Дух полей

      Вьётся хвост и выгибается дугой. В ноздри бьёт запах застоявшейся травы и прелых листьев. Вокруг просыпаются лисицы, топчут лапами сухое золото, шуршат, урчат, тянутся, зевая во весь лисий рот. Когда они встают, на миг становится зябко без их тепла. Но лишь на миг. Он загорается. Волосы на солнце переливаются огнём, вздымаются и парят над плечами.       Он гаснет, волосы падают на спину тяжёлыми кудрями. В животе пусто, под ложечкой сосёт, да и лисицы голодно осматривают поле, вслушиваются в шорохи — вдруг где мышь?       Значит, пора на охоту. Он выходит из-под дуба, лисицы за ним. Бежит. Они сопровождают. Он прыгает на четвереньки и обращается в одну из них, но огненную: пламя вдоль шерсти, белые концы, искорки летят от кончика хвоста.       Поле остаётся целым. Он мчится, гонится, спешит. Трава при этом не сгорает, а только проминается. Угольный нос ныряет между колосков, прокладывает путь на запах. Лисицы, семь рыжих спин, за ним. Раскапывают норы, расхищают гнёзда, разрывают чью-то жизнь, чтобы продлить свою.       А он голоден. Он оставляет их в поле, а сам бежит быстрее. Лапами по земле, топ-топ, топ-топ, поднимая грязь. Выбравшись из поля, он оббегает второе, третье, переходит лесополосу. Смотрит, слушает голоса — там село, люди, — их беспокоить не хочется, но под ложечкой уже жжётся, жажда растёт. Он облизывает сухой нос, терпит то, как сводит скулы, и вдоль реки плетётся, опустив к земле голову.       Тут сыро, камыши, жабы. Аист провожает его взглядом и даже кланяется в ответ. Никто не прячется и не бежит, потому что знают — не они интересуют лиса.       На том берегу реки деревянный помост, а на нём юноша. Темноволосый, одинокий. Красное солнце играет с серьгой в его ухе и окрашивает в багрянец один глаз, второй скрыт под повязкой.       Почему он здесь? Почему поёт так тихо, словно боится спугнуть тишину?       Одна нога касается воды, вторая — согнута в колене. Он упирается плечом в торчащую из-под воды балку и раскрывает губы, едва-едва выдавая звук. Лис смотрит, как несправедливо жадно и беззастенчиво ветер треплет волосы юноши, надувает его рубашку, касается, гладит, чувствует. Под лапами свербит.       Он превращается обратно в человека, садится напротив в траве и смотрит, вздёрнув хвост.       Когда юноша замечает его, то перестаёт петь, кривит губы в усмешке, склоняя голову. Не боится?       — Кто ты? — лис задирает нос.       — Я Кэйа, — голос юноши шуршит в ушах, как колосок. Ласковый.       — Что ты здесь делаешь, Кэйа?       Кэйа медлит. Красное солнце садится на край леса. Река журчит меж ними. Интерес растёт, лис боится пропустить хоть слово.       — Я жду.       — Кого ты ждёшь? — лис подаётся вперёд.       Красное солнце сливается с кронами. Темнеет. У юноши меж бровей залегают складки, он сдерживает усмешку, качает головой.       Лис чувствует жар в плечах. Ему так голодно, так хочется насытиться, как земля насыщается теплом, как звери мясом, как огонь — воздухом. Он протягивает руку, но с последним солнечным лучом всё исчезает.       Он просыпается под дубом, выгибает хвост дугой, зевает. Сбрасывает опавшие листья и крепко задремавших лисиц. Они чешутся, урчат. Вьются, лижутся. Смотрят в поле, навострив уши, и он понимает — пора. Срывается в бег, обращается в лиса. Лисицы рассыпаются кто куда, каждая в свою сторону. Он тоже голоден. Он очень-очень голоден и рыщет в поисках. Мимо полей, средь ветровых мельниц — пока люди не увидели. Он никого не находит в округе, а потому бежит дальше, что есть сил.       Бежит вслепую. Бежит. Горит. Сбрасывает искры. Он не знает, где искать, но очень хочет найти. В полдень. В обед. К вечеру. Он прибегает к деревне, река журчит, в желудке пусто.       На помосте сидит чернявый парень, он тихонько поёт, и лис при его виде замирает. Он чует запах, слышит голос — обволакивающий и сладостный, как мёд. Лис обращается в человека, садится рядом. Внутри жжётся ревность к ветру: как смеет он вот так его касаться?       — Кто ты? — зовёт.       Юноша усмехается, в уголках его губ чувствуется горечь, которую до оскомы хочется слизать.       — Я Кэйа.       Лис чуть ли не урчит, пока красное солнце крадётся в фиалковом глазу.       — Что ты здесь делаешь?       — Я жду…       Кого? Кого он ждёт? Солнце опускается всё ниже, а лицо Кэйи мрачнеет вместе с небом. На миг кажется, что его грудь содрогается от особо тяжёлого вздоха.       — Кого?.. — поджимает уши лис.       Кэйа открывает рот, но солнце уже село.       Лис просыпается в листве, смотрит в небо сквозь полуголые ветви дуба. Его облепили лисицы, теплокровные, они спят, пока он не пошевелится.       Сбросив их, он даёт сигнал к охоте. День начался, пора. Есть целый день, чтобы найти того, кто утолит голод. Времени должно хватить. Он обязательно найдёт. Он бежит, отвлекается на осу, бежит, провожая тени летящих гусей, бежит, спугивая зазевавшегося охотника. Он сегодня много отвлекается, но время есть. Зубы чешутся, желудок сводит, но он найдёт.       Голод особо пробуждается в обед, усиливается к ужину, когда из домов села валит дым, а округу заполняет мясной запах. Завистливо. Но он не сдаётся, ищет. Лапами приходит к ручью и слышит песнь. Она поётся очень тихо, очень грустно, что аж сердце щемит; голос прерывается, дрожит, губы вдыхают воздух и продолжают петь. Юноша на помосте сидит, обняв себя за плечи, щёки в свете красного солнца горят от слёз.       Лис крадётся по ту сторону реки, обращается в человека и садится напротив.       — Кто ты? — он укладывает хвост на бедро.       Юноша даже не смотрит. Он прижимает ладонь к лицу, будто держит себя, и выдыхает:       — Кэйа. Меня зовут Кэйа.       Лис сглатывает. Кэйа. Я хочу тебя обнять. Я хочу тебя утешить. Ты тот, кого я ищу?       — Кэйа, что ты тут делаешь?       Красное солнце лижет деревья.       — Я жду! Я жду тебя! — кричит юноша. Он отрывается от балки и встаёт.       Высокий, изящный, как тростник, он полон жизни и тепла, он жилистый, его плечи широки, он восхищает, что аж дух захватывает. Но лис не понимает.       — Почему?       Почему такой красивый юноша ждёт его?       — Потому что ты умер! — крик режет воздух; слёзы снова текут по его лицу. Они текут из-под повязки, проступая тёмными пятнами на ткани, и струятся по щеке со здорового глаза. — И стал духом этих полей… Ты бросил меня. Ты бросил…       Кэйа вытирается, но только размазывает влагу. А потом он прыгает в красную от солнца воду. Летят брызги, одежда становится мокрой.       — Я так не могу больше, — хрипит Кэйа. — Забери меня. Дилюк, забери меня.       Лис стоит на берегу, пока Кэйа тянет к нему руку. Кэйа зовёт его. Зовёт людским именем.       Дилюк.       Его звали Дилюк. Когда-то. Когда-то очень давно.       Он вспоминает, что уже видел это. Слышал этот голос, эту песнь. И не раз, не два, а больше десяти, а то и больше ста раз подряд. Он каждый день искал его и находил. Садился у реки и задавал вопросы.       Но почему это продолжалось так долго?       Солнце сливается с листвой лесов.       Дилюк срывается навстречу, встаёт ногами в воду. Шаг, второй. Кэйа тянет пальцы. Дилюк тянется в ответ. Река мешает, выталкивает будто, под ногами скользко, но он хватается за ладонь.       И всё исчезает.       Дилюк просыпается. Он видит дуб, видит ночь, звёзды в небе, лазурь млечной полосы и фиолетовую нить на горизонте. Вокруг пока нет лисиц, он один. Он помнит.       Но где же…       Рядом раздаётся шорох листьев. Из тьмы к нему выходит кто-то высокий, чья кожа светится в лунном свете серебром, а волосы украшены вороньими перьями. Цепочки на шее гипнотизируют, шепчут, приглашая украдкой полюбоваться остротой ключиц.       — Кто ты? — спрашивает юноша, половина его лица скрыта вороньей маской.       — Я Дилюк, — он встаёт, подходит ближе, — дух полей.       Юноша его рассматривает, вдруг отчего-то розовеет, когда они оказываются совсем близко. Так близко, что можно ощутить дыхание на коже.       Их пальцы сплетаются.       — А кто я?       Их носы соприкасаются.       — А ты Кэйа. Ночной дух и мой возлюбленный.       Дилюк целует первым. Накрывает холодные губы своими, обвивает талию обеими руками, сжимает, притягивает. И больше не чувствует голода.