей. — Он посмотрел на нее, но взгляд был пустым, как у мертвой рыбы. — Это ошибка. Грубая. Грязная.       Астрид закатила истеричный смешок, резкий и фальшивый. — Ой, да брось! Будто у тебя вообще есть эти твои "принципы"! — Она махинула рукой с преувеличенным презрением. —  Сказки для идиотов.       Тогда он поднял голову. И в его глазах не было злости. Был холод. Бескрайний, пронизывающий холод и глубокое отвращение. — Перестань обращаться ко мне, как к своему пьяному приятелю по клубу. Я твой преподаватель. Ты – моя ученица. Вот и все.       Ее лицо исказилось. Исчезла ехидная улыбка. Появилось что-то хищное, голодное. Она навалилась на его стол, вплотную приблизив лицо к его лицу. Глаза сверкнули мокрым блеском безумия. — О да, ты мой преподаватель, — прошипела она, и сладковатая ядовитость капала с каждого слова. — И ты трахнул меня. Хорошо трахнул. А теперь корчишь недотрогу? — Она сделала паузу, наслаждаясь его напряжением. — Слушай сюда, Томми. Если ты прямо сейчас не прекратишь этот дешевый спектакль игнора... — Она еще ближе наклонилась, шепот стал липким и пошлым. — ...я пойду прямиком в полицию. И напишу заявление. Красивое, сочное заявление.       Его лицо не дрогнуло. Только веки слегка опустились — И что же ты намерена им рассказать? — спросил он тихо, с ледяным любопытством.       Астрид выпрямилась, приняв театральную позу невинной жертвы. Голос стал плаксивым, детским, но глаза горели лихорадочным торжеством. — Расскажу, как большой сильный дядя, мой любимый преподаватель... — она сделала паузу, ловя его реакцию, — ...изнасиловал меня. Бесстыже. Пользуясь доверием. В пустом кабинете. — она скосила глазки, подражая испуганной девочке. — Я ведь такая хрупкая, правда? Такая красивая и беззащитная. А ты... — Она внезапно скопировала его позу: откинулась, сложила руки на груди, лицо исказила в карикатурной маске жестокости. — ...ты красивый, молодой учитель. Без семьи, без опыта. Увидел сочную добычу – и набросился. А я... — Голос сорвался в фальшивый всхлип. — ...я так молила! Так кричала! "Отпустите, господин преподаватель, пожалуйста!" Но ты был сильнее. Навалился. Вошёл. Мне было очень больно. Ужасно больно. И страшно.  До сих пор плачу по ночам. — Она демонстративно провела пальцем под сухим глазом.       Том отвернулся, глядя в окно. Его пальцы сжались в белые костяшки на столешнице. — Хватит, — произнес он  тише прежнего, но с такой сокрушительной тяжестью, что даже Астрид на миг сникла. — Хватит этого цирка. Что тебе на самом деле нужно? Назови цену.       Безумие в ее глазах вспыхнуло с новой силой, смешавшись с торжеством. — Встреча. — Выпалила она. — Только мы двое. Пятница. Вечер. — Зачем? — спросил он, все еще глядя в окно, будто разговаривал со стеной. — Поговорим, — пожала она плечами с нарочитой небрежностью, но истеричный блеск в глазах выдавал ее. — Потрахались ведь? Пора познакомиться поближе. Принюхаться. Узнать, что ты там внутри... — ее голос сорвался в хриплый смешок.       И она развернулась, вышвырнув себя из кабинета. Дверь захлопнулась с грохотом.       В коридоре ее накрыло. Не раскаяние. Ступор хищницы, осознавшей, что она только что выпустила когти и клыки. Сколько же грязи... Сколько откровенного, мерзкого вранья... Полиция... Изнасилование... Мысли метались, как пойманные мухи. Она не хотела этого! Он сам довел! Вынудил! Сам виноват!       Если бы он не начал ее игнорировать... не отворачивался... не делал вид, что она грязь под ногами... Все было бы хорошо! Она не знала другого способа достучаться. Заставить увидеть. Заставить признать, что она существует. Что она важна. Что она его. Любой ценой. Даже ценой его жизни. Особенно ценой его жизни. Ведь если не она... то никто. Никто не смеет ее игнорировать. Никто. Мысль зациклилась, как заезженная пластинка, оправдывая мерзость только что совершенного. Он заслужил. Он сам виноват. Он...       Она прислонилась к холодной стене, пытаясь задыхающимся вдохом поймать исчезающее самооправдание, но вкус собственной лжи и угрозы стоял во рту медью и желчью, вызывая тошнотворный восторг и ледянойужас одновременно.       Прошел вторник.       Прошла среда.       За ней четверг.       И вот, пятница. Она смс-кой отправила ему адрес, время и начала собираться, попутно общаясь с собственной одноклассницей. — Ты куда собираешься вообще?— донёсся голос из динамика, оглушая тишину комнаты.       Девушка в отражении выбирала наряд на встречу, все так и не зная, какой выбрать. — На встречу с... — она подняла глаза к потолку, соображая.— Со своей старой знакомой. Наши семьи были знакомы и дружны, как и мы сами. Вот недавно списались, захотели встретиться. — Прикольно,— отозвалась одноклассница. — Я бы тоже хотела иметь подругу, чья семья общается с моей.       Астрид хмыкнула: — Обязательно будет.       Она откинула платье и решила остановиться на чёрный джинсах с красивой, откровенной блузой.       Туфли уже лежали около шкафа, осталось их только расходить. — А кем работают её родители?       Девушка закатила глаза. Вот приставучая. — У неё они, вроде как, учителя. Не помню точно. — Ничего себе, — промычала собеседница, а после ахнула и произошел шлепок, словно та ударила себя по голове.— Блять, я забыла тебе рассказать! Ты знаешь? — В смысле? — нахмурилась Астрид.— Знаю что? — Про мистера Каулитца.       Сердце тревожно ёкнуло. — Нет... — она старалась скрыть все волнение и страх в своём голосе, явно молясь, что это не слухи расползлись по всей школе о том, что они переспали. Хотя это не слухи, а правда. Да и кто смог бы узнать? — Что там? — Он уволился,— голос на том конце провода звучал отстраненно-деловито, будто сообщал о смене погоды.       Тишина. Густая, тягучая. Астрид замерла у окна, пальцы так сильно сжали телефон, что костяшки побелели. Казалось, сердце на секунду остановилось, а потом рванулось в бешеную скачку, ударяя по ребрам. — Что?— её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, как скрип несмазанной двери. Не верю. Не может быть. — Сегодня утром. Подал заявление по собственному. Расчет уже получил,— голос одноклассницы был спокоен, почти бесстрастен. Рутинная информация.       Удивление ударило, как обухом по голове. Яркая, слепящая вспышка в сознании. Уволился? Сам? Все ее планы, расчеты, тщательно выстроенные ходы... рассыпались в прах за одну фразу. Она представляла сопротивление, гнев, попытки договориться, даже скандал – но не это. Не добровольный уход. Это было... немыслимо. Предательством. Трусостью.       За удивлением, стремительным и всесокрушающим, пришла злость. Горячая, ядовитая, сжигающая все на пути. Она поднялась из самого нутра, сдавила горло, заставила кровь стучать в висках. Как он посмел? Бросить все? Бросить ее проекты, ее влияние, ее... Бросить, не сказав ни слова? Не попытавшись бороться? Эта мысль обожгла сильнее всего. Он просто... ушел. Сбежал. Как последний трус. — Астрид? Ты меня слышишь?— голос в трубке наконец прорезал туман ярости.       Грусть. Она накатила внезапно, холодной, тяжелой волной, смешиваясь с яростью в удушающий коктейль. Не боль расставания – нет, до этого было далеко. А крах чего-то важного. Потеря контроля. Осознание, что человек, на которого она так рассчитывала (пусть даже как на препятствие или инструмент), оказался ненадежным.       Пустым местом. Стало  грустно от этой внезапной пустоты, от нелепости ситуации, от собственной просчитанности, которая дала сбой. От того, что ее переиграли самым простым и непредсказуемым ходом – уходом.       Она чувствовала, как по щеке скатывается предательски горячая слеза. Ярость? Досада? Бессилие? Всё сразу. Она резко смахнула ее тыльной стороной ладони, движение было резким, почти злым. — Да, слышу, — ее голос внезапно обрел ледяную, мертвенную гладкость, абсолютно не соответствующую бурю внутри. — Извини, мне сейчас нужно прерваться. Кто-то пришел.       Это была наглая, отполированная годами практики ложь. Голос звучал ровно, даже с легкой, дежурной досадой на помеху. Ни тени дрожи, ни намека на только что пережитый шок.       Она резко сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Палец уже лихорадочно пролистывал контакты, находя нужное имя. "Учитель". Единственный, кто мог знать больше. Единственный, к кому она могла обратиться сейчас, не теряя лица окончательно.       Набрала номер. Дождалась гудков. Каждый гудок отдавался в виске пульсирующей болью. Ярость снова брала верх, подогреваясь беспомощностью. Когда на том конце наконец сняли трубку, Астрид не дала сказать ни слова. Ее голос, обычно такой контролируемый, прозвучал сдавленно, хрипло, пропитанный смесью неверия, гнева и той самой леденящей грусти: — Что ты наделал?! — вырвалось у нее, больше обвинение, чем вопрос. — Ты уволился. Зачем?       Ее дыхание сбилось. Она стояла посреди комнаты, маленькая и вдруг бесконечно уязвимая, вся дрожа от невысказанных эмоций, сжимая телефон так, будто хотела раздавить его в руке. Злость пылала в глазах, но в их уголках снова выступили предательские слезы – слезы чистой, невыносимой досады и крушения планов. Удивление, злость, грусть – все смешалось в один клубок, рвущийся наружу в этом отчаянном звонке Учителю. — Чтобы ты написала на меня заявление и моя репутация подошла под откос? — Голос был не просто холодным. Он звучал как скрежет камня по льду, лишенный всякой теплоты, почти механический. Голос человека, уже переступившего черту. — Том...  — Ее собственный голос сорвался в хриплый шепот. Она схватилась за виски, пальцы впились в волосы, вырывая пряди, но боли не чувствовала. Только всепоглощающую, тошнотворную пустоту. — Я бы… я бы не сделала этого. Никогда. Я просто… не знала, как еще до тебя достучаться. Понимаешь?— слова вылетали пулеметной очередью, отчаянные, липкие от слез. — Ты мне нужен. Безумно. Пожалуйста… давай просто поговорим. Где ты? Скажи, где ты сейчас?       Пауза. Длинная, мучительная. В трубке слышалось лишь ровное, чуждое дыхание. — В Милане.       Слова ударили, как молот по стеклу. Ноги подкосились. Она не просто остановилась – она обрушилась на колени, ударившись о пол. Рука, сжимавшая телефон, онемела. Глаза, широко распахнутые, бессмысленно уставились в трещину на паркете. Мир сузился до этой трещины, до ледяного голоса в трубке. Мозг отказывался верить, перемалывая слова в труху. — Что… что ты сказал? — Голос был крошечным, потерянным, голосом испуганного ребенка, разбуженного кошмаром. — Улетел три с половиной часа назад,— тон ровный, отчетливый, как диктовка протокола. — Квартиру уже снял. Буду работать здесь. Навсегда. — Ты… шутишь? — Из ее горла вырвался странный, надтреснутый звук, нечто среднее между смешком и предсмертным хрипом. Она судорожно прикрыла рот ладонью, чувствуя, как по ней течет соленая влага – слезы, слюна, все смешалось. — Твою… твою мать, Том, да ты же шутишь! Скажи, что шутишь! Где ты на самом деле? Я приеду! Сейчас же! Мы должны поговорить! Я… я не подам заявление, клянусь тебе всем святым! Забудь, что я это говорила! Это был бред! — Не прилетай.— голос наконец обрел оттенок – ледяного презрения.— Не прилетай в Милан. И не пытайся что-либо "обсуждать". Ты говорила о заявлении?— пауза. — Подавай. Мне плевать. Это лишь станет… наглядным свидетельством. Свидетельством того, какая ты омерзительная, гнилая изнутри и абсолютно… безумная,— он медленно выдохнул, и в этом выдохе слышалась окончательная усталость от нее. — Маленькая, больная девчонка.       Слова «больная девчонка» вонзились, как раскаленные иглы. — Хватит! — ее крик разорвался в трубке, высокий, истеричный, полный животного ужаса. Она забилась в рыданиях, тело сотрясали спазмы, слюна пузырилась на губах. — Хватит... — повторила она уже тише, захлебываясь, задыхаясь от собственных слез. — Я же… пошутила… тогда… Том… правда… Скажи… что и ты… шутишь… про Милан… Скажи…— голос превратился в едва слышное, мокрое хныканье, мольбу загнанного зверька.              Ответ пришел не сразу. Он взвешивал последний удар. — Ты и вправду больна. — констатация. Спокойная. Беспощадная. — И опасна. — Нет! — Она вскочила на ноги, слепо шатаясь по комнате, как пьяная. — Я не такая! Том, я не больная! Я пошутила, тогда, клянусь тебе… клянусь…— она искала слова, самое дорогое, что у него было, но ее разум был пуст, заполнен только паникой. — Клянусь… твоим… твоим будущим! Своей жизнью! Всем! Ты должен мне верить!       Тишина. Глубокая, звенящая. Тишина, в которой слышалось лишь ее прерывистое, захлебывающееся дыхание и безнадежный стук собственного сердца. Потом – короткие гудки. Ровные, мертвые. Ту-ту… ту-ту… ту-ту…       Она стояла посреди комнаты, телефон бессильно повис в ее онемевшей руке. Слезы текли ручьями по лицу, капали на пол, но она их не чувствовала. Чувствовала только вселенскую пустоту, зияющую дыру там, где секунду назад еще теплилась надежда. Безумная. Больная. Маленькая девчонка. Его слова эхом бились о стены черепа. Милан. Навсегда. Плевать. Презрение.       Тело содрогнулось в последнем, беззвучном рыдании. Потом – тишина. Глубокая, как могила. Она медленно сползла по стене на пол, поджала колени к груди, уткнулась лбом в колени. Плечи не тряслись. Она просто сидела, маленький, сломленный комок посреди огромной, внезапно чужой комнаты.       Ту-ту… ту-ту… ту-ту… – монотонный звук разрыва, ставший саундтреком к ее краху. Воздух вокруг казался густым и черным, как деготь, невыносимо тяжелым. Дышать было больно. Жить – невыносимо. Он не просто уехал. Он отрезал ее.       Навсегда. И самое страшное – в его словах, в этом ледяном презрении, была горькая правда, которую она теперь видела с пугающей ясностью. Правда, от которой хотелось умереть. И слезы текли, текли безостановочно, смывая последние остатки иллюзий, оставляя после себя только холодную, беспросветную пустыню отчаяния.             Видимо, её любовь не оказалась такой уж и невинной.