Бэмби

Родительство — это тяжело. Не то чтобы раньше Макс этого не понимал, просто теперь данная аксиома обещала заиграть новыми красками. Ферстаппен действительно остался подле Леклера. Как и обещал. Заявился на порог монегаска с вещами, вполне однозначно намекая на переезд. Шарль повздыхал для приличия, но Макса в квартиру пустил. Ещё бы. Илай не был слишком уж беспокойным младенцем, но даже с ним оказалось непросто. Детская — ранее гостевая комната — находилась в процессе экстренного ремонта, поэтому юный Леклер временно обитал в гостиной. И Ферстаппен сразу вызвался ночевать там же, чем невольно напомнил Шарлю беспокойного золотистого ретривера. Леклеру едва удалось уговорить Макса хотя бы чередоваться. В свою первую «свободную от родительства» ночь Шарль почти не спал, ворочаясь на собственной кровати, что почему-то казалась жутко неудобной, и тревожно прислушиваясь к звукам в гостиной. Леклер слышал, как поскрипывает диван, как Илай хнычет, отказываясь укладываться, как Ферстаппен тихонько поёт ему колыбельную. И был просто в ужасе. Какого хрена? Макс Ферстаппен, грёбаный чемпион мира Формулы-1, тратит свой зимний перерыв на то, чтобы возиться с его, Шарля, сыном? Леклер точно в своём уме? Следующим утром Шарль подрывается с первыми лучами солнца. А Макс уже варит на его кухне кофе с пугающей непринуждённостью, пока Илай, накормленный и переодетый, с интересом разглядывает пластмассовых птичек, крутящиеся над люлькой под детскую мелодию. Ферстаппен выглядит пришибленным, стеклянный взгляд выдаёт отсутствие качественного сна, но мужчина, кажется, ни о чём не жалеет и гордится собой в полной мере. — Как дела? — первым делом уточняет Леклер. — Порядок, — заторможенно кивает Макс. И целует Шарля в макушку, усаживая за стол. Леклер подвисает, но ничего не говорит. А Ферстаппен, осознав, что только что сделал, испуганно вздрагивает и принимается щёлкать суставами пальцев. — Чёрт, извини. Не знаю, что на меня нашло. Шарль качает головой, показывая, что не злится, и осторожно отпивает из кружки дымящийся кофе, искренне надеясь, что его скулы не покрылись румянцем. Они покрылись, разумеется. — Ты спал вообще? — спрашивает Леклер, разбавляя неловкое молчание. Макс ворчит что-то нечленораздельное, отдалённо напоминающее отрицательный ответ. Шарль хмурится. — Ложись. Поспи хотя бы пару часов. — Я в по… — Макс Эмилиан Ферстаппен, руки в ноги и в кровать, — неожиданно серьёзным тоном чеканит Леклер. — Боже, — закатывает глаза голландец. — Если бы ты сказал мне то же самое в другом контексте, я бы уже бежал. — Идиот, — смущённо кашляет Шарль, утыкаясь носом в чашку, чем выбивает из Макса нежный смешок. Илай вдруг начинает плакать, привлекая к себе внимание, и мужчины одновременно подрываются с места, стремительно направляясь в гостиную. Как только над кроваткой склоняются встревоженные лица, малыш мигом замолкает, делая невинное лицо. Гонщики нервно посмеиваются. — Мой сын растёт манипулятором, — с напускной трагичностью резюмирует Леклер. — Малыш Бэмби весь в отца, — ухмыляется Ферстаппена, подхватывая Илая на руки удивительно отработанным движением. — Понятия не имею, о чём ты, — Шарль дёргает уголком губ, силясь скрыть улыбку. Макс продолжает держать мальчика на руках, покачивая его ритмичными движениями. Светлые брови изломаны в умилении, лоб собран в горизонтальные морщинки, а губы растянуты в очаровательной улыбке, которая ненавязчиво выделяет контуры его верхних клыков. На Ферстаппене свободная футболка и мягкие спортивные штаны. Леклер подвисает. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Шарль выуживает из кармана домашних шорт телефон и заворожённо делает снимок. Макс поднимает на Леклера глаза. — Чарли? — Прости, — неловко улыбается Шарль. — Не удержался. Если хочешь, могу удалить. — Не смей, — хмурится Ферстаппен. — Скинь мне. Немедленно. — Хорошо-хорошо, — смеётся Леклер, отправляя фотографию в чат. Немного подумав, добавляет снимок в папку «Избранное». Наблюдая за внутренними метаниями Шарля, Макс с тихой надеждой задумывается о том, что лёд, кажется, потихоньку трогается.

***

Благодаря Ферстаппену ремонт в детской заканчивается в рекордные сроки. Но Илай всё равно остаётся в гостиной, потому что тревожным мужчинам, сомневающимся в своих способностях слышать детскую возню из соседней комнаты, проще контролировать ситуацию, ночуя рядом с ним на диване. Так или иначе, детская им неминуемо пригодится, так что Леклер не жалуется. Паскаль действительно часто их навещает, чтобы проведать и внука, и сына. Делится по-настоящему важными советами и хитростями, чем существенно облегчает им жизнь. Что ж, ничего удивительного. В конце концов, эта женщина вырастила троих сыновей. Пребывание Макса на непосредственной территории Шарля женщина никак не комментирует, лишь одаривает их многозначительным взглядом, когда кто-то из них передаёт ребёнка другому, невзначай задерживая ладони на чужой коже, или привычно наклоняется через плечо, заглядывая в чужой телефон. Как будто так и должно быть. Артур также становится частым гостем в их доме, но значительной помощи от него ждать не приходится. Будучи младшим ребёнком в семье, он мало что смыслит в уходе за детьми, но, по крайней мере, Артур является моральной поддержкой для измотанного Шарля, за что Макс ему искренне благодарен. Однажды ночью, довольно легко поддавшись на уговоры совести, Ферстаппен выходит из спальни в гостиную, потому что Илай никак не хочет успокаиваться. Он плачет и плачет, совершенно не затихая. Сегодня очередь Шарля дежурить возле малыша, но Макс спешит на помощь, жертвуя сном, потому что Леклер, очевидно, не справляется в одиночку. Шарль выглядит разбитым и растерянным, пока качает ноющего сына на руках и шепчет ему что-то успокаивающее, на что Илай абсолютно не реагирует. Брови Леклера сведены к переносице, в глазах отчётливо читается паника, и Ферстаппен даже с расстояния нескольких шагов видит, как на виске Шарля пульсирует венка. Макс подходит ближе, и Леклер поднимает на него взгляд. — Прости, — сразу произносит монегаск, виновато поджимая губы. — Чего? — недоумённо спрашивает Макс. — За что ты извиняешься? — Не могу успокоить Илая, — полушёпотом бормочет Шарль, не переставая укачивать малыша. — Не даю тебе спать. — Брось, — отмахивается Ферстаппен. — Это же младенец, нет ничего удивительного в том, что он плачет. И это абсолютно точно не твоя вина. — Я не понимаю, что ему нужно, — обречённо выдыхает Леклер, прикрывая глаза. — Я предлагал ему еду и игрушки, пытался включить ему мультики, спел ему колыбельную, но он всё равно продолжает плакать. Может, у него что-то болит? — Дай мне, — предлагает Макс, протягивая руки. Шарль доверительно передаёт сына Максу, который мягко раскрывает для него объятия. Ферстаппен укладывает Илая животом на свою грудь и принимается мягко поглаживать его по спине большой и, Леклер знает, невероятно тёплой ладонью. Мальчик успокаивается не сразу, но всё-таки успокаивается. Издаёт невнятные младенческие звуки и, причмокнув губами, послушно укладывает голову на плечо Макса, наконец-то затихая. Боясь спугнуть хрупкую тишину, Шарль даже дышит через раз, пока Ферстаппен ювелирно перекладывает заснувшего Илая в кроватку. — Невероятно, — почти беззвучно бормочет Леклер, когда Макс уводит его за собой в спальню, оставляя дверь настежь открытой. — Я даже почти не чувствую себя ущемлённым, что ты справляешься с моим сыном лучше меня. Как тебе это удаётся? — Не злись, — с открытой теплотой во взгляде улыбается Ферстаппен, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Я не… — Я уже говорил, что хочу разделить с тобой эту ношу. Я готов сделать всё, чтобы облегчить твою жизнь. Так что перестань выглядеть таким побитым, пожалуйста. — Но сегодня даже не твоя очередь, — сокрушённо роняет Шарль, напоминая провинившегося щенка. — Ты должен был спать, а не возиться тут с нами. — Чарли, — настойчиво зовёт Макс, вынуждая Леклера посмотреть ему в глаза. — Мы же партнёры. Невозможно разделить родительство идеально поровну. Мы должны действовать сообща, чтобы всё складывалось хорошо, понимаешь? — Мы… партнёры? — переспрашивает Шарль с неловкой запинкой. — Конечно, — непринуждённо кивает Ферстаппен, словно это, блять, само собой разумеется. — Пошли спать, а? Три часа ночи. — Ладно, — Леклер выдыхает и сдаётся, собираясь вернуться в гостиную. — Погоди, — Макс ловит его руку уверенным движением, вынуждая остановиться, и кивает в сторону кровати. — Ложись тут. — А ты? — непонимающе хмурится Шарль. — Ну… я тоже, — жмёт плечами Ферстаппен. — Поспим вместе. Здесь удобнее, чем на диване. — Но Илай… — Уснул. Мы оставим дверь открытой и услышим, если он проснётся. Леклер мнётся. С одной стороны, ему тревожно — Илай ещё совсем маленький, и Шарль хочет находиться рядом каждую секунду, контролируя его состояние. С другой — рано или поздно от Илая придётся отлепиться, позволив ему переехать в отдельную комнату и научившись как-нибудь с этим мириться. И Макс, кажется, мыслит более рационально, потому что принял данный факт раньше Леклера. — Чарли, давай, — мягко настаивает Ферстаппен. — С Бэмби ничего не случится, если мы поспим в соседней комнате. А завтра я куплю радионяню, чтобы твой тревожный мозг немного успокоился, идёт? — Хорошо, — сдаётся Шарль, выдыхая. Макс с привычной заботой укладывает Леклера в разворошённую кровать и опускается рядом, деля с Шарлем одно одеяло на двоих, но не соприкасаясь с ним ни единой конечностью. Монегаск чувствует тепло, исходящее от сильного тела поблизости, и это странным образом расслабляет. Погружаясь в умиротворённую дрёму, Леклер борется с желанием прислониться лбом к широкой спине Ферстаппена, маячащей у него перед глазами.