Раскрытие

      Стена, некогда заполненная плакатами мистера Исключительного, теперь была залеплена тонкой дешевой бумагой с резкими набросками. Рука скользила по столу, вырисовывая, рассчитывая.       Прошло пять лет. Пять лет с того дня, когда его унизили, отшвырнули, сочтя недостойным. Вспоминать было больно — не тупой, смиренной болью, а острой, колкой, как укол булавкой под ноготь. Но он заставлял себя вспоминать. Вспоминал и работал. Снова и снова, до глубокой ночи, пока карандаши не превращались в обрубки, а шариковые ручки не иссякали, оставляя на пальцах кровавые мозоли. До хриплых криков матери, требовавшей наконец отворить дверь.       С того самого дня, когда его, опозоренного, привезли домой полицейские, их отношения обратились в лед. Никаких карманных денег. Жесткое, по минутам, расписание кружков. Запрет покидать территорию школы до самого вечера. Сердце пылало в груди бессильной яростью, но Бадди молчал, глотая обиду. Его мать удивлялась этой покорности, но воротник контроля не ослабляла, хотя в ее глазах уже мелькали тревожные искры сомнения.       Бадди внутренне сжался, казалось, до уровня давления в ядре сверхновой звезды. Горький привкус меди заполнил рот — он прикусил нижнюю губу так сильно, что на коже проступила крошечная капелька крови. Он никак не мог измениться с того самого дня. Этот образ преследовал его повсюду, и Бадди выискивал его, чтобы ненавидеть, чтобы уничтожать любое, самое мимолетное упоминание.       Но в его девять лет, еще при отце, все было иначе. Тот купил ему ту самую кепку с характерной молнией-буквой Исключительного. Тогда он не чувствовал этого удушья, этой жгучей ненависти. Он не восхищался — он равнялся, но при этом рос сам. Носил кепку гордо, в первую очередь потому, что это был папин подарок. Она так и осталась в его шкафу. Теперь — самая ненавистная вещь во всей комнате. Пару раз, в приступе ярости, он почти осознанно хватал паяльник, чтобы подпалить ткань, выжечь это злосчастное тавро дотла. Но рука не поднималась.       Сейчас Бадди ощущал себя в ловушке. Непроницаемой, бесконечно далекой и безнадежно одинокой. Губа пылала, а глаза непроизвольно жмурились, выжимая на ресницы пару жгучих слез. Карандаш в его руке, движимый мышечной памятью, сам вывел на поле тетрадного листа, рядом с точными расчетами, знакомый профиль. Острый, орлиный нос, твердый подбородок — рука повторяла это миллионы раз, доведя до автоматизма.       Заметив противные очертания, Бадди вздрогнул, словно обжегшись. С яростью он набросился на набросок, зачиркивая его карандашом с таким остервенением, что грифель впивался в бумагу, рвал ее, пока на месте портрета не возникло черное, грязное пятно, а под ним — зудящая, рваная дырка. Но даже так, сквозь эту черноту, ему чудился он — будто само его существо, саму тень невозможно было уничтожить.       Сжав пальцами угол листа так, что кости побелели, Бадди резко дернул. Бумага с треском разорвалась, отделив клочок с ненавистным изображением от чистого чертежа. На мгновение он замер, глядя на этот смятый, испачканный обрывок. Затем, с странной, почти ритуальной бережностью, он разгладил его ладонью на столе и аккуратно, точно святыню или проклятый артефакт, уложил в темноту шкафа, рядом с той самой кепкой. Только после этого, выдохнув, он вернулся к работе.       Когда ему рассказывали о его рождении, Бадди всегда чувствовал себя самым особенным. Родиться ровно в день и год окончания войны. Его называли божьим посланником, вестником доброго времени. Его с самого начала окрестили самым особенным мальчиком, настоящим супергероем.       Спустя двое суток почти беспрерывной работы, в предрассветный час, когда свет лампы начинал бледнеть перед серым светом утра, Бадди наконец соединил последний контакт. На столе перед ним лежало творение его рук — карманный магнитный пистолет. Он и впрямь напоминал оружие из футуристической видеоигры: угловатый, агрессивный дизайн, невероятно тонкий и плоский корпус, толщиной едва ли с пару сантиметров, отлитый из матово-черного поликарбоната и холодного на ощупь алюминиевого сплава. Вместо ствола — ряд открытых, похожих на жаберные щели, магнитных катушек. Вместо магазина — тонкий, как лезвие бритвы, патронный желоб, куда вставлялась обойма со стальными штифтами, каждый не больше скрепки.       Он взял его в руку. Вес был обманчиво легким, почти невесомым. Полная тишина выстрела, отсутствие отдачи. Лишь тихий свист рассекаемого воздуха и сухой, деловой щелчок реле.       Пули должны быть невидимы в полете. Это оружие не для устрашения. Оно было создано для одного — точного, молниеносного и абсолютно неожиданного удара.       За него ему обещали триста бачей. Хватит, чтобы закупиться для следующего проекта и немного взять колы с сухариками. Пойдет. Его обожаемое топливо для работы.       — Да иду я! — орет он в ответ на очередной призыв матери. Стул с противным скрипом отъехал назад, и он набросил на стол старую простыню, скрыв под ее складками плоды своих трудов. Выйдя, тут же захлопнул дверь и щелкнул ключом в кодовой ключнице. Однажды эта женщина уже умудрилась проникнуть сюда, устроив истерику при виде его «сатанинских» чертежей.       После смерти отца они жили на пенсию по потере кормильца и на деньги с продажи его бизнеса. Бизнес был неплох и наверняка принес бы больше, но никто из них управлять им не умел, а на тот момент «горя» Бадди было всего девять. Отец занимался печатью газет и журналов. Благодаря этому в их доме часто появлялись люди в строгих костюмах и запахом лабораторий — физики, химики, инженеры. Они рассказывали о своих открытиях, о будущем, которое несут технологии, и мальчик, затаив дыхание, ловил каждое слово, засыпая их вопросами, пока отец деловито оформлял бумаги. Те горящие глаза отца, его вера в науку… теперь это было лишь горьким воспоминанием.       На кухне стоял привычный удушливый жар. Древняя духовка, словно дышащая огнем, раскаляла все помещение, не в силах удержать тепло внутри себя. В попытке проветрить, мать распахнула окно настежь, и в кухню ворвалась метель. Крупные хлопья снега падали на раскаленную плиту и тут же исчезали с шипением. Ледяной ветер обжег его босые ноги.       — Почему не в тапках? Простыть хочешь, мистер? Пошел и надел, — грузная женщина стояла у кухонного гарнитура, нарезая салаты. Она была полновата, весьма полновата. Из-за рациона, подобного ее, и сидячего образа жизни Бадди был на нее очень похож. Ее кудрявые рыжие волосы рассыпались по плечам из некрепкого пучка. На руке, в сгибе локтя, красовался старый длинный шрам — результат ссоры с отцом, которая закончилась поножовщиной.       Бадди раздраженно закатил глаза, но послушно всунул ноги в пушистые тапочки в виде синего зайца. Промерзлый стул больно обжег кожу под тонкими шортами. Перед ним поставили тарелку с гигантской порцией дымящихся макарон с сыром и яичницей-глазуньей.       — Спасибо, мам, — однако к еде не приступает, пока рядом не садится родительница. Они оба, как по щелчку, сложили кулаки между собой у лица, прикрывая глаза для чтения благодарности богу за еду. Как будто это он присылает ее по почте! Мальчик давно уже лишь делает вид, что читает, шевеля губами беззвучно и бессмысленно.             — Аминь, — сказали они хором и приступили к еде. Макароны жирные и сытные. Мама управилась с такой же порцией за пару-тройку укусов, а Бадди пришлось сложить остатки в контейнер и взять с собой на учебу.       — Не прогуливай на этот раз, мистер. Мне твоя учительница всё доложит, — бросила женщина ему на выходе, а в ответ получила лишь хлопок дверью.       Эта блондинистая тварь в короткой юбке, миссис Харигот, точила на него зуб. Любые мелкие косяки тут же докладывались, публично осуждались, а наказание за них совершенно не соответствовало проступку. Если бы она знала, чем он занимается, то ей бы не хватило драматизма, как обычно, театрально вздохнуть, схватиться за сердце. Что она будет чувствовать, если на его выпускной Бадди придет с оружием? Наставит на нее ствол, заставит извиняться? Или лучше прийти к ее сыну-младшекласснику?       Он успел на школьный автобус, заняв последний задний ряд у окна. Бадди не беспокоился, что к нему кто-то подсядет.       Его творения расхватывали как горячие пирожки. Шутинги стали обыденностью, и мысль о своей причастности к этому заставляла его сердце замирать. Не от страха, а от странного, щекочущего нервы предвкушения. Словно он ждал кого-то. Словно вся эта ярость, воплощенная в металле, была предназначена для кого-то конкретного. Когда стрелки ворвались в его школу, и он увидел первое бездыханное тело, упавшее у порога класса, внутри что-то екнуло. Это была странная, гремучая смесь ужаса, возбуждения и… недоумения.       Неужели этого недостаточно? Если бы герои под запретом оказались в этом здании, они бы нарушили закон или же бросились защищать детей?       Матери ничего не сообщили — она сама вышла из всех родительских чатов и игнорировала звонки. Бадди бы обязательно рассказал. Он представлял, как прибегает домой, запыхавшийся, и она, может быть, впервые за долгие годы, обнимет его, испугается по-настоящему. Ворвавшись в дом с грохотом, не снимая обуви, он помчался на кухню — и застыл на пороге. За столом сидел незнакомый мужчина.       — Ох, Бадди… — вздохнула женщина, будто ее застали за чем-то пошлым и неприличным, например, за тем, как она поглаживала чужое колено в темно-синих брюках. — Знакомься, это Джон! Джон, а это Бадди, моя… кровиночка.       Мама привела в их дом нового мужчину так, будто отца тут никогда и не было. Знакомила их так, словно ждала этого всю жизнь.       Бадди не стал ничего слушать. Развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стекла.       Кто он такой — выяснить было нетрудно. В этом чёртовом городишке всё на виду.       Джон Пайн, хозяин конторы «Пайн Технолоджи». Сколотил её в 46-м, когда страна поднималась с колен после Великой депрессии да Второй мировой. Пока другие ломали копья в конкурентной мясорубке, он, сука, умудрился подняться на госзаказах и поставках для восстанавливающейся промышленности.       Бабла водил зашибись, цех расширял, рабочим зарплату платил исправно — не от хорошей жизни, а чтоб не сбежали к тем, кто платил ещё больше. Премии к праздникам, профсоюзную лапшу на уши — всю эту показуху для лохов устраивал. Главный вопрос вертелся на языке, горький, как желчь: что этот ухоженный, преуспевающий делец нашел в его простой, опустившейся матери?       Совсем скоро они сыграли свадьбу, и ему пришлось взять фамилию этого деда-кретина.       Он водил его к себе на работу, рассказывал, как Бадди займет его место в будущем, что вот он прям сейчас видит эту жилку в нем. Ну что за хрень? Его компания занялась производством промышленных роботов и электронно-вычислительных машин. Это уже было куда интереснее, чем шататься за этим стариком.       В голове невольно возникали воспоминания о горящих глазах отца, когда он отстукивал каждое словечко физиков на своей маленькой печатной машинке. Они помышляли о чем-то подобном в будущем, мечтали создать, а папа искренне в них верил.

***

      Ему исполнилось девятнадцать, когда старик неожиданно скончался. К удивлению Бадди, он и впрямь оставил ему все — акции, заводы, бремя и возможности. И тут старые раны раскрылись с новой силой. Каждое воспоминание об отвержении, каждая насмешка — будто нож в спину, снова и снова. Психиатр выписывал таблетки, но они не помогали, лишь погружали в кошмарный сон, где он снова и снова переживал тот позор, без возможности проснуться.       Получив документы, Бадди не чувствовал радости. Его охватила навязчивая, холодная идея. Она не отпускала его за завтраком, преследовала за ужином. Мать рыдала, а он держался от нее подальше. Ее слезы вызывали лишь раздражение. Запершись в комнате, он запустил давно добытый секретный файл. Досье на всех известных героев. Их интервью, сильные и — что гораздо важнее — слабые стороны. Как они были глупы, собирая всю эту информацию в одном месте! Он мог бы… он создаст не просто оружие. Он создаст машину. Машину, против которой не устоит ни один из них. А когда он расправится со всеми… тогда настанет черед Исключительного. Его имя словно выжжено на подкорке сознания, гнойная рана, раз за разом вскрываемая лишними случайными словами.       Унаследовав «Пайн Технолоджи», Бадди Пайн легально, с помпой возродил предприятие, заключив эксклюзивный контракт с Министерством обороны на создание «нового поколения автономных систем безопасности».       Под этим благовидным предлогом его цеха, некогда производившие безобидных промышленных роботов, начали штамповать для государства передовое оружие — дистанционно управляемые боевые платформы, сканирующие радары и прототипы беспилотников, причем все эти системы были построены на модульной архитектуре, ключевые компоненты которых — процессоры, системы наведения, источники питания — были унифицированы и взаимозаменяемы.       Бадди чувствовал, что нашел свое место в мире. Энергия била в нем ключом, сердце стучало в унисон с грохотом станков, с гулом генераторов. Яростный визг фрез по металлу был для него музыкой торжества. Здесь, среди этих металлических гигантов, он впервые почувствовал не уверенность, а абсолютное могущество. Каждый щелчок тумблера, каждый затянутый болт был кирпичиком в здании новой реальности, где законы устанавливал он, а не случайно рожденные супергерои. Этот грохот был симфонией его гения. Скоро весь мир услышит ее. Когда люди поймут, что технологий всегда было достаточно, то любой сможет стать Супером! А когда Суперами будут все — никто не Супер.       Государственные чиновники, довольные дешевизной и эффективностью его продукции, и не подозревали, что каждый одобренный и оплаченный ими проект был для Бадди лишь побочным продуктом, легальным способом финансирования и отладки его главного творения — Омнидроида: по сути, каждый «сторожевой дрон» для армии был испытательным стендом для его систем зрения, а каждая «противотанковая платформа» — обкаткой шасси и гидравлики будущего кибернетического убийцы.       Само государство, обманутое риторикой о национальной безопасности, стало невольным спонсором мести Бадди, его щедрые контракты оплатили и закупку редчайших материалов, и строительство секретных лабораторий на острове Номанисан.       Ему исполнился двадцать один год, когда он впервые сел на собственную кровать, в своей собственной комнате, в своем чертовом собственном доме на собственном острове! Если бы только папа узнал об этом, он бы так гордился им. Если бы знала мама, давно упрятанная в психушку. А если бы знал Исключительный, он бы ползал перед ним на коленях, жалея, что не взял когда-то под свое крыло.       Создание Омнидроида начиналось не в цеху, а в цифровом аду нейросети «Горгона», где Бадди Пайн заставил два враждующих ИИ — «Генератор» атак и «Дискриминатор» защит — сражаться друг с другом миллионы раз в секунду, питаясь оцифрованными записями единоборств и учебниками физики, пока алгоритм не научился предугадывать любое движение противника.       Для тела этой машины он вырастил эндоскелет из углеродных нанотрубок, легкий, как пенопласт, и прочный, как сталь, и покрыл его броней из кевларо-керамических пластин, уложенных, как чешуя, для гибкости; вместо медленных проводов он пронизал конструкцию жидкометаллическими «нервами» из сплава галлия и индия, которые проводили ток как медь, но растягивались и самозалечивались при повреждениях, а к этим нервам он подключил «мускулы» — полимерные волокна, сжимавшиеся с силой гидравлики при малейшем импульсе, но плавно, как живые ткани.       В качестве органов чувств Омнидроид получил лидары, строящие 3D-карту пространства, тепловизоры, видящие сквозь дым, и сейсмические датчики в ногах, улавливающие шаги, а его оружие было не навесным, а врожденным: выдвижные лезвия из вечно острого аморфного металла и способность пропускать через корпус смертельный разряд; и чтобы питать этого кибернетического хищника, Бадди спрессовал энергию в гиперконденсаторе «Энигма» — сфере из свинцового кристалла, охлажденной почти до абсолютного нуля, чьего запаса хватило бы на месяцы боя.       Это был не инженерный проект, а акт алхимии, где код, металл и электричество сплавились в идеального солдата, первого и самого грозного детища его мести.

***

      Бадди Пайн с наслаждением выдохнул, наблюдая, как на главном экране его командного центра разворачивается идеальный спектакль. На сцену вышел он — Гамма Джек. Они уже встречались прежде. Он разорвал его первое творение в клочья. Его знаменитая волнообразная прическа была безупречна, а ослепительная улыбка сияла даже сквозь линзы камер наблюдения. Он парил в воздухе, оставляя за собой изумрудный след, словно собираясь не на бой, а на фотосессию.       — Неужели это всё? — его голос, полный самовлюбленного пренебрежения, четко доносился из динамиков. — Эта ржавая консервная банка? Я что, на курорт приехал?       — Объект «Гамма Джек», — холодно констатировал Бадди, попивая виски. — Мощность излучения: 98 килогрей. Начинаем тест на поглощение.       Гамма Джек, решив, что представление затянулось, сложил руки в фирменном жесте. Сконцентрированный луч чистого гамма-излучения, способный испарить бронетранспортер, ударил в центр Омнидроида. Но вместо катастрофы энергия была поглощена бронепластинами из свинца и вольфрамового сплава. Они раскалились до ярко-красного свечения, как угли.       — Тепловая нагрузка: 87%. В пределах нормы, — пробормотал Бадди, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — А теперь… возвращаем сдачу.       С Омнидроида, беззвучно, без малейшей отдачи, выстрелил тонкий, как игла, алый луч. Это была не энергетическая вспышка. Это была сфокусированная до невероятной плотности струя перегретой плазмы, заключенная в магнитную ловушку. Луч не освещал пространство — он всасывал в себя свет, оставляя за собой кратковременный шлейф искаженного, плавящегося воздуха.       Он преодолел ровно 100 метров — дистанцию максимальной эффективности сил Джека — и поразил его точно в центр лба.       Не было ни взрыва, ни крика. Лишь короткий, шипящий звук, словно раскаленный металл опустили в воду. Идеальная прическа Гамма Джека на мгновение вспыхнула ослепительным пламенем. Между бровей, прямо над переносицей, появилось аккуратное, с монету диаметром, обугленное отверстие. Задняя часть черепа исчезла, превратившись в облако багрового тумана и костной крошки.       Самодовольная улыбка так и застыла на его лице. Тело, лишенное жизни, на мгновение зависло в воздухе, а затем бесформенной массой рухнуло вниз.       Бадди отхлебнул виски. На губах играла едва заметная улыбка.       — Объект «Гамма Джек». Ликвидирован. — Пайн отвернулся, чтобы внести изменения в систему его статуса.