Дожить до февраля

…и хоть мы из пробирки

но мы не готовы жить на галерке

в давке, как на Ходынке,

я джинн из бутылки

или чертик из табакерки (с)

      — Это какой-то ёбаный пиздец просто! — звенящую тишину коридора в до тошноты строгом здании федерации разрезает почти что яростный девичий голос. — Ой, прости. Я думала, ты уже ушёл.       Аделия выглядит чуть смущённой, но все равно всё ещё напоминает концентрированный комок раскалённых нервов. Петя смотрит на неё почти что в удивлении, ему кажется, что и в её глазах, и на раскиданных по плечам кудрям искрят молнии. Он не ханжа, и резкие слова пусть хоть немного и не сочетаются с её обликом, но все же не заставляют его биться головой об стену. Скорее, его удивляют ее распущенные волосы — он больше привык в их крайне редкие встречи к большой бесформенной олимпийке сборной, гладкой прическе и соревновательным платьям. А тут какая-то трогательная почти легкомысленность.       Она с чувством шлепает свою большую сумку на подоконник, на котором он вполне себе вольготно расположился, ожидая тренера с личной аудиенции, и ловко запрыгивает на него — точно маленькая черная кошка.       — Да не волнуйся, я знаю такие слова, — кривовато улыбается он, желая хоть чуть-чуть разрядить атмосферу. — Я жду Веронику Анатольевну, мы потом вместе поедем.       Она фыркает, но, кажется, расслабляется — заправляет волосы за уши, прижимает ладошки к разгоряченным щекам и выдыхает.       И хоть Петю по началу смущала её близость, молчать с ней оказывается вдруг комфортно. Он не может себе объяснить толком, но словно и отбор этот, и долгий разговор с чиновниками (первый, но, явно, не последний), который они оба вот-вот пережили, уже начинают въедаться им в кожу и волосы, точно надоедливый дым от костра. И поэтому понимать, что хотя бы один человек в мире чувствует то же, что и ты, вдруг оказывается очень важным.       — Я, кстати, не поздравила тебя, — вдруг выдает Аделия, поворачиваясь к нему, и его практически обжигает ее прямой черный взгляд из-под густых ресниц. Добавляет: — Так вот, поздравляю! Я рада, что тебя выбрали.       Он пожимает протянутую ему маленькую ладонь в смятении, и даже не удивляется, что она оказывается горячей. Наверное, под кожей у неё сейчас вместо крови — лава.       — Спасибо, — собственный голос звучит как-то надтреснуто, потому что этим поздравлением она словно достала невольно все его самые тревожащие переживания.       Она щурит глаза, словно пытается заглянуть куда-то ему прямо в мозг — чуть наклоняет голову, и улыбается уже теплее:       — Брось.       — Что?       — Брось это, серьезно, — она деловито приподнимает брови.       — Да о чем ты? — он тоже вглядывается в неё, все ещё не понимая, что она имеет в виду.       Ну, или…       — Всего ты достоин, — безапелляционным тоном заявляет она. — Выбрали тебя — значит так надо. Ты всех поразишь, вот увидишь.       Петя чуть ли не крякает вслух от неожиданности, и мысленно благодарит небо, что на его коже практически не случается заметного румянца. Сам на себя чуть злится — надо же, как легко его смогла смутить девчонка.       Дожил.       — Скажешь тоже, — он все-таки не выдерживает ее такого взгляда, опускает вниз ресницы. — Про поразить всех — это больше по твоей части. Сама же знаешь, что тебе нет сейчас равных.       Говорит прямо и честно, не лукавит, потому что это чистая правда. Если бы все было, как прежде — у неё уже была бы россыпь медалей международных стартов. У него же… ну, все сильно сложнее, мужская одиночка — тот еще цирк с конями, постоянное «угадай че выкину».       — Лед скользкий, — она как-то сразу меняется в лице, и он даже уже жалеет, что случайно затронул эту сложную тему. — Но спасибо. Мне приятно, правда.       Они тихо переговариваются ещё какое-то время и о насущном, и об отвлеченном, и Петя вдруг ловит себя на мысли, что с ней смешно и легко — чуть расслабившись, она начинает болтать без умолку, не переставая язвить на тему всего того, что им уже успели назапрещать в пресловутых правилах.       Звук каблуков в пустом коридоре разбивает мгновение, точно мыльный пузырь лопается. Этери Тутберидзе рассекает по мраморному полу так, будто уже прямо сейчас готова вцепиться кому-нибудь в горло, и Петя невольно выпрямляет спину, от души надеясь, что его собственное останется целым.       — Ну, осталось дожить до февраля, — Аделия меняется в лице и спрыгивает с подоконника, как бы подводя черту в их разговоре. Сгребает вещи, и кидает ему лукавый взгляд через плечо уже рядом со своим тренером. — Пока! Удачи!       — Технически, до сентября, — не выдержав, поправляет он, получая попутно сдержанный кивок от Тутберидзе и отвечая ей тем же, а Аделии машет на прощание. — И тебе удачи.       Они удаляются вместе почти одинаковой походкой, и Петя вдруг видит, сколько в них неуловимо общего. И как тихая ярость, оказывается, может быть красивой. Немного успокаивает то, что вдалеке женская рука коротко ведет по черным волосам Аделии, чуть сжимает почти в материнском жесте плечо сквозь вьющиеся пряди.

***

      Он не видит ее, когда приезжает править короткую в августе, и это невольно тревожит. В их фигурнокатательной среде и так всегда полно разных слухов, а тут все будто с цепи сорвались за лето, и это бьет по нервам вдобавок к собственной каждодневной нервотрепке. Глаза цепляются за всех хрусталят из старшей группы, но нигде, даже мельком, не находят её маленькой фигурки, уверенно рассекающей лед или же коридоры большого нового центра.       — Все не просто. — Глейхенгауз сжимает губы практически в белую линию, когда он задает ему прямой вопрос. — У неё сейчас свой собственный режим, но так нужно.       Так нужно.       Петя не выспрашивает дальше — понимает все. Собственный режим становится практически синонимом и к его жизни, и все выходит намного сложнее и строже, чем было раньше. Его самого колбасит иногда совершенно беспощадно — не привык он так рано входить в форму, но он терпит. Лишь потуже завязывает тренировочные штаны на талии, которые стали вдруг какими-то большими, и идет на лед вкатывать то, о чем раньше думал лишь только смутно.       А дальше все закручивается очень стремительно: пусть и не очень серьезный, но всё-таки первый старт сезона проходит относительно нормально, тонна критики просачивается даже сквозь тот пузырь, что он так старательно выстраивал вокруг себя эти месяцы, быстрое возвращение к старой произволке, споры насчет костюма, обескураженный Даниил Маркович, спорящий с федерацией до хрипоты насчет его короткой… Полная перестройка в стиле «галопом по Европам», короче, и опомнится он успевает только когда уже сидит и ждёт посадки на поздний рейс до Китая. Если время и умеет замедляться, так это точно в происходит аэропорту, и успокоения отнюдь не прибавляются. Последние новости обрушиваются немилосердно — Глейхенгауза развернули с допуском, и его фото с красноярского катка с большими почти-виноватыми глазами вдруг начинает в моменте подбешивать, запасная Алина вместе со своим тренером тоже зачем-то выдвигается в Пекин, с Аделией — вообще не понятно что и не понятно кто, полный информационный вакуум.       Издерганное воображение тут же рисует какую-то почти пугающую надрывную картину — она совсем одна на первых после бана международных соревнованиях в чужой стране, и рядом буквально никого сочувствующего, лишь те, кто хочет словно оторвать от неё лишний кусочек, и не важно, из любопытства или недовольства от того, что нежелательные лица всё-таки умудрились пролезть.       Он начинает жалеть, что решил тренироваться в родном Петербурге до последнего.

***

      Китай встречает тепло — напряженному до состояния сжатой пружины организму даже непривычно и везде видится подвох, но и персонал, и фанаты настроены очень дружелюбно. Он потупляется принципами и торопливо проверяет VPN, чтобы зайти в соцсети. Фотографии уверенной и улыбающейся Аделии, переговаривающейся с высокой кудрявой женщиной за бортом кажутся каким-то сюром в нынешних обстоятельствах, они словно из другой, более адекватной жизни. Петя ухмыляется и выражает мысленный респект — финт от Тутберидзе получился красивым и наглым, почти что кинематографичным. Это утешение становится последней каплей — мозг и тело сдаются окончательно, и он просто засыпает, закрывшись от всех и завернувшись в отельное одеяло, как в кокон.       На её короткую он не решается выползти на арену — все ещё приходит в себя после ранней тренировки и сдвига по фазе от смены часового пояса, но не выдерживает, открывает в эфире. Если взглядом можно было бы резать через экран, то он, наверное, обнаружил бы потом пару кровоточащих царапин у себя на лице. И хоть слова Майкла Джексона на дорожке отзывается внутри свербящим чувством, ее прокат воодушевляет — Петя и сам должен, нет, обязан быть ничуть не хуже, но это, наверное, будет сложно.       Потому что она вос-хи-ти-тель-на.       Воодушевления хватает с лихвой — в представлении своей короткой ему тоже удается сделать все так, как он хотел, а его заваливают каким-то совершенно неожиданном количеством подарков китайские болельщики. Ну, болельщицы, в большей степени.       — Ну вот, а ты еще сомневался, расхититель женских сердец, — беззлобно поддевает его Аделия уже вечером в отеле.       Ее голос звенит деланным весельем, но он видит, как у неё дрожат руки, которые она судорожно заводит за спину, поймав его взгляд. Показывать даже малейшую слабость — это вообще не про неё.       Если он может себе позволить рисковать в произволке и делать вообще в принципе все что ему заблагорассудится, то у неё совсем иная ситуация. Разрыв от соперниц — минимальный, похожий по базовой стоимости контент и еще дополнительно давящие компоненты двух чемпионок Европы против новичка без федерации. Серьезный вызов, но он верит, что она справится.       Больше даже, чем в себя, если честно, хоть и свои личные задачи у них на этот турнир, по сути, разные.       Он копается в пакете, доставая один самых прекрасных лотов — китайские фанаты распечатали ту самую его фотку с жеребьевки перед чемпионатом России 2024 и прилепили её на разные сувениры.       — Закрой глаза и протяни руку, — смешливо говорит он, и искры почти что детского любопытства, промелькнувшие в глазах напротив, кажутся ему поистине бесценными в этой довольно-таки жестокой кутерьме.       Уговаривать её не приходится — Аделия тут же протягивает сразу две распахнутые ладони.       — Если тебе будет грустно, ты просто посмотри на него, и всё пройдет. Так нелепо ты никогда не будешь выглядеть, — он кривовато улыбается и кладет ей в руки магнитную открытку с его мемной фоткой.       Раскрыв глаза, Аделия начинает смеяться, и совсем по-другому. Искренне, не наигранно.       — Потрясающе! Да ладно, не наговаривай на себя, это было мило, — она вертит её в руках, проводит тонкими пальцами по краям. — А что значат эти иероглифы? Там все прилично?       — Ну вот тебе задание на вечер, сиди и переводи, — широко ухмыляется Петя. — Потом расскажешь.       Аделия смешно морщит лицо и делает жестом знак «окей».       Ее руки больше не дрожат.

***

      Отбор Аделия выигрывает, не дрогнув, и это им всем, по-честному, дает негласную надежду на будущее. Мельком просматривая награждение с трансляции, Петя пытается мысленно зацепиться за этот образ, думает, что вот так — очень правильно. Она посредине пьедестала, на груди блестит золотом медаль её первого взрослого международного старта, и ярче сияют только её глаза и ярко-красный всполох платья.       Ему же его программа «максимум» не удается, а касание рукой льда вместо коронного риттового каскада в финале программы — как какая-то нелепая насмешка сверху. Он тоже выиграл, но это совсем другое, и баллы в Кике будто отпечатываются на обратную сторону черепа.       Блять. Ну просто блять-блять-блять.       Аделия первая поздравляет его с победой — на коньках он почти что Останкинская башня рядом с ней, и потому он наклоняется, чтобы принять это хрупкое объятие. Она смеется и радуется так, будто бы он выиграл Олимпийские, и это, если честно, греет.       Вихрь из энергетики людей захлестывает, но совсем по-другому, не так, как дома. Иностранная речь, снующие туда-сюда журналисты и волонтеры, обмен поздравлениями на ломанном английском вместе с другими призерами — первые, самые ценные, неформальные, не те, что будут на награждении. Чувство дежавю вдруг оказывается очень приятным — как давно это было в его жизни, оказывается.       Но было, ведь. И сейчас — опять.       Петя машинально стягивает резинку с волос, пока пытается вникнуть в документ, что ему подсовывает организатор. Голове сразу становится чуть легче — собирать волосы туго ему не особо нравится, хоть это и необходимость.       — Ой, нет, постой, это никуда не годится, — цепкий девичий голос вырывает его из странного состояния, когда он, разобравшись с формальностями, ловит какое-то тихое оцепенение в ожидании награждения. — Тебе надо… поправить тут, я сейчас.       От неожиданности он замирает и даже забывает наклониться к ней, завороженно следя за тем, как Аделия тянется к нему и поправляет его волосы, придирчиво оглядывая то, как он выглядит, с разных сторон. Почти что выговаривает ему, что, мол, его же сейчас будут снимать, как он так поедет — с не понятно чем не голове. Его это умиляет — не выдерживает, расплывается в широкой улыбке, и она тоже смеется, и наконец отпускает его, видимо, удовлетворившись полученным результатом.       Действительно, сейчас снимать будут, а он как-то и не особо подумал.       Спасибо, что существуют девчонки.       Уже после награждения они уходят всей командой — непривычно не идти на пресски и вообще ни с кем не разговаривать после победного проката, но тут, скорее, это действительно благо.       — Пережили Пекин, Господи, — выдыхает Аделия между тем, как китайские фанаты подходят к ним, просят автографы и фотографий. Она теребит в руках только что подаренную ей забавную игрушку. — Мне не верится, что это закончилось.       — Осталось дожить до февраля? — устало улыбается он, застегивая олимпийку.       — Ну, и сам февраль тоже неплохо было бы, надо четче формулировать свои запросы во Вселенную. Главное, здоровье, — серьезно отвечает она, взвешивает на ладонях его медаль и прикладывает к ней свою игрушку от болельщиков. Озирается на мгновение по сторонам, и вдруг расплывается в совершенно ехидной улыбке, красноречиво указывая на его награду и её подарок. — А остальное — спиздим.       Петя чуть ошалело смотрит на неё пару мгновений, и вот, они оба уже смеются почти что в истерическом надрыве — до слез и задыхающихся хрипов, так, что уставшие мышцы начинают тянуть. Напряжение наконец-то уходит, расслабляется и падает железный обруч, до боли сдавливавший грудь уже несколько месяцев. Новый, конечно, затянется совсем скоро — но сейчас они наконец-то дышат.       Дышат, и не могут надышаться.       Доехали, сделали. Смогли, не дрогнули. Показали уровень.       Первые на международке после бана, заставили заметить их и обратить на них внимание.       Дальше, конечно — больше. И остается только верить и работать.       Пете кажется, что дожить до февраля ему теперь будет проще — как минимум, есть человек, с которым можно будет разделить все переживания, а это уже не мало.       Аделия смотрит в вечернее небо Пекина счастливыми глазами, и Петя загадывает, чтобы в Милане у неё был точно такой же взгляд.       И у него тоже.