Невольница

Вечером четвертого дня, когда солнце, клонясь к закату, обливало башни замка багровым светом, Ровена сидела в своей комнате. День прошёл в тягостных думах и ожиданиях, и теперь, когда снаружи стих шум и ропот во дворе, в каменном помещении воцарился холод и тишина. Лёгкая свеча на столике освещала её лицо и бросала зыбкие тени по стенам, покрытым потемневшими от времени гобеленами. Служанка, наконец допущенная к госпоже, готовила ей постель и приносила кувшин с тёплой водой. В эти краткие часы Ровена чувствовала себя чуть менее одинокой: привычный шелест одежды, тихие шаги, заботливые руки - всё это напоминало ей о доме… Но внезапно дверь со скрипом открылась, и в проём вошла высокая фигура. Широкий плащ, когда-то, быть может, богатый, а ныне истёртый и местами пропахший гарью, ниспадал до пола. Под ним угадывалось сутулое тело, сухое и жилистое, словно обуглившееся дерево. Лицо гостьи было изборождено глубокими морщинами, как древняя кора; редкие, спутанные пряди седых волос выбивались из-под покрывала и падали на плечи. В её тёмных глазах мерцал злобный огонёк, и этот блеск придавал облику ведьминскую свирепость. Она вошла неторопливо, с какой-то нарочитой важностью, будто сама она была владычица. Шаги её отдавались сухим стуком по камню. Ровена вздрогнула. В ней взыграло одновременно и недоумение, и гнев: как посмела эта женщина без приглашения войти в её покои? Но вместе с тем сердце девушки болезненно сжалось - она понимала, что находится не в родном доме, где её воля была законом, а в плену, где даже простая дверь могла отвориться по чужой прихоти. - Кто вы такая, чтобы являться сюда без дозволения?- произнесла Ровена, стараясь удержать в голосе холодную гордость, хотя в глубине души дрогнула, ощущая, как всё в этом замке напоминает ей о её бесправии. Женщина остановилась посредине комнаты. Широкие полы её плаща чуть колыхнулись, когда она резко повернулась - не к Ровене, но к молодой служанке, что застыла у кровати, боясь пошевелиться. - Убирайся!- властно бросила незнакомка, её слова прозвучали твердым приказом.- Хозяин велел, чтобы я прислуживала леди этим вечером. Служанка вспыхнула бледностью, низко склонилась и, словно тень, скользнула к двери. Дверь со стоном закрылась за её спиной, и наступила минутная тишина. Ровена осталась наедине с женщиной. Сердце её сжалось: в фигуре незваной гостьи было что-то угрожающее, и в то же время… знакомое. Она всматривалась в её изрезанное морщинами лицо, в мрачные глаза, в тень гордости, сохранившуюся в осанке, и наконец, не выдержав, произнесла с удивлением и недоверием: - Кто ты? Ты ведь не норманка… Женщина медленно выпрямилась, и её тонкие губы растянулись в выражении, в котором не было ни тепла, ни простоты - лишь клокочущая злоба. В тусклом свете факелов черты её лица показались ещё резче, и на миг Ровене почудилось, что она стоит перед древним призраком, а не живым человеком. Тогда старуха усмехнулась - коротко, железисто, и эта усмешка показалась Ровене страшнее всякого вопля. В этом слышался не только скепсис, но и скука от давно знакомой боли, от прожитой вражды и утрат. Глаза женщины сверкнули на мгновение, подобно скрытому пламени, а морщины вокруг рта будто нарочно вычеркнули на её лице линии прежней красоты. - Ты права,- проговорила она медленно и хрипло.- Я - саксонка, Ульрика меня зовут. Дочь того, кто некогда был другом Седрика Ротервудского, твоего опекуна. Мой отец был властителем этих земель, и его имя ещё помнят в тех долинах, где земля держит следы наших ям и крепостей... Когда-то эти камни под твоими ногами были нашим наследием, и мы правили ими с гордостью. Она сделала паузу, и в её голосе послышался призвук старой боли. - Но это было тогда…- продолжила Ульрика, и каждое слово её было словно удар по давно затвердевшей корке воспоминаний.- Время стерло многое... и дом поменял своего хозяина. Она шагнула ближе, и Ровена уловила горький запах дыма и трав. У молодой девицы сердце дрогнуло: радость и страх смешались в ней. Радость - потому что рядом оказалась женщина её крови, дочь саксонской земли. Страх - потому что в глазах Ульрики горел безумный огонь, а в голосе отчего-то звенела злая насмешка. Женщина, небрежно переставив кувшин на тяжёлый стол, зашуршала деревянными вёдрами и вскоре наполнила широкую медную ванну, что принесли слуги. Пар поднялся лёгкой завесой, блеснул в свете факела и окутал её сухую фигуру. - Снимай одежды, дитя,- произнесла она резко, и голос её прозвучал так, будто отдавалась команда пленнику, а не предложение заботы.- Хозяин велел, чтобы ты этим вечером отдыхала в чистоте... А я буду тебе служить. Она выпрямилась, положив узловатые руки на бока, и в её позе не чувствовалось смирения: скорее, это был жест надсмотрщицы, привыкшей приказывать, чем служанки, готовой повиноваться. Ровена покраснела, но поддалась. Ульрика помогла ей войти в купель, наполнившую комнату лёгким паром. Она действовала уверенно, почти грубо, словно ей чуждо было само понятие нежности. - Забавно,- продолжала женщина с горькой усмешкой, и в морщинах её лица дрогнула тень былого высокомерия.- Когда-то я так же мылась в термах моего отца, окружённая певчими и юными служанками… Но я вижу, дитя, что-то тебе не по нраву? И действительно, Ровена кусала губы, а тонкие пальцы её мелко дрожали, выдавая внутреннее напряжение. - Ты спрашиваешь, Ульрика, что мне не по нраву?- воскликнула она, и в её голосе прозвучал сдержанный упрёк.- О, разве ты не знаешь? Я здесь в плену! Так же… так же, как и ты, я полагаю! Ульрика усмехнулась, но в её усмешке не было веселья - лишь злобная насмешка, горькая, как полынь. - Да, это так,- произнесла она медленно.- Но ты ещё горда, и дух твой не сломлен. И поверь… твоя участь куда лучше, чем у других женщин, что томятся в стенах этого замка. Ровена резко обернулась. - Как ты можешь говорить подобное?- её голос зазвенел, словно натянутая струна. Ответа сразу не последовало. Когда девушка вышла из ванны и, облачившись в лёгкий покров, опустилась на скамью, Ульрика подошла к ней с гребнем. Она уселась позади и принялась расчёсывать густые золотые волосы. Гребень скользил сквозь пряди, но движения её были тяжёлыми, грубыми. - Ты думаешь, что плен твой ужасен?- прошипела она, и дыхание её обожгло шею Ровены.- Ха! Твоё заточение ещё сладостно. Ты молода, ты красива, и тебя почитают. Но поверь, дитя, не будь ты Ровеной - не прошло бы и года, как эти стены стали бы для тебя настоящей тюрьмой. И тогда ты узнала бы, что значит быть игрушкой в руках норманнов… Ровена сжала руки на коленях и едва слышно произнесла: - Ты ведь… мне сестра по крови. Зачем же ты говоришь подобное? Моего опекуна и моего возл… всех дорогих мне людей держат в неволе. Норманны желают захватить все - наши земли, наших людей… а меня принудить к браку с одним из разбойников, что смеет звать себя рыцарем! - А ты, дитя,- голос Ульрики стал тягучим и насмешливым.- предпочла бы делить его ложе без брака? - Что?! Я…- Ровена задохнулась от возмущения, слова застряли у неё в горле. - В башне наверху,- перебила её Ульрика, и в глазах её сверкнул злой огонёк.- Там томится ещё одна девица. С чёрными волосами, с глазами, как ночь. Еврейка… Ах, ей уж точно никто не станет предлагать венчание! Нет, нет,- хрипло рассмеялась она,- храмовник, давший обет безбрачия, возьмёт её так, по прихоти, а после, наигравшись, швырнёт за ворота, словно тряпичную куклу. Ровена вспыхнула - то ли от гнева, то ли от стыда: кровь залила её щёки, и она отвернулась, чтобы скрыть смятение. - Но ты, леди,- продолжала Ульрика, цокнув языком с какой-то мрачной издёвкой.- конечно же, не еврейка. Ты слишком горда, слишком светла кожей… Ты больше похожа на меня, ха-ха! С этими словами она резко наклонилась вперёд, так что её горячее дыхание обожгло щёку девушки. Морщинистое лицо старухи оказалось совсем близко. - Поэтому я знаю, как всё кончится,- Ульрика жестоко рассмеялась.- Ты можешь отвергать его ухаживания, можешь гордо держать голову, но сколько терпения у этого де Браси? Сколько он станет ждать? Сегодня он предлагает тебе свою руку, завтра… завтра ему надоест эта игра, и он силой возьмёт тебя как любовницу. И тогда - кто пожалеет о твоей добродетели? Кто жалел о моей, когда Фрон де Беф взял меня на холодном полу, где все еще лежали мертвые тела моих убитых братьев? Эти слова пронзили Ровену, как холодный нож. Девушка задрожала, не от холода, но от той картины, что нарисовала ей старуха. Ульрика же, будто наслаждаясь её смятением, в последний провела гребнем по волосам и, хмыкнув, добавила: - Так что, лучше бы тебе смириться со своей участью... Если ты станешь женой, то сможешь, по крайней мере, надеяться, что он не будет дарить тебя на ночь своим дружкам… А когда-то ты и от его грубости сможешь научиться получать удовольствие, ха-ха! Возможно, ты себя за это будешь ненавидеть… но разве, у тебя есть выход? Тени в комнате сгущались, и лицо Ульрики казалось вырезанным из камня, суровым и пугающим. С этими словами Ульрика резко распрямилась, обвела девушку долгим взглядом - тяжёлым и безжалостным, и, не поклонившись, направилась к двери. Тяжёлый замок загремел, дверь закрылась за её спиной, и тишина вновь сомкнулась над покоем, как мрачный саван. Ровена осталась одна. Она сидела неподвижно, словно ещё слышала в воздухе сухой смех старухи. Слова Ульрики жгли ей душу: она до конца не понимала, что именно та имела в виду под некоторыми своими выражениями - ведь, до конца не знала, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Но достаточно было и намёков - сердце её сжималось от ужаса. И недоумения - как можно получать «удовольствие» в браке, в котором нет любви? Ровена не желала брака ни с кем, кроме Айвенго; и сама мысль о другой судьбе внушала ей отвращение и стыд... Но, действительно, был ли у нее выбор? Ведь, не согласись она на предложение норманна, Уилфред и вовсе погибнет, вместе и с остальными пленниками. Не должна ли она принести себя в жертву ради их спасения? Разве, не для этого создана любовь, чтобы ценою самой себя защищать дорогих сердцу людей? И, если замужество с ее тюремщиком должно быть полно боли и… грубости, как утверждала Ульрика, что ж… Возможно, она сумеет вытерпеть до тех пор, пока Айвенго, став свободным, не отыщет ее вновь и не вызовет де Браси на поединок. Пусть она и не будет принадлежать Уилфреду никогда… он ведь не отказался бы защитить девушку от ее обидчика, а после… после… И, возможно, Ульрика лгала или ошибалась. Все же, вопреки неуемному страху, она ловила себя на том, что де Браси не представлялся ей равным по жестокости Фрон де Бефу. Да, он принуждал её к браку, но он едва ли походил на человека, который мог бы превратить её в такую же несчастную тень, какой стала Ульрика. В прошлый раз его, кажется, искреннее растрогала ее грусть… Слёзы навернулись на глаза, и Ровена не стала их сдерживать. Её плечи дрожали, дыхание рвалось всхлипами. И, обессилев душевной мукой, она наконец опустилась на постель, прижав ладони к лицу. Плача, она погрузилась в тяжёлый сон - сон, что не давал ни покоя, ни утешения.