бесы

в ночном лесу темно и холодно. юлик чувствует, что его длиннющие штанины промокли чуть ли не до колен, но всё ещё идёт — не знает куда, не разбирает дорогу, однако голос его зовёт, и он послушно шагает. интонации эти пугающие сначала были, хриплые, резкие, когда юлик открещивался да молитву напевал, но, стоило только выйти из гостиницы, судорожно натягивая куртку да застёгивая её не на те пуговицы, как голос добрее стал, слаще, манящее. когда котов выходит на поляну, ему требуется несколько минут на то, чтобы осознать, где он вообще находится. плохо протоптанные тропинки, мигающий фонарь, полуразвалившаяся деревянная лавочка и дерево, на ветки которого вновь нацепили венок, — юлик узнаёт место прошедшего дерьмо-испытания; он тут же начинает судорожно крутить головой, осматривая поляну, а затем медленно, не оборачиваясь, делает несколько коротких шажочков назад. зовущий голос из головы пропадает внезапно, тишина вокруг кажется оглушающей, неестественной, пока голос не появляется вновь, на этот раз обретая до дрожи знакомые интонации и физическую оболочку — из полумрака поляны, плохо освещённой блеклым жёлтым светом, медленно шагает влад. знакомо-незнакомый влад с широкой улыбкой, абсолютно бесшумной подпрыгивающей походкой и разведёнными в стороны руками. — а вы, юлий, не торопились, да? юлик сглатывает, однако не слышит даже этого — оказаться в грёбаном вакууме без привычных шумов на фоне, отзвуков мыслей и эмоций; иметь возможность растворяться только в странном голосе странного череватого — это не то, как юлик хотел провести ночь; юлика происходящее пугает, а манящий голос забылся давно — котов мысленно называет себя идиотом. он головой машет из стороны в сторону да шагает вновь, с нервной силой вдавливая пяткой траву в землю. — куда же вы, юлий? всё равно далеко не уйдёте — утопнете, задохнётесь, своими же пальцами себе глаза расцарапаете, чтобы не видеть. владу смешно. череватый язык высовывает в немом крике, а пальцами к глазам тянется, короткими ногтями водя туда-сюда и корчась. юлик замирает как есть — рот приоткрыт немного, руки за спиной да одна нога неловко опирается на пятку. — шу-чу, — влад пантомиму обрывает так же внезапно, как и начал. несколько метров от него до юлика — пустяк для ходячей бурдж-халифы, и окаменевший котов пялит снизу вверх, приподнимая брови высоко-высоко, лишь бы не запрокидывать послушно голову. череватый широко ухмыляется, оголяя зубы, смотрит на юлика в ответ, словно в глазах что-то ищет, а, найдя, радостнее становится. он пальцами за предплечье низкого мужчины цепляется, тащит за собой забывшего о сопротивлении котова к ближайшему дереву и буквально толкает в шершавую поверхность, заставляя юлика вскрикнуть да оцарапать ладони в порыве защитить лицо. беспричинно побеспокоенное дерево трясётся, оно бы скрипело несогласно, но чужих, не издаваемых владом, звуков всё ещё не разобрать, поэтому юлику на голову падает венок. искусственные зелёные веточки царапают кожу, застревают в волосах, и юлик выдирает несколько прядей, когда пытается сорвать с себя символ чужого горя. череватый всё ещё стоит близко-близко, нервозность юлика его улыбает, но с венком он всё-таки решается помочь: касается шершавыми подушечками пальцев котова, останавливая мужчину, и с удивительной осторожностью выпутывает дешманский пластик из волос. — да ты не бойся, мы так, поиграемся чуть-чуть, — влад шепчет громко, дыхание у него горячее, влажное, когда он всё-таки цепляет юлика за подбородок, запрокидывая татуированный лоб напоказ вселенной. — мы? — котов звучит хрипло, а мозг кровь по организму разгоняет с единственной мыслью: «нихрена это не влад, нихрена это не влад». — мы. третий голос встревает внезапно, и юлик его тоже узнаёт сразу. намного раньше, чем кудрявая макушка всё-таки выглянет из-за плеча влада. — олег? а вы здесь откуда?.. у юлика, прижатого к дереву, в глазах паника, а череватый оборачивается, но не удивлён ни на секунду. разве что хватку ослабляет, и юлику этого достаточно. он дёргается резко, к земле туловищем наклоняется, когда пятиться начинает под насмешливый взор смотрящего уже на него влада. котов внезапно упирается во что-то спиной и подпрыгивает, оборачиваясь со вскриком: — олег?! вы же только что... юлик руками машет куда-то себе за спину, не понимает уже ничего, а крепкость ног начинает его подводить — коленки подгибаются, когда приходит осознание, что выбраться отсюда невозможно-невозможно-невозможно. — да не парьтесь вы так, юлий. он вас даже не слышит. правильно, олежка? «олежка» не отвечает, моргает только, и у юлика глаза расширяются. олег-неолег белый совсем, кожа у него прозрачная даже под жёлтым светом, а на лице ни единой эмоции — каменное полотно. — нечего было ему выпендриваться, да, юлий? вы же не такой? влад — или некто в нём — внезапно за спиной котовской оказывается, юлик ощущает, как чужой подбородок ложится ему на затылок и давит, прижимая к земле. котов не оборачивается, чувствует себя несчастной жертвой удава, челюсти которого — кости череватого да почва под ногами. базовых реакций на опасность у человека обычно три — замереть, побежать или ударить; замирать юлик пробовал, бегать — тоже. остаётся только всадить владу локтём куда-то в бок и дёрнуть влево, каким-то невероятным образом огибая протянутые вперёд руки олега. — да куда же ты, господи прости? пальцы у влада холодные, сильные такие, а улыбка исподлобья — оскал скорее, юлик её не видит, только представляет по тому, как судорожно влад дышит над его головой. вот теперь котов понимает, что деться действительно никуда не выйдет — все его неуместные приёмчики владу-невладу знакомы, и новые придумать не получится, покуда олег подрагивающего юлика с другой стороны обходит, а глазищи у него — две ямы, и лицо — застывшая непритязательная маска. — мы тебе ничего плохого не сделаем... влад голову к плечу клонит, котова на себя дёргает, руку выворачивая и заставляя споткнуться о торчащий корень дерева. он разражается горячим шёпотом на ухо, когда низкому мужчине приходится прижаться к нему крепко-крепко, чтобы не встретиться носом с землёй: — шутка. юлик чувствует, как вторая, не менее холодная, пара рук забирается под его куртку и обводит позвонки сквозь потную от пробившей испарины ткань футболки. череватый же спереди пуговицы расстёгивает, цокает, словно котов — тупой детсадовец, когда видит пропущенные петли, а затем стягивает куртку с покатых юликовских плеч. соски у юлика набухли от холода, и влад проходится по ним большими пальцами, сжимает выделяющиеся сквозь ткань футболки груди, а сам юлик краснеет моментально аки девственница. олег тем временем по спине руками водить устаёт и прижимается к котову сзади всем телом, обнимает юлика, пока пальцами своими встречается с пальцами влада да соединяет их где-то на полпути к котовской ширинке. юлик не возбуждён был абсолютно, но механические движения скрещённых рук, влажные прохладные касания губ на затылке, ядрёная череватовская усмешка, его сведённые к переносице тёмные брови, щекочущие кожу кудряшки олега и заманчиво блестящая от слюней арка купидона влада, по которой котов всегда мечтал провести языком, делают своё дело. юлик стонет громко, не стесняется, и череватый не сдерживается тоже: — нравится всё-таки, да? а бегал от нас, бегал... вот зачем? всегда же хоте-ел, всегда-а. чтобы два больших матёрых тебя так раз — и зажали между собой, м? котов кивает только заполошно, стучит своим затылком о голову олега и прикусывает губы. череватый наклоняется именно тогда — прижимается губами тонкими сначала к щетине юлика, а только затем к его по-девичьи пухлым губам. юлик целоваться любит, умеет, и всё то, что влад и сам своим языком вытворять может, тонет в котовском запале да абсолютно игнорируется тем, с какой уже не затаённой страстью юлик череватовский рот вылизывает. рука на члене котова остаётся только одна, — олегова, старательная, — она и доводит юлика до оргазма. яркого такого, опустошающего. оба тела от котова отодвигаются враз, словно исчезают, но после выплеска эмоций юлику требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. когда именно глаза закрывал — он не помнит, но когда открывает, то ни олега, ни влада на поляне уже нет, а если верить неистоптанной влажной траве, то и не было никогда. котовская тень растворяется да собирается вновь — незамеченная бесовщина внутри мерзко хихикает.