Где кончается дым

Резкая головная боль. Плохо. Плохо. Плохо. Твою мать. Перед глазами все плывет. Блять. Дракону стоило собраться, не первое же, все-таки, в его жизни ранение. Приложили несильно, даже смешно. Но все болит. И голова, и дышать тяжело. Казалось бы, в песках Сирии должно быть много воздуха, горячего, тягучего, со вкусом пепла, да, но нет. Ощущения, будто все это было сном, галлюцинацией, и он все еще стоит в коридорчике перед пересдачей в вузе, когда Вадим еще на историческом учился. Помнит, что форточка там была маленькая, да и не открывалась почти. И все сознание теряли перед экзаменом: девочки от нервов, парни от того, что на широкоплечие белорусские тела «кровь с молоком» кислорода было недостаточно. Глаза слипаются и хочется спать. Очень хочется спать. Кажется, что стоит прилечь чуть удобнее на раскаленный сирийским солнцем песок — и станет лучше. Станет лучше. Лучше… «Дракон». «Вставай». Вадим распахнул глаза. Перед ними все еще жутчайше плыло. Сколько он пролежал так? Час? Два? Сутки? Было уже темно и холодно. Чертовски холодно. Вдруг среди узоров арабской ночи получилось что-то разглядеть, даже не что-то, а кого-то… Этот «кто-то» стоял прямо перед Драконом, сверкал красными глазами и как-то странно улыбался. — Явно не местный, — подумалось Вадику, — тут так ходить опасно. Юноша, стоящий перед ним, закатил глаза. — Ничего не опасно. Вставай. — Парень будто хотел подать руку, дабы помочь, но осекся и надменно отвел ее, отряхивая. Тихо бурча под нос что-то крайне нецензурное, Вадим кое-как поднялся. Красные глаза были как путеводная звезда, хотя юноша шел спиной к Дракону, который еле-еле плелся сзади, а за ним следовал кровавый след. Черноволосый парень не шел, он плыл. Плыл по песку, словно лебедь по водной глади. Вадим не понимал, зачем идет за ним, не понимал, что произошло, не понимал ничего. Но это казалось единственным выходом. Верным выходом. Так они дошли до лагеря отряда Вадима. В темноте. Ночью. В пустыне, где трудно ориентироваться по картам при свете дня. Мужчина зашел в шатер, где располагались они с бойцами вот уже несколько месяцев. Ткань сооружения местами была больше похожа на решето; где-то лежал мусор, где-то валялось оружие. Его изначально смутила тишина. Тишина, которой никогда не было в их небольшом войске. Поварешкин постоянно гремел посудой, Мальвина травил шутки, да громче всего играли песни Гаги из плеера Вадика, а он сейчас по другую сторону шатра, но это же не повод устраивать могильную тишь? Как и ожидалось, в палатке было пусто. Блондин инстинктивно посмотрел на стол, где всегда, опираясь на что угодно, стоял таймер от какой-то бомбы. В отряде он выполнял роль часов. Кто-то из бойцов имел нужную квалификацию для того, чтобы перепрограммировать то, что должно убивать, в безобидную вещь, которая их порой выручала. Часы были разбиты. На часах застыло время 04:20. Было видно, что оставлены хоромы не по собственной воле, покидали все это в спешке. Везде валялись вещи, а в «стенах» — новые дыры от пуль, причем их стало заметно больше. Тел нет, крови тоже. Значит, все живы и их нужно просто найти. Найти. Как? В голове роем залетали мысли, где-то страхи; все-таки одному в арабской стране, где идут активные боевые действия, немного тяжеловато. Но когда и кого это смущало? Находясь в мыслительном потоке, Вадим не заметил, как перед глазами расплылось, в голове загудело, будто ударили чем-то тяжелым, раны на теле заныли. Силы покинули. Опять перед глазами темнота. «Опять тебя спасать. Ты боевик или кто?» — Хоть боевик, хоть комедия, — сквозь сон проговорил Вадим. Дракона перенесли в госпиталь. Теперь он лежал на чем-то вроде кровати. Это или носилки, или просто куча хлама, накрытая коврами; главное, что хоть издалека, но напоминает кровать. Да и в таких условиях это лучшее, что можно было устроить. Оказалось, что ходить с его ранениями крайне трудно, а нормально дышать при ходьбе еще труднее. Мужчина думал, что его просто приложили, но почему тогда сломаны ребра? Что вообще случилось? Начало лихорадить. Температура подлетела со скоростью света до таких цифр, что позавидует градус любой водки. Очень хотелось пить. Вадим уже готов бы был клясться, что никогда не пошутит про африканских детей, если бы мысли не расплывались, а язык не заплетался. Била дрожь. С переменным успехом приходя в сознание, Вадим никогда не видел полевых врачей. Подле себя он замечал только… черные косы и красные огоньки глаз. Юноша с крайне безразличным видом периодически мочил в небольшой емкости с холодной водой тряпку, выжимал и клал обратно на лоб дергающегося Вадима. — Ты к этой боли не привык, и что-то тянет вниз… — темноволосый, не моргая, уставился на лежащего перед ним крупносложенного мужчину. Таинственный парень не моргал, в глазах его была пустота, а в нем самом что-то нечеловеческое, будто он не от мира сего. Но Вадима сейчас это не то чтобы сильно волновало. Дракон засыпал, причем крайне крепко, каждый раз, когда красноглазый возвращал на лоб холодную ткань. Когда Дракон пришел в устойчивое сознание, то рядом с ним никого не было. Вообще. Лишь одна мокрая тряпка на лбу, которая уже почти высохла окончательно. На экране кнопочного телефона высветилось непрочитанное сообщение. «Еще хоть раз попробуй сдохнуть — убью своими же руками». Меньше всего хотелось отвечать на сообщения от неизвестного, хотя догадки, кто это, были. Дракон откинул телефон в сторону, оставляя сообщения непрочитанными. Через какое-то время мужчина провалился в сон. Проснулся он от стойкого ощущения взгляда на себе, будто кто-то настойчиво стоит рядом, разглядывает, разбирает каждую деталь его внешности, но по-прежнему рядом было пусто. На часах светилось 04:20. Температура больше не била рекорды, но ощущение, будто крыша съезжала, оставляя владельца, все еще было. Боковым зрением Вадим, уже прилично заскучавший хоть по какому-то веселью, постоянно видел тени. Дракон работал, сколько себя помнит. Уже лет в 12 впервые начал искать, где подзаработать, неофициально, конечно, но хоть как-то. Потом учеба в вузе, репетиторствовал, доклады на заказ делал. Но это же все не от хорошей жизни, не из добрых побуждений. Нужны деньги. И чем больше, тем лучше. И девушки у Вадика были постоянно: из одних отношений в другие, один день походит свободным, а потом опять погружается в омут страстной жизни. Да и дамы всегда одного типажа. Рыжие. Потому что похожи на пять тысяч рублей. Но все это ему не нравилось, трудоголиком он не был никогда. Поэтому когда выпала возможность отлежаться, он грустил лишь потому, что никто его не развлекал. И то не то чтобы сильно. Но все же и глаза прикрыть нормально не получалось, постоянно казалось, что кто-то касается… — Но-но-но, Вадик, — изящная рука провела пальцами от плеча до шеи сидящего на кровати Вадима. Юноша стоял позади, и его улыбка как будто бы прямо ощущалась в воздухе, — неужели тебе не нравится моя компания? Как же так? Бархатистый голос заливал комнату, даже красиво… Мужчина видит черноволосого юношу боковым зрением, видит его тонкие пальцы на своем плече, видит зловещий оскал и… он не моргает. Он. Блять. Не. Моргает. До Дракона дошло это только сейчас, когда они видятся с таинственным парнем уже который раз. Только сейчас он понял, что красные глаза сверкают всегда, абсолютно всегда. Не было момента, чтобы их свет погас хоть на секунду, хоть на миллисекунду. Жуть. — Ты кто вообще такой? — агрессивно, чуть ли не выкрикивает Вадим и резко оборачивается, но… за его спиной никого нет. Вообще. Мужчина решил бежать оттуда. Как можно скорее. Не задерживаться и секунды. Но ткань не поддавалась, не получалось отодвинуть хотя бы щелочку, хотя бы подышать. Дракон пытался отодвинуть ткань, которая, он точно знает, открывалась. Сквозь этот кусок шатра прошел Он… когда Вадика еще не била лихорадка, он сквозь нее заходил. А точно ли сквозь нее? И заходил ли? Тут мужчину уже начала пробирать паника, которую усилил голос сзади: — Ты хочешь сбежать от меня, Вадик? — этот баритон уже до боли впечатался в подкорку. — Куда же ты? Раскатистый смех. Вадим бежит вдоль стен шатра и истерично пытается нащупать хоть что-то похожее на выход. Дикость. Дикость. Какая же дикость. Дракон — самый жестокий и коварный из наемников, всегда работал на лучших, потому что сам был лучшим. Видимо, уже был. Теперь бегает в закрытом пространстве, ища выход, дабы сбежать от заливающегося злым смехом красноглазого юноши. — Ладно, беги, всё равно далеко не убежишь, — брюнет выбросил руку вперед, туда, где шарился по ткани шатра Вадим, и в миг мужчина вывалился из госпиталя. Нашел. — Я тебе обещаю вечность оков моих. Бежать. Бежать. Бежать. Пыль летит в глаза, ноги заплетаются, так еще и начало темнеть. Восточные сумерки были на удивление тихи, но в голове у блондина шумело. Звенел страшный смех. Куда бы ни посмотрел Вадим, ему казалось, что Он рядом, что на горизонте пробежал силуэт, Его силуэт, что рядом с тенью Дракона по пятам шла тень, Его тень. Боль теснила грудь, дышать было больно, ведь ребра так быстро не срастутся. На волосы оседал пепел прошедшего недавно боя. Оседал и попадал еще и в легкие при вдохе. Легче от этого не было. — Такой тупости даже шакалы не видали. — Опять этот голос. За спиной? Или сбоку? Или он впереди? Не было понятно. Вадим не знал, сколько он уже ошивался по пустыне; там все одинаковое, да и экран старого телефона разбился, когда мужчина вывалился из шатра. Время застыло на 04:20. Ростки небольших засохших растений торчали в разных местах, но уже крайне знакомо. Тут блондину показалось, что он ходил кругами. — Когда кажется, креститься надо. — Твою мать. В совпадения боевики не верят. Если ты громко чиркнул зажигалкой, а через минуту тебе изрешетило грудную клетку, это нихуя не совпадение. Так и тут не создавалось ощущения, что красноглазый юноша в воздух бросил фразу и попал. Вадик тоже попал. Во что-то крайне безвыходное. Паника была липкой и сладкой, как прокисший мед. Она заливала легкие, застилала глаза пеленой, и единственным якорем в этом безумном мире был тот самый раскатистый смех, впечатавшийся в подкорку. «Вечность оков моих». Эти слова звенели в ушах громче свиста пуль, которые вот-вот должны были найти его тело. Вадим бежал. Песок хрустел на зубах; ребра, перебинтованные бархатными руками юноши, уже много раз спасшего Дракона, ныли на каждом вздохе, напоминая о той цене, которую он заплатил за жизнь. Мир сузился до размеров горизонтной линии, вечно ускользающей, и до призрачного силуэта, который маячил краем глаза — то ли галлюцинация, то ли обещание. Бежать. Бежать. Бежать. И мир ответил ему огнём. Резкий треск автоматной очереди вырвал его из плена собственного кошмара и швырнул в кошмар реальный. Сирийская пустыня сменилась адом урбанистики: развороченными улицами, щебнем и свинцом. Мужчина впечатался затылком в бетонную стену. Инстинкт, выточенный годами, сработал быстрее мысли. Вадим вжался, и его пальцы нащупали на прикладе пустоту. Ничего с собой не взял, блять. Безнадёжность, знакомая и горькая, снова подступила к горлу. Он снова был в ловушке. И тогда он появился. Не из дыма, а будто дым сам сгустился в его форму. Юноша с черными косами. Его красные глаза в этом аду выглядели единственной правдой. Он был неестественно спокоен, островок безумия в сердце бури. И его движение — это плавное, почти ласковое — бросить Вадиму оружие. Не просто бросить. Преподнести. Даровать продолжение игры. Молодой человек улыбнулся и прикусил нижнюю губу, вытащил… Вадим поймал АКС-74У на лету, и холод металла был реальностью в этом мире безумия. Три очереди. Три жизни. Механика смерти, в которой он был виртуозом. Но его взгляд уже не отрывался от изящной фигуры, которая стояла, как живой щит. Нет, не живой. Вечный. Пули прошивали его плоть, и Вадим ждал крика, ждал крови, ждал подтверждения, что это всё же человек. Но видел лишь пустоту за тканью полупрозрачного плаща. И в этот миг что-то в его собственном разуме, и без того треснувшем, надломилось окончательно. Это не было контузией. Это было пустотой. Они бежали, и Вадим, спотыкаясь о собственные ноги и щебень, уже не понимал, от кого он бежит: от сирийцев впереди или от юноши, который шёл за ним, принимая на себя весь огонь этого мира. Он был его кошмаром и его спасением. Его тюремщиком и единственным укрытием. Красноглазый толкнул его в прохладную тень цеха, мануфактуры, и это прикосновение обожгло сильнее, чем осколок в бедре. Вадим прислонился к станку, пытаясь поймать воздух, который пах теперь не пеплом и порохом, а им. Им. Той самой вечностью, что висела в воздухе шатра. Мануфактура казалась смутно знакомой. Выбитые окна зияли черными провалами, ржавые балки скрипели на ветру. Каждое касание к стенам отдавало смутной болью в голове, будто бы Вадик что-то потерял, будто что-то здесь, рядом, а он не видит. Глаза истерично забегали вдоль коридоров здания; хотелось сорваться с места, побежать, разгрести все завалы, найти то, не знаю что. Вдруг взгляд зацепился за лежащее среди пепла и пыли, под раскрошившейся стеной, тело со светлой головой; золотистые волосы были плотно смешаны с грязью. Вадим, прислонившись к станку, ловил ртом воздух, который казался густым и непроглоточным. Каждый вздох обжигал ребра, напоминая о том, что он жив. Пока жив. Сердце билось с бешеным темпом, казалось, что вот еще один стук — и оно выпрыгнет из грудной клетки, пробравшись сквозь плотный бинт перевязки. Его взгляд, бегающий, параноидальный, выхватывал из полумрака обрывки прошлого: ржавые шестерни, клочья оборванных проводов, груды тряпья в углу. И там, в самом глубоком кармане тени, где свет из выбитых окон не достигал пола, лежало это. Тело. Мир опрокинулся. Все звуки ушли в вакуум. Он сделал шаг. Потом другой. Ноги были ватными. Он не чувствовал пола. Рука сама потянулась в сторону выглядывающей макушки. Его резко развернули. Неожиданно сильные руки схватили его за плечи и притянули к себе. И прежде чем сознание Вадима успело сформулировать ужас, губы брюнета нашли губы Дракона. Это была дикая страсть. Акт поглощения, захвата в заложники. Поцелуй, холодный как сталь и одновременно горячий, как абсент. Никакой нежности, лишь абсолютная власть. Голова кружилась. Сквозь сомкнутые веки он лишь осязал смутный ореол черных волн и чувствовал пронзительный, не мигающий взгляд красных глаз, пристально наблюдающий за ним, проникающий в самую глубь его ломающейся психики. Напоследок больно прикусив губу Дракона, юноша отстранился. — Разведи огонь, скоро похолодает, — холодно отчеканил брюнет. Вадим же провел достаточно много времени на открытом пространстве в сирийских пустынях, чтобы научиться определять по положению солнца время. По его подсчетам, сейчас было раннее утро, должно было начать теплеть, о холоде не шло и речи. Но, как оказалось, красноглазый был прав. Как всегда прав. Адреналин в крови после боя и поцелуя, надо сказать, выбросившего больше гормона, нежели пулеметные очереди, понижал показатели. Тело, ранее игнорировавшее холод, теперь замерзало. Пришлось слушаться. Искорки пламени рассекали ночной воздух, свет рассветного солнца смешивался с рефлексами огня. Брюнет с крайне надменным видом уселся у костра напротив Вадима. Теперь, когда появился источник освещения, на одеянии темноволосого стали заметны дыры от пуль — все в районе сердца. И пока мужчина смотрел, как сквозь простреленную ткань просвечивает стена, в его разуме произошла тихая, окончательная катастрофа. Логика бойца, цеплявшаяся за реальность, сдалась. Страх не исчез. Он трансформировался. Переплавился в странную, извращённую благодарность. В необходимость. Он смотрел на красноглазого, сидевшего напротив; его силуэт, окантованный теплым светом, был похож на тот самый, что преследовал его в пустыне. Тот же, что и сейчас. Тот же, что будет всегда. И Вадим понял. Бежать бесполезно. Эта вечность настигла его. И единственное, что оставалось, — обернуться и посмотреть ей в красные глаза. Не с ненавистью. С признанием. Его взгляд скользнул к выходу в глубине цеха. Туда, где ждала другая война. Но она уже не имела значения. Потому что настоящая война — за его рассудок, за его душу — была уже проиграна. И его пленил не красноглазый демон. Его пленила та абсолютная, всепоглощающая уверенность, с которой этот демон сказал: «Всё равно далеко не убежишь». А он больше и не хотел убегать. Странно, когда в голове складываются пазлы единой картины. Очень странно выстраивать в единую цепочку события и понимать, что все это — единое целое. А особенно странно бойцу, жадному до денег, плевавшему на собственную жизнь, мать и Родину, ловить себя на мысли, что зарастающие раны забирают слишком много энергии, очень хочется спать, а если Вадик уснет, то Он будет один, дракон не сможет Его защитить, а вдруг что. — Знаешь, а ведь я на истфаке учился, — Дракон прилег на бетонную плиту, лежавшую вдоль костра, положив руки под голову крестом. Дико хотелось спать, а уставший человек, если он еще и болтун, находка для шпиона. Вадик совершенно не думая намеревался рассказать всю свою жизнь, — хотел книжки писать и потом в своем же вузе лекции вести… — Блондин зевнул и прикрыл слипающиеся глаза. — Что не так-то пошло? — юноша ухмыльнулся и сверкнул в сторону Вадима огненным взглядом. В рассветной тиши перед пламенем глаза брюнета казались еще ярче, будто два уголька, которые постепенно разгораются в большие языки. — Да корочку получил, на работу не устроился, в армию забрали, а там, сам понимаешь, хорошие результаты, контракт, третьи лица, предлагающие суммы больше, ну и пошло-поехало, — уже в полудреме, выходя на шепот, рассказывал Вадик, — кстати, а мы с тобой неплохо сработали, — Дракон даже смог открыть глаза, чтобы найти взглядом яркие огоньки взгляда брюнета, — мы будто были одним целым. — А мы и есть одно целое, Дракон. Сон сняло как рукой. Мужчина приподнялся на лопатки и покосился на сидевшего напротив красноглазого. — Меня не существует. Вадим подскочил с плиты, бывшей для него местом отдыха. Два шага и он бы наступил прямиком в огонь. Но к своему удивлению, блондин обнаружил, что все вокруг — огонь, пламенем объято абсолютно все. Вместо полуобрушившейся крыши красовалось звездное небо. Темное. Опять беспросветно темное. Дышать было тяжело, горячий воздух жег легкие, и без этого поврежденные сломанными ребрами, а страх, внезапно заполонивший голову, не давал сделать спокойного вздоха для сохранения драгоценного кислорода. Не увидев перед собой брюнета, Вадик огляделся. Огляделся. А как вернул голову в положение «смирно», заметил внезапно возникшего юношу. Он не приблизился, не подошел, не подбежал, а просто возник. В его руке красовался пистолет, матовый черный, словно выточен из самой ночи, ровно направленный в лоб Дракона. Вадим замер, не в силах двинуться. Его собственное дыхание оглушало его в этой абсолютной тишине. — Я — это ты. Твое подсознание, которое борется за жизнь, — в глазах юноши не было злобы или ярости, лишь хирургическая точность, — мне нужно было не дать тебе умереть самому, потому что иначе мы бы умерли вместе, а теперь, когда тебе ничего не грозит, мы можем разделиться. В одном теле нам двоим будет очень тяжело. Палец красноглазого лег на спусковой крючок. Щелчок курка прозвучал слишком громко. Сухой, жесткий, пустой выстрел. Вадим стоял, ожидая вспышки, боли, небытия. Но ничего не произошло. Голова раскалывается. Кажется, вот-вот лопнет черепная коробка и наружу выплеснется все это кипящее, дергающееся месиво из страхов и воспоминаний. Он слышит звуки, которых нет: визг тормозов той машины, что чуть не сбила его на переходе у ВУЗа, щелчок взведенного курка у самого уха, раскатистый, леденящий душу смех красноглазого, вплетающийся в скрип шестеренок в его собственной голове. Перед глазами пляшут тени и образы людей, которых он когда-либо встречал, все заливается синим, красным, желтым, черным. Трясется все: от земли до неба. Руки дергаются. Мужчина смотрит вперед. Брюнет стоял перед ним с тем же невозмутимым выражением лица, опуская пистолет. Его губы расплываются в надменной улыбке, а из уголка губ течет струйка красной жидкости. — Видишь? Не страшно. Вот и всё. Дернувшаяся в сторону юноши рука оказалась в крови и держала нож, который пару секунд назад вошел плотно под ребра красноглазому. Откуда в руке оказался клинок, мужчина не понял, он моментально выронил холодное оружие, и оно пропало в яростном пламени. Он отшатнулся, смотря на умирающего юношу, на темные волосы, растрепанные по пыльному ветру. Красные глаза потухли, стали просто темными, стеклянными пустошами, из ярких угольков, разгорающихся с каждой колкостью все сильнее, в простой уголь, истлевший. — Нет… — собственный голос Дракона прозвучал как скрип ржавой двери. — Нет, нет, нет… Он схватился за голову, чувствуя, как мир раскалывается на тысячи осколков. Кровь на руках прилипла к вискам, к волосам. Он чувствовал ее запах. Ее тепло. Это был он. Он сделал это. Он убил его. Убил единственное, что… что… Глухой, бесконечный вопль вырвался из его груди, разорвав тишину. Вадим не помнил, когда кричал последний раз, когда плакал или хотя бы скорбел. Даже самый близкий товарищ по случаю тяжелого ранения или смерти не получал в свою сторону даже базовой жалости. А тут… Он рухнул на колени, давясь собственными рыданиями и кровью, которая была везде. И тогда тьма сомкнулась над ним, милосердная и всепоглощающая. Сознание вернулось к нему с резким, спазматическим вздохом. Он лежал на спине. Над ним было не звездное небо, а потрепанный потолок госпиталя. В ноздри ударил знакомый запах йода, пыли и пота. Он медленно поднял руки. Чистые. Никакой крови. Только легкая дрожь в пальцах. Рядом на табурете сидел Поварешкин и дремал, покачиваясь. Вадим судорожно ощупал себя. Ребра туго перетянуты. Голова гудела, но была ясной. Слишком ясной. Пустой. Он был жив. Он был здесь. Это был сон. Кошмар. Галлюцинация от потери крови, жара и боли. Облегчение, сладкое и пьянящее, хлынуло на него. Он зажмурился, пытаясь отдышаться, вытереть из памяти липкие образы крови и тех… слов. Блондин потянулся в сторону товарища и дернул его за рукав. Олег, нахмурившись, открыл глаза. — Дракон, очнулся-таки. — Мужчина сложил руки на груди крестом и изобразил что-то наподобие улыбки. — Подожди, не до этого. Где тот чудаковатый из пустыни? — Вадим был на грани того, чтобы снять все трубки, обеспечивающие ему хоть какую-то работу организма, встать и пойти искать палату, где лежал бы юноша. — Какой? Ты так сильно головой приложился? — Брови Волкова сошлись в одну единую хмурую полосу, а в глазах затаилось сомнение в адекватности друга, — мы тебя одного нашли, тебя завалило стеной того цеха, откуда мы защищали позиции. В смысле цеха? В смысле одного? Сознание отказывалось принимать произошедшее и все слова, которые были произнесены при их последней встрече. Он определенно существует, он обязан существовать. Иначе как объяснить ту горечь и одновременную сладость поцелуя и бешено колотящееся сердце от одной мысли о нем. Паника снова накрыла с головой. Опять в легких не хватало воздуха и хотелось хвататься за что угодно, дабы не утонуть в этом болоте. Не понятно, какой вариант был лучше. Если он существует, то Вад его убил. Беспощадно и подло. Если его не существует, то Дракон привязался к части своей галлюцинации и бреда под температурой. Волков продолжал рассказывать что-то. Про контузию. Про то, что его одного вытащили из-под завала, что он невероятно долго был в отключке и на его восстановление шансы не ставили, бормотал какую-то чушь. Про то, что операция провалилась, отряд понес потери, их эвакуировали в мирную зону. Слова доносились как сквозь толстое, мутное стекло. Вадим не слушал. Он смотрел на свои руки. Чистые. И от этого — самые грязные на свете. Он поднял взгляд на Олега, на его простое, уставшее, реальное лицо. — Часы… — голос Вадима был тихим, хриплым, чужим. — Они же были разбиты? В шатре? Поварешкин поморщился, почесал затылок. — Какие часы, Дракон? Таймер тот? Да его еще при штурме в щепки разнесло. Как раз, когда тебя контузило, — Олег сделал напряженный вид, будто что-то тяжело вспоминает, — около четырех утра мы позиции защищали, там, в цеху. Вадим медленно, очень медленно повернул голову на тумбочку у койки. Там лежали его личные вещи: потрепанный телефон, зажигалка, бумажник. И аккуратно поставленные рядом, будто на парад, — его армейские часы. Цифровые. На экране ярко горело: 04:20. Не 04:21. Не 04:19. Ровно 04:20. Ледяной ужас, тихий и бездонный, медленно пополз по жилам, вымораживая все внутри. Это не было совпадением. Это был знак. Приговор. Он убил его. Своими руками. Он ощутил хруст хрящей, тепло крови на пальцах, видел, как гаснет этот безумный, прекрасный огонь в глазах. Это было реально. Это было его действие. Его не существовало ни для кого, кроме него самого. Облегчения не было. Была только всепоглощающая, тошнотворная пустота. Как если бы вырезали кусок души, самый главный, оставив лишь холодный, ни на что не годный шлак. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Мир за стеной гудел голосами, скрипел колесами каталок, жил своей жизнью. А он лежал в своем коконе из тишины и горя, такого чудовищного и такого одинокого. Волков, приняв его молчание за усталость, вздохнул и вышел, пообещав привести врача. Вадим остался один. Он поднес руку к лицу, к губам, туда, где до сих пор жило призрачное ощущение холодного прикосновения. — Прости, — прошептал он в абсолютную, равнодушную тишину. — Я не хотел. Но это была ложь. В тот миг он хотел. Хотел выжить. Хотел избавиться от боли. И он сделал это. Ценой себя. Он повернулся на бок, лицом к стене, свернувшись калачиком, как маленький мальчик. Снаружи доносился смех — кто-то из санитаров шутил. Где-то далеко гремел вертолет. А Вадим лежал и смотрел в бетонную стену, чувствуя, как внутри него навеки поселилась тишина. Та самая, что остаётся после самого важного в жизни выстрела. Выстрела, который ты сделал в самого себя. И промахнулся. Реабилитация проходила неожиданно долго. Ребра срастались дольше обычного, вечные головные боли мучали на постоянной основе и не давали жить привычной жизнью. Дракон принял решение уйти с военных действий. Теперь холод металла, выстрелы, запах пороха и горючее ощущение возможной смерти не влекло, а напоминало. Напоминало о Нем. Мужчина напряг все свои связи и нашел пару вакансий, которые хоть частично ему подходили. Оказалось, что при отсутствии работы и в мирной жизни хотелки Вадима стоят достаточно дорого и сводить концы с концами сложно. Надо было что-то делать. — Мне нужен нормальный телохранитель, а вы мне кого показываете? — Дракон зашел в здание, где должно было проходить одно из собеседований, если это можно таковым назвать, и услышал смутно знакомый голос. Будто Вадима опустили головой в воду и где-то сверху доносились слова. Чуть погодя блондина пригласили в кабинет, где проходил отбор: — Здра-а-а-вствуйте, — протянул он, еще даже не посмотрев на собеседника, а когда поднял глаза, пропала абсолютно вся уверенность. Черные косы, надменный взгляд глаз-угольков и те же изящные руки… Он жив. Он существует.