Овладеть тобой

      Он не испытывал к ним ничего, кроме всепоглощающей и ядовитой ненависти. К их нежным изгибам тела, к мягкой шелковой коже, к пушистым огненным волосам, к красивой улыбке с рядами ровных зубов, к ярким и глубоким глазам, в которых так нагло отражалась самоуверенность и радость жизни. Все это — то, что другие считали красотой, поводом для восхищения и вожделения, в Злобине вызывало лишь стойкое отвращение. Их смех, их звонкие голоса, их легкомысленные взгляды, их уверенность в том, что им позволено жить и дышать рядом с ним… Все это разъедало изнутри, как кислота. Каждый их шаг, каждый вздох, каждый взгляд был для него как плевок в лицо, как напоминание о том, что он никогда не сможет быть нормальным для них. И чем чаще они улыбались, тем сильнее внутри него росла ненависть, липкая, удушливая, заполняющая каждую клетку.       Ничего, кроме ненависти.       «Только когда очередная сука тщетно пыталась ухватиться кончиками пальцев за жизнь, цепляясь за мои руки, пока я затягиваю на ее шее красивую черную ленту — только тогда я испытывал удовлетворение. Настоящее, густое, вязкое удовлетворение, разливающееся по груди, как теплый яд. Оно текло по венам, проникало в голову, делало мысли ясными и простыми. Мир в такие секунды выпрямлялся, становился понятным, управляемым, словно я возвращал себе то равновесие, которое отняли у меня с самого детства. Это было сродни долгожданному отдыху, выдоху после долгого забега, глотку чистого прохладного воздуха после затхлого помещения. И именно в этот миг я ощущал себя настоящим, реальным, не пустой оболочкой, не тенью, а существом, которое держит в руках чужую жизнь и решает ее исход.       Это было приятно.       То же самое удовлетворение рождалось, когда он хвалил меня или улыбался, смотря прямо в глаза, не отводя взгляд. Когда хлопал по коленке, подбадривая сотворить очередную глупость. Когда повышал голос — не из-за неприязни или раздражения, а из беспокойства за меня, из желания защитить. Когда называл своим другом, хотя мы знакомы всего ничего, и он даже представления не имел, какой я человек на самом деле. Его взгляд, его тепло — такие простые, почти бытовые вещи — они для меня были как самые редкие драгоценности. Для кого-то это мелочь, дружеский жест, а для меня — целый мир, подтверждение того, что я не пустой. И все же внутри всегда жгла одна мысль: будешь ли ты смотреть на меня такими же горящими глазами, когда узнаешь, что я такое?       Конечно же нет. Это просто смешно…»       «А человек ли ты вообще, Ваня?» — часто спрашивал его брат темными вечерами. Смешно и глупо было слышать подобное от уебка, которым движут только деньги и жажда наживы. От того, кто всю жизнь маниакально собирал грязные бумажки, на которые не купишь ни единой настоящей эмоции. Бумажки, которыми нельзя измерить восторг, эйфорию, свободу. Они никогда не смогут заменить то чувство, когда ты наконец ощущаешь себя сильнее, чем кто-либо вокруг. Когда ты чувствуешь, что силен настолько, чтобы вершить чужие ничтожные судьбы. Его слова звучали для него как издевка: пустой, довольный собой тип пытается судить его, как будто он лучше, чище, достойнее.       «Но он никогда меня не понимал. И никогда не поймет.»       Когда он приблизился к первой жертве, все казалось увеличенным: звук собственных ботинок, легкое сияние фонарей, запах влажного камня под ногами и холодный воздух, будто натянутый, как струна. Он видел ее лицо в полумраке — глаза, которые не успели понять, что происходит, смешение удивления и неверия, но без ярости, только попытка связать происходящее с реальностью. Ее пальцы инстинктивно цеплялись за него, как за спасательный круг. Как жаль, что круг оказался с камнями внутри. Он помнил эти тщетные попытки ухватиться за жизнь — и именно в этой безумной схватке он наконец-то почувствовал облегчение. Не героическое, не яростное, а простое и зверское: ощущение, что баланс вернулся, что его жизнь снова принадлежит ему.       Он не видел в этом спектакле крови торжества. Он видел тишину, которая наступила после последнего вздоха — ту странную, гулкую пустоту, когда мир, казалось, перестал жужжать и стал ровной гладью. Ваня снова чувствовал себя целостным. Все тело покрылось мурашками от удовольствия и возбуждения, что не могло пройти так просто. Поэтому он принял единственное верное решение и поехал к проститутке. Ебать жену брата он не собирался даже под дулом пистолета — она и так жалкая пародия на женщину, прикасаться к ней было бы сродни безумию.       Быстрые ритмичные толчки в маленькое хрупкое тело Любы вернули мысли на свои места и остудили голову. Задерживаться в ее клоповнике он больше не хотел, кидая купюры на стол и смотря на девушку так, как она хотела: с обожанием. Но на самом деле Ваня не понимал, как можно обожать грязный кусок мяса. Удовлетворение пришло, но оно было странным. Вместо эйфории — пустой вдох кислорода и мысль о том, что теперь путь назад для него, скорее всего, закрыт. Внутри бушевала смесь облегчения и пустоты: облегчение от того, что он доказал себе способность довести дело до конца, и пустота оттого, что доказательство ничего не вернуло. Она уже не писала, не звонила, не оставляла записки…       Будто он снова проиграл.       С малых лет Антон был любимчиком у матери. У них с самого начала было разделение: он — тот, кого можно показать гостям, гордость семьи, любимый «Тошенька», а Ваня — тень, про которую старались не вспоминать без нужды. Вроде бы одинаковые дети, рожденные от одной женщины и одного мужчины, так еще и с разницей в пару минут. Две капли грязной воды. Но как можно любить одного сильнее? Как можно гладить по головке за какую-то блядскую каракулю на странице школьного дневника одного, и при этом у другого даже не поинтересоваться, как дела? Как можно так откровенно делить детей на достойного и ненужного? Это жгло изнутри, лишало сна, превращало сердце в уголь, в котором копилось слишком много боли и злости.       Но хуже всего было потом. Когда к двадцати годам он встретил ее. Рыжая девчонка, огонь в волосах, мягкие руки и голос, которым можно было укрыться от всего мира. Он любил ее так, как никогда никого не любил. Каждую ночь он засыпал с ней рядом и чувствовал, что хочет прожить с этим человеком всю жизнь. Осталось только преодолеть небольшие трудности в виде срочной службы, а дальше он приедет, они поженятся, нарожают прекрасных малышей и проживут долгую счастливую жизнь.       «Ебаная кривая сказка.»       Она писала ему письма, пока он был в армии, такие короткие и теплые, — «я тебя жду», «я тебя люблю», «ты мой единственный». Ваня держал эти бумажки в руках и верил каждому слову, вдыхая ее запах, который каким-то странным образом оставался на каждом письме. Вспоминал ее самые красивые глаза, улыбку, волосы и грезил о возвращении в любимые объятия. Верил, как идиот, как мальчишка, который наконец-то получил то, чего его всегда лишали: заботу и выбор без оговорок. Наконец-то его выбрали и любят без всяких «но» и доказательств собственной важности…       Но спустя время он вернулся — а ее уже не было. Вместо нее остались только насмешки чужих людей и шепот, что она давно изменила, что почти с самого начала службы легла под какого-то местного уебка, что она давно выбрала другого. Она уехала, будто вырвав у него кусок из жизни, будто обнулила его и все что между ними было. Полностью обесценила его, выкинула за ненадобностью. С тех пор всякий раз, когда он видел рыжие волосы, у Вани внутри вспыхивал тот самый огонь — не ее нежность, а самое больное предательство в его жизни. Второй самый родной человек, после матери, предал его. Он мстил каждой рыжей суке, каждой из них, потому что не мог отомстить именно ей. Он душил их за то, что когда-то задушили его, лишив кислорода и тяги к жизни, оставили с пустыми руками и сердцем. И это была его правда.       Брат не понимал, как Ваня может лишить кого-то жизни. Он говорил об этом с отвращением, с тем лицемерием, что свойственно «правильным» людям, уверенным, что мораль — их естественное преимущество.       Ваня, в свою очередь, так же не мог понять, как можно убить ребенка. Для него взрослые, испорченные, беспринципные люди — совсем другое. Они всегда способны на подлость, на предательство, на грязные поступки. Но дети… Нет, дети не сделали никому ничего плохого. Их нельзя трогать. Нельзя ломать их мир, причинять им боль, отделять от матери, пугать и воздействовать на их психику. Для Вани это было абсолютным правилом, границей, которую он никогда не переходил. Никогда нельзя трогать детей. Накачивать наркотой, бить, угрожать. Лишать жизни. Это принцип, это линия, за которой начинается непоправимое зло.       «В этом я был чище него, как ни крути. В этом была моя правда, и мне не нужно было ничье одобрение.»       И он мог бы остановить его. Мог бы, до того как все зашло слишком далеко, до того, как уже не было возврата. Когда в тот вечер на его руках умер младенец, он впервые столкнулся с настоящим ужасом — с холодной, безжалостной реальностью жестокости. Малютка, беззащитное крошечное тело, накачанное наркотиком, не выдержало этой конской дозы. И Ваня ощущал каждый вздох, каждое судорожное движение, которые все слабели, пока дыхание не остановилось совсем. Он надеялся, что она просто уснула в тепле машины.       Но нет.       Он никогда в жизни не испытывал такого дичайшего ужаса и парализующего страха, как в тот момент. Когда маленькое тело обмякло, кожа побледнела, синея от отсутствия воздуха, а сердце Вани разрывалось от бессилия.       А брат… Брат только развел руками, как будто это была привычная, мелкая неприятность, и сказал, что не виноват в том, что родители не успели принести деньги. Слова звучали пусто и холодно, но именно эта пустота резала сильнее. И Ваня почувствовал, что больше никогда не сможет смотреть на него так, как раньше.       «Так кто же, все-таки, из нас человек, а?»       И тогда все пошло не по плану. Когда Женя спас его от необдуманного поступка на эмоциях. Поступка, который мог бы разрушить его жизнь и планы, выстрели он тогда в медика. Спас, сузив все внимание на себе, заставляя вернуться в реальность и не поддаться панической атаке, которая, казалось бы, разорвет сейчас его сердце на мелкие куски, забрызгивая кровью это красивое, обеспокоенное лицо перед ним. И с той минуты Ваня не мог больше без него. Не мог без его мягких рук, которые так сильно дрожали, когда Боков держал его лицо. Тех обеспокоенных черных глаз, которые заглядывали глубоко внутрь и протягивали руку помощи, вытаскивая из паники и лап сумасшествия, ничего не требуя взамен.       С самого начала Ваня чувствовал к Жене то, о чем не принято было говорить вслух. Это было не обычное братское тепло, не привычная детская привязанность и даже не благодарность за редкие взгляды и слова. Внутри него жило другое чувство — глухое, тягучее, запретное. Оно было сродни жадности: желание схватить, удержать, прижать к себе так крепко, чтобы никто больше не смел прикоснуться. Он понимал, что это неправильно, что так нельзя. В их время подобное считалось грязным, позорным «пидорством». Но чем сильнее он пытался убедить себя в обратном, что ничего на самом деле он не чувствует, что это обычное помутнение, тем отчетливее осознавал: его тянет к Жене. Тянет так, как тянет к запретному огню — сжигающему, опасному, но единственно настоящему.       Он хотел, чтобы Боков принадлежал только ему, чтобы его улыбки и взгляды не доставались никому другому, чтобы каждый его шаг, каждый вздох, каждый жест был обращен лишь к нему. Это чувство не отпускало ни днем, ни ночью, вгрызалось в него изнутри, выжигало и оставляло после себя пустоту, которую можно было заполнить только одним — обладанием им полностью.       И в этом было нечто большее, чем ревность к другим. Сексуальное влечение, которое раньше рождалось в Ване лишь в миг убийства — когда кровь разливалась по коже, когда дыхание жертвы останавливалось, а мир на секунду оказывался только его, — теперь вспыхивало при мысли о Жене. Все то, что раньше он находил в боли, страхе и смерти, теперь он находил в его образе. И это пугало его не меньше, чем завораживало.       Ваня помнил, как после знакомства с Боковым направлял брата на разведку. Узнать, как себя вести с таким «выдающимся следователем, который поймал Фишера». Как с ним разговаривать, как вести дела, как в принципе действовать в той или иной ситуации. Брат возвращался с горящими глазами и рассказывал: как они сходили вместе выпить, как весь вечер говорили по душам, как он смеялся над его шутками. И каждый раз у него внутри что-то начинало бушевать. Будто кто-то сдирал кожу с груди, оставляя голый, пульсирующий нерв. Будто ему с хрустом ломали ребра изнутри, чтобы он снова не смог дышать спокойно.       «Ты, сука, даже здесь пытаешься обойти. Верную жену получил, признание родителей получил, теперь хочешь и его забрать? Окончательно перекрыть мне кислород?»       Он повторял это про себя снова и снова, пока в голове не начинало звенеть, пока эти слова не превращались в ржавые гвозди, забиваемые прямо в череп. И он понимал, что не может так просто ему отдать его. Ваня рисковал каждый раз, когда появлялся в поле зрения, потому что было слишком сложно сдержать настоящие эмоции рядом с Женей. Хотелось смеяться и кричать одновременно, хотелось сказать правду, разорвать тишину, но он глотал ее, зажимал зубами, ломал себя, лишь бы не выдать все, что творится внутри. Поэтому он оставлял брату черновую работу и подчищение следов, лишь бы потом не слышать, как Женя счастливо улыбался рядом с ним и внимал каждому слову. Ваня отдавал все грязное и тяжелое, а себе оставлял лишь ожидание — ожидание того мига, когда он повернется именно к нему.       «Я хотел, чтобы он принял именно меня. Не мою глупую и алчную копию, не серую тень, не чужое отражение. Хотел, чтобы он увидел меня настоящего, со всей этой тьмой, со всеми трещинами, со всей жадной болью внутри. Хоть кто-то, сука, должен принять именно меня. Хоть кто-то обязан выдержать этот взгляд в мою дыру внутри и не отвернуться. Он должен принять меня.»       Но как назло, каждый раз, когда перед Женей появлялся именно Ваня, тот вел себя иначе. Его глаза становились другими — в них не было того живого огня, что появлялся, когда рядом был брат. С Ваней он был строже, холоднее, будто отмерял каждое слово. Он называл его глупцом, зеленым, упрекал в необдуманных поступках, в том, что он слишком резко, слишком нагло идет напролом. Бокову казалось, что он все время совершает ошибки, что ему не хватает рассудительности, выдержки, ума. Он критиковал его действия, часто даже не стараясь смягчить слова. Его голос резал, оставлял глубокие следы, а Злобин каждый раз пытался скрыть, что его это на самом деле задевает.       Та пощечина… Когда Ваня выстрелил, этот удар до сих пор отдавался у него в мозгу. Он не мог поверить, что для Жени он может быть настолько неприятен, настолько чужд. Боль была не физической — хотя скулу еще жгло — а внутренней, горькой, унизительной. Казалось, вся его значимость перед Женей рухнула в один миг. Он с трудом осознавал, что не просто промахнулся в чем-то, а стал объектом откровенного отторжения.       Сдался ли тогда ему этот Живой? Конечно, нет. Никогда. Он оставался ебаной пешкой, инструментом, на которого можно было свалить подозрения, но никак не жертвой. Ваня понимал, что убивать его было бы не просто жестоко — это было бы стратегически безрассудно. Живой мог еще пригодиться, сыграть свою роль в будущем, а убив его, они потеряли бы нечто ценное.       Злобин сам тогда ощутил внезапный холодок страха. Не за себя — он был слишком хладнокровен, чтобы дрожать за собственную безопасность. Когда Ваня заметил, как Живой стремится к оружию, готовясь выстрелить, в нем сработал один единственный инстинкт: защитить Женю. Любым способом, любой ценой. Ваня не думал о последствиях, о морали, о правилах — лишь о том, чтобы никто не причинил Жене вред. Каждый нерв, каждая клетка его тела кричала о защите, о том, что Бокову нельзя позволить пострадать. Этот момент стал полной концентрацией — остался только он и его цель, абсолютная, неоспоримая: нельзя трогать то, что должно принадлежать ему.       С каждым днем их негатив в общении усугублялся. Злобин видел, как меняется его отношение — будто он становился для него источником хлопот, неудобств, раздражения. Он больше не хлопал по коленке, не подбадривал, не смотрел так тепло, как раньше. С братом — да, с ним у него хватало терпения и сил, чтобы слушать, чтобы смеяться вместе, чтобы разделять любое слово. Но с Ваней все иначе. С ним он будто выстраивал стену, ставил барьеры, делал шаг назад, каждый раз, когда тот пытался приблизиться.       Злобин чувствовал это все нутром. Чувствовал, что все повторяется снова: опять его не выбирают. Опять не он. Опять именно брата все хвалят, именно брата все чествуют, именно брат вызывает у него улыбку, легкий смех, доверие. А он остается лишним, ненужным, тем, на кого смотрят снисходительно и строго, а потом отворачиваются. Это было невыносимо.       Он пытался доказать, что он достоин. Пытался в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом поступке. Но чем сильнее он рвался к нему, тем отчетливее понимал: все бесполезно. Он снова никто. Не нужен. Даже ему. Даже человеку, который нужен ему больше, чем кто-либо в этом мире. И это жгло его сильнее любого удара. Потому что именно Боков был тем, ради кого он готов был ломать себя, рисковать, подставляться. А в итоге он видел только холод в его глазах, слышал только осуждение в его голосе.       И тогда во нем росла злость. Не простая злость, а глухая, безысходная ярость, смешанная с отчаянием. Он чувствовал, как будто его выталкивают из собственного же мира, не дают шанса доказать, что он достоин быть рядом. Да просто хотя бы быть. И именно эта ярость толкала его на то, чтобы делать больше, чтобы идти дальше, чтобы рвать зубами всех, кто мешает. Потому что если он не видел его — значит, он заставит его увидеть. Хоть из крови, хоть из боли, но он будет смотреть на него.

***

      Это случилось не в ярости одного удара, а в накоплении тысяч мелких трещин, которые наконец сошлись в одну точку. Ваня всегда знал, что его брат стоит между ним и миром. Между ним и признанием. Между ним и Женей. С самого детства брат был тем, кого замечали, кому верили, кого принимали. А он сам оставался тенью, эхом, дубликатом. Оставался никем.       И когда настал тот момент, когда он почувствовал косые взгляды и слишком вкрадчивые вопросы, которые кричали о том, что его подозревают — рука дрогнула не от сомнения, а от того, что внутри слишком многое слилось воедино. Лезвие скользнуло по шее брата, и кровь вышла наружу так легко, будто она только и ждала этой секунды.       Тишина после этого удара была оглушительной: никаких слов, никаких оправданий — только тяжелое дыхание и хрип. И именно в этой секунде, когда его близнец захлебывался собственным криком, Ваня впервые почувствовал, что занял его место. Что сделал то, о чем мечтал всю жизнь. Он не просто нанес удар — он стер грань между собой и тем, кого всегда ставили выше.       Он знал, что план сработает: никто даже не подозревал, что у него есть брат. Никто не видел их вместе. Никто не мог подумать, что перед ними — двое, а не один. И теперь брат будет выдан за него. А тот и рад был согласиться, потому что был ведомым идиотом. Мир поверит, что убийца где-то вне их поля зрения. А Ваня останется в тени — чистым, невиновным, свободным.       Но все было не только ради защиты, но еще и ради мести. Эта рука, сжатая на лезвии, двигалась не только из расчета, но и из ярости, которая копилась годами. Из-за каждого взгляда матери, направленного только на брата. Из-за каждой похвалы, что звучала не ему. Из-за каждого раза, когда Женя улыбался не ему. В тот миг Ваня просто не выдержал. Его накрыло, сжало, прорвало, и гнев вырвался наружу, разрезав горло тому, кто всю жизнь был впереди.       Ваня понимал, что сходит с ума. Он ощущал это в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом шорохе вокруг. Мысли не просто переплетались — они ломали друг друга, вырывались, закручивались вихрем, будто сам мозг пытался выбросить его наружу. Исчезнуть? Стать пустым местом, которое никто не замечает, которое растворяется в мире? Нет. Он не мог. Он не мог больше быть тенью, невидимкой, никем.       Брат был жив. И это делало все сложнее. Он ненавидел его — за внимание, которое ему отдавали все, за любовь матери, за признание, которое получал лишь он. Но ненависть шла рядом с чем-то неразрывным: кровью, родством, маленькой, темной ниточкой любви, которую невозможно отрубить. И чем ближе он подходил к цели, тем сильнее чувствовал, как в груди загорается все: гнев, страсть, жадность к мести.       Женя. Даже он… Тот, кто был важнее всего, кто мог дать тепло, признание и выбор, и который отвернулся. Тот, кто смотрел иначе, обращался иначе, выбирал других. Ваня чувствовал, что это несправедливо. Как будто мир сошел с ума, а он должен восстановить порядок своими руками. Эта обида, этот гнев слились в одну цель: если Женя не увидел его, если никто не увидел его — он заставит их увидеть.       В палате брат был в сознании. Его глаза широко раскрыты, дыхание неровное, кожа бледная, руки тянутся к Ване, пытаются понять, что происходит. Брат говорит, умоляет, шепчет: «Ваня… Что ты… Зачем?» Но Ваня уже не слышит слов, он слышит лишь собственное бешено бьющееся сердце. Он видит перед собой одновременно и врага, и родную кровь, и жертву, и инструмент. И все эти роли сплелись в одну: теперь это игра, где на кону — его место в этом мире.       Он меняет с братом одежду, аккуратно перекладывает бинты. Каждое движение точное, уверенное, почти хирургическое. Он касается кожи брата так, будто одновременно боится причинить боль и знает, что без этого не выжить. Тот сопротивляется, пытается отвести руки, шепчет протесты, но Ваня смотрит ему прямо в глаза: холодно, решительно, без малейшего сомнения. В груди бушует смесь любви и ненависти: Антон любит его, и именно поэтому Ваня может причинять ему боль. Любовь не смягчает — она превращается в инструмент.       — Слушай меня, — шепчет Ваня. — Делай, как я говорю. И не отсвечивай, понял? К Дине иди, она новые бинты наложит. Скажи, что в больнице опасно было.       Брат кивает, понимая без слов: выхода нет. Он доверяет кровной связи, но боится, и Ваня чувствует это — еще один стук в сердце, еще один прилив напряжения. Все вокруг кажется застывшим: коридор, свет, запах йода и других препаратов, тишина.       Ваня надевает на себя повязки, принимает положение раненого. Каждое движение выверено: когда Женя придет, он должен увидеть именно Ваню — раненого, уязвимого, но реального. И тогда Женя выберет его. Пусть даже в этом обмане, пусть даже в этом сумасшествии. А брат останется в тени, жертвой обстоятельств, средством, а не целью.       В груди Вани бурлит все: безумие, злость, тоска, гордость. Он ощущает, как реальность изгибается под ним, как каждая секунда приближает момент, когда Женя перестанет сомневаться. Каждый звук, каждый шорох, каждый взгляд брата — все это подпитывает напряжение. Ваня знает: назад пути нет. Он сделал это ради себя, ради мести, ради Жени и ради собственной души, которая требует, чтобы ее заметили.       Он сидит на кровати, ровно дышит, взгляд твердый, руки спокойно лежат на повязках. Все готово. И в этот момент, стоя на грани сумасшествия и холодного расчета, он понимает: когда дверь откроется, выбор будет сделан. И Женя выберет именно его.

***

      Дверь открылась тихо, но для Вани этот звук прозвучал, как выстрел. Он стоял у окна, всматриваясь в пасмурное осеннее утро, спина ровная, руки аккуратно лежали поверх повязок, будто это не руки вовсе, а чужие предметы, положенные для вида. Ваня заставлял себя дышать ровно, хотя сердце колотилось так, что грудь едва не взрывалась.       И вот он.       Женя.       Теплый свет коридора на миг очертил его силуэт, прежде чем дверь захлопнулась. Шаги тяжелые, быстрые, но сдержанные, как будто он боялся показать, что спешил.       — Слава богу хоть живой, Вань…       Голос Бокова пронзил Ваню, как нож. Эти слова, простые, будничные, вдруг наполнили палату таким теплом, что Ване стало больно дышать. И сразу же из колеи выбили руки. Горячие, настоящие. Ладонь легла на его предплечье, крепко, по-мужски, но этот жест для него был гораздо большим, чем просто проверка пульса или состояния. Это был жест, от которого Ваня едва не сорвался — так хотелось прижаться, так хотелось почувствовать еще раз, что его касаются не из жалости, а по-настоящему, потому что хотят этого.       «Успокойся, блять. Держи контроль. Играй свою роль. Иначе конец.»       — А как ты так подставился-то? Ты же вроде опытный следак… Ты его видел?       Ваня слабо кивает. Горло будто сжимается изнутри, в голове — картинка: кровь, рваная рана, дыхание рвется, как будто и правда перерезано. И настолько ярко, что даже кожу на шее начинает покалывать. Он вживается в роль до конца, иначе все разрушится прямо сейчас.       — Вообще говорить не можешь, да?       И вот он. Наконец-то. Этот взгляд, которого Злобин так долго ждал.       Он все знает.       Женя смотрит прямо в него, пристально, без жалости. В этом взгляде Ваня видит то, чего так ждал: ненависть, холодное знание, уверенность. Боков больше не сомневается. Он знает, что Ваня — убийца. И эта уверенность бьет сильнее любого удара. Ваня чувствует, как что-то внутри ломается.       Он ощутил, как уходит последняя надежда. Надежда, что Женя когда-нибудь выберет его, что поймет, что простит. Не было больше никакой дороги назад. Горькая пустота расползалась в груди, давила на грудную клетку, сжимала горло. Он хотел сказать что-то, что могло бы хоть чуть-чуть изменить этот пронизывающий взгляд Бокова, но что он мог? Внутри была только тупая, холодная боль. Все, что держало Ваню, соскользнуло. Он дрожал, и это было не от страха, а от того, что он осознавал конец. Он был один, совсем один, и это ощущение было почти физической пыткой.       В голове рвались мысли, будто молотками. Каждое «если бы» уходило в пустоту. Каждая надежда превращалась в пепел. Ваня понял: он потерял все. Больше ничего не имеет значение.       — Слушай… Я там… Конечно понимаю, что ты еле живой, но нам все-таки бы надо… Съездить фоторобот сделать. А ты просто кивать будешь, хорошо?       Ловушка. Боков думает, что загнал его, что отрезал пути к отступлению. И Ваня, играющий роль жертвы, понимает: выхода нет. Теперь нельзя отступить даже на шаг.       — Ты меня прости, старик, я… Че-то…       Ложь.       Рука на плече снова сжимается — сильно, почти болезненно, словно он хочет вдавить пальцы в кожу, оставить след. И от этого Ване хочется то ли закричать, то ли засмеяться: вот он, настоящий Женя. Сильный, злой, прямой. Такой, каким он ему нужен.       — В последнее время так обозлился на тебя. Хуйню какую-то стал думать. Не прав был, сознаюсь. Сейчас можешь со мной поехать?       Слова звучат как помилование, но Ваня слышит в них приговор. И все равно кивает. Он ведь ради этого и шел — чтобы Женя сам забрал его, увел, сделал частью своей дороги, пусть даже в допросную.       Они выходят в коридор. Свет режет глаза, пахнет хлоркой и железом. Ваня идет рядом, держит равновесие — каждый его шаг кричит о том, что он понимает, что эта дорога в один конец, тело слабое, но он держит спину ровно. Женя рядом, крепкий, настоящий. От этого близкого присутствия у Вани перехватывает дыхание: всего шаг — и можно коснуться плеча, всего поворот руки — и он почувствует эту силу снова. Но сегодня он заставит его показать слабость.       Машина ждет во дворе. Металл холодный, сиденья пахнут пылью и кожей. Ваня садится, чувствует, как пространство сжимается, будто они вдвоем в клетке. Женя ведет уверенно, не смотрит на него. Но это молчание для Вани громче любого признания. Дорога в допросную превращается в вечность. Каждый поворот руля, каждый жест Жени наполнен силой, и Ваня ловит себя на том, что хочет протянуть руку, коснуться, удержать. Так близко — и так невозможно. Отчаяние вплетается в кровь, в дыхание.       «Ты никогда добровольно не дашь мне того, что я хочу… Но я все равно возьму. Пусть даже таким образом. Пусть даже в ненависти.»       И машина въезжает во двор Управления. Решетки, охрана, холодный бетон. Клетка смыкается окончательно.       Но Ваня улыбается.

***

      Они зашли в допросную. Тусклая лампа под потолком горела холодным светом, воздух стоял тяжелый, пахло железом и старой мебелью. На столе уже был проектор и подготовленные слайды с чертами лица: глаза, носы, подбородки, волосы, — словно коллекция чужих жизней, от которых осталось лишь бумажное эхо. Женя усаживает Ваню на диван, сам садясь в кресло сбоку, немного подвинувшись ближе — так, чтобы видеть каждое движение, каждое малейшее выражение его лица.       Он начинает показывать картинки, перебирает одну за другой:       — Такие волосы?       Ваня качает головой.       — А вот брови?       Медленный кивок.       — А нос?       Ваня снова качает. И так снова и снова, с монотонной точностью. Он кивает кое-где, но внутри у него одна цель: собрать из этих фрагментов не лицо убийцы, а пустую, левую тень. Лицо-призрак, которое заведет всех в тупик. Хотя это и было бессмысленно, потому что все решится именно здесь. В этой комнате.       Женя, конечно, видит эту отстраненность. Но не отрывается. Он все время смотрит прямо в глаза. Его взгляд черных глаз резкий, жесткий, как будто он ищет в зрачках ответ, ищет там улики, которых нет на бумаге. И этот взгляд прожигает Ваню до костей.       «Ты смотришь… Но ты ищешь не то. Ты ищешь правду, а я дам тебе только то, что хочу сам.»       И пока Женя перебирает новые варианты, Ваня едва заметно начинает двигать пальцами. Осторожно, медленно. Он словно просто поправляет бинты на запястьях, но на самом деле развязывает их. Каждый оборот — это нитка, которую он вытягивает из ткани. Каждое движение — словно дыхание зверя в темноте: тихое, незаметное.       Он собирает бинты, скручивает их, превращая в тонкий жгут. Его пальцы ловкие, хитрые, привыкшие к обману. Он делает это так, что со стороны кажется — будто просто шевелит рукой от боли, поправляет рукав, просто дергается от усталости. На самом деле каждый миллиметр движения — расчет, холодная точность.       Женя уже устал перебирать кадры с лицами. Его голос чуть хрипловатый, движения резкие, раздраженные. Но глаза — все те же, холодные и сосредоточенные, смотрящие прямо в зрачки Вани, как будто только там, в глубине, можно найти правду.       «Ну же, отвернись, Жень. Хоть на секунду. Дай мне щель, дай мне фору — и я докажу тебе все.»       — А вот этот вариант? — Женя снова нажимает на пульт, вставая со стула и повернувшись, меняя кадр, кидает взгляд на экран, отрывается от Вани лишь на мгновение.       Этого мгновения хватает.       Ваня резко подрывается с дивана, мышцы будто рвутся изнутри, но тело подчиняется. Скрученный бинт в его руках превращается в тонкую удавку. Одним броском он оказывается за спиной Жени, петля ложится на горло. Злобин тянет, дергает, вжимает Бокова вниз. Тот падает, громко ударяясь о линолеум, локтями пытаясь оттолкнуться, схватиться пальцами за удавку и оттянуть, но Ваня садится сверху, всем весом прижимая к полу.       — Да, Женя, это я, — шипит Злобин на ухо, пригнувшись к нему. Зубы стиснуты, голос хриплый, пропитанный почти животным наслаждением. Удавка натягивается все сильнее, Боков захлебывается воздухом, дергается под ним, как зверь в капкане. — Я убивал этих сук. Ну, что ты дергаешься, а? Ты же так слюни пускал по мне, когда говорил, что сегодня я какой-то другой, что я «поумнел за ночь»…       — Отпусти, больной уебок… — Женя хрипит, голос срывается. Ваня наклоняется еще ближе, дыхание обжигает ухо Бокова.       — Ох, Жень, я бы с удавкой на шее так не ругался… Ты же извинился…       Ваня ловко достает из кармана наручники, металл звонко щелкает на запястьях. Женя пытается вырваться, но уже поздно: руки скованы за спиной.       — Когда пытаешься сыграть с монстром, Жень… — он резко дергает удавку еще раз, чтобы почувствовать, как жилы на шее Бокова напряглись до предела, чтобы услышать, как тот сдавленно закашлялся. А потом ослабляет ровно настолько, чтобы тот не потерял сознание. — Никогда не поворачивайся к нему спиной.       В этот момент его взгляд падает на кобуру. Он медленно, почти интимно, тянется рукой, расстегивает застежку и вытаскивает оружие. Металл холодный, тяжелый. Ваня рывком усаживает Женю на колени, подтягивает его вверх за свитер, а сам встает напротив. Боков еще пытается отдышаться, рывками втягивая воздух, на шее виднеется красная линия — саднящий след от бинта. Ваня нависает над ним, держа пистолет в руке и глубоко дышит.       И вдруг резко, почти звериным движением, хватает Женю за затылок. Пальцы впиваются в волосы, в кожу, не оставляя ни малейшей возможности отвернуться. Он наклоняется и целует его — грубо, жестко, с силой, как будто хочет вырвать из него дыхание. Это не нежность, а поединок: зубы задевают губы, разрывая тонкую кожу, ствол оружия упирается в плечо. Женя пытается дернуться, но Ваня держит крепко — так, что любое сопротивление превращается только в еще одно доказательство его власти. Боков сжимает зубы, но Ваня больно надавливает ему на челюсть, и у мужчины не остается другого выхода, кроме как пропустить горячий язык внутрь и ответить. Вкус крови, злобное мычание и дрожь в теле напрочь срывали крышу.       Лишь после этого Ваня отрывается, губы горят, дыхание сбито. И тогда он склоняется, медленно, с какой-то болезненной нежностью, словно это не оружие, а подарок, и подносит ствол к окровавленным губам Бокова. Легкое прикосновение холодного железа к коже. Женя отводит голову, сжимает зубы, глаза сверкают ненавистью.       Так на него еще никто не смотрел.       — А ну… — Ваня нажимает стволом, чуть сильнее, заставляя голову запрокинуться. Его голос в этот момент звучит тихо, низко, срывается на хрип, и в нем нет злобы — только странная смесь страсти и восторга. — Смотри на меня. Только на меня.       Пистолет скользит по его губам, больно давит на зубы. Ваня почти шепчет:       — Ты будешь брать это в рот. Ты же понимаешь, Жень. Все началось здесь — и кончится тоже здесь, на полу, где ты либо захлебнешься собственной кровью, либо… Подчинишься.       Боков смотрит снизу, его глаза пылают огнем. Ни капли страха — только отвращение и злость. Пистолет давит в губы. Холодный металл скользит по коже, оставляя ледяной след, который щекочет и жжет одновременно. Женя сжимает зубы, стиснутые так сильно, что венки на висках пульсируют, глаза полны ярости и ненависти, но Ваня только сильнее тянет его за волосы, не позволяя отвернуться.       — Давай, — шепчет он низко, хрипло, почти рыча. — Открой шире. Открой свой блядский рот, из которого летели все эти бессмысленные извинения!       Женя смотрит снизу, плечи дергаются, дыхание рваное. Он сопротивляется, но металл пистолета неумолим: тяжелый, холодный, с привкусом крови и железа, будто держит его на грани. Каждое движение губ, каждое малейшее поджатие — сигнал для Вани, который фиксирует их с дьявольской точностью, и когда мужчина в очередной раз расслабил челюсть, Злобин протолкнул ствол внутрь.       Ваня замер. Его дыхание учащается, сердце бьется как молот, каждая секунда растягивается, словно комната замерла. Он чувствует каждое движение: напряжение мышц, дрожь плеч, мелкие рывки головы, попытки Жени посмотреть в сторону и отодвинуться — все это отражается как отголоски в его собственной груди. И чем дольше он смотрит в эти глаза снизу, тем сильнее разгорается что-то первобытное, дикое и животное внутри.       «Он ненавидит меня. Но он мой. Сейчас — весь мой. И каждая дрожь, каждое сопротивление только усиливают это ощущение.»       Женя вынужден подчиняться ритму чужой руки, которая хватает за удавку на шее и тянет, насаживая его рот на холодный ствол пистолета. Его тело напрягается, горло сжимается, в глазах мелькает отчаяние, а Ваня не отводит взгляда. Он следит за каждым вдохом, за каждым непроизвольным движением губ, за напряжением челюсти. Каждая попытка сопротивления превращается в новую волну возбуждения.       Ваня чуть отстраняется, чтобы оценить картину полностью: уголки губ Жени дрожат, пальцы сжаты в кулаки за спиной, плечи напряжены, в уголках глаз капельки слез. Он наклоняется ближе, ощущая тепло дыхания, как оно смешивается с холодом металла, который давит на стенки горла. С каждым выдохом, с каждым его движением напряжение растет, дыхание Жени сбивается еще сильнее, потому что дуло пистолета Макарова достает до глотки, а мужчина захлебывается кровью вперемешку со слюной.       Когда Боков начал извиваться сильнее, Ваня почувствовал, как внутри все закипает. Он должен был подчиниться, принять его полностью, желать его — и каждая попытка сопротивления разжигала в Ване ярость.              Медленно, почти медитативно, Злобин сдвигает пальцы к предохранителю. Щелчок… Пистолет готов. В этот момент Женя вздрагивает, глаза расширяются от ужаса, дыхание становится прерывистым. Взгляд Бокова пронизан гневом и страхом одновременно — он понимает, что Ваня способен на все, что в любой момент может быть нажат курок и…все.       Каждая секунда растягивается до невозможности. Сердце Бокова бьется так, что кажется, вот-вот вырвется наружу. Он видит, как Ваня уверенно держит палец на курке и в голове мгновенно вспыхивает паника. Ваня ловит это, чувствует каждый дрожащий мускул, каждое мгновение страха, и это разрывает его изнутри — смесь злости, желания и неописуемого наслаждения.       Все вокруг сжимается до этого одного момента: пистолет, предохранитель, взгляд, полный ужаса. И в этом взгляде Бокова Ваня видит то, чего ждал всю жизнь: страх, искренний, чистый, живой. Он ощущает, как власть на мгновение полностью его, и это одновременно захватывает и пугает.       Ваня опускает взгляд на собственные руки, пальцы впиваются в волосы Жени, и он ощущает внутреннюю бурю: контроль, возбуждение, адреналин. И пока пистолет находится там, пока дыхания пересекаются, пока глаза встречаются — эйфория не заканчивается. Она растягивается, становится бесконечной, как игра на грани света и тьмы, ненависти и притяжения, власти и подчинения.       Он резко дергает рукой — пистолет блеснул, холодно и безжалостно, и дуло пушки уперлось в висок Бокова. Тишина словно лопнула: в комнате стало слишком тесно, воздух тяжелый, рваный, пропитанный страхом и чем-то почти животным. Слюна скатилась и упала на пол липким звуком, и это добавило непристойной, болезненной остроты.       Женя дышал часто, сбивчиво, грудь ходила ходуном. Но взгляд… Он не отводил его ни на секунду. Даже со страхом, даже с дрожью в каждом мускуле, он смотрел прямо, будто бросая вызов. Это только сильнее будоражило Ваню. Медленно, преднамеренно, Злобин опустил вторую руку ниже. Каждое движение к ремню — как приговор, как издевательская пауза, растянутая до предела. Он чувствовал, как в груди поднимается волна — горячая, вязкая, неудержимая. Возбуждение, власть, сладкая тирания момента сливались воедино.       — Теперь хватит железа, Жень… — выдыхает он, голос дрожит. — Теперь попробуешь меня.       Женя сжимает зубы, плечи напряжены, взгляд острый, как лезвие. Ваня смотрит, как он напрягается, как сопротивляется, и одновременно видит, что любое движение Жени — уже подчинение. Каждая дрожь, каждый вздох — это новая нота в их странном, темном танце.       Ваня наклоняется ближе, дыхание горячее, губы почти касаются щеки Жени, пальцы все еще крепко держат затылок. Он пытается отвести взгляд, сжать кулаки, сопротивляться. Но Ваня держит еще увереннее и крепче, чуть наклоняется, чтобы их дыхание смешалось. Боков шипит, пытаясь вывернуться, но наручники на руках делают любое сопротивление бессмысленным. Голова опущена, дыхание сбито. А Ваня медленно, демонстративно расстегивает ремень, будто растягивает секунды до смертельного удара.       — Смотри на меня, — приказывает он. Голос сухой, без эмоций. — Не отводи глаза.       Женя поднимает взгляд снизу, и в этом взгляде все: ненависть, отвращение, и долгожданная слабость.       И Ваня улыбается еще шире.       «Вот оно. Вот то, чего я хотел. Теперь ты мой целиком.»       Злобин выпрямился, полностью расстегивая ремень и рывком выдергивая его из шлевок на брюках. Ненужная вещь падает на пол с глухим звоном от железной пряжки. Он медленно расстегивает ширинку, улыбаясь и смотря в лицо перед ним. Глаза, полные ненависти, черные, как смоль. Полные вызова и борьбы.       «Напрасно тратишь силы, Жень…»       — Я убью тебя, Злобин. Я ж тебе верил, сволочь, — хрипя от ярости, процедил Боков. — Я тебя, сука, убью!       Боков начал повышать голос, прокашлявшись, но Ваня резко потянул бинты на шее Жени на себя, заставляя его захрипеть и судорожно хватать ртом воздух.       — Понимаешь… — Ваня отпустил бинт из рук, снова чуть нагнувшись к Бокову, хищно улыбаясь, параллельно выпуская стоящий колом и сочащийся смазкой член из трусов, и сжав его в руке. Налитый кровью орган уже невыносимо ныл, желая разрядки. — Ты не можешь меня убить… — его голос был ледяным, почти шепотом, но в нем сквозила угроза. Он снова схватил бинт, сжимая его в кулаке, как орудие, которым можно стереть границы реальности. — А вот я могу… Задушить тебя прямо здесь и сейчас. Или же… — пистолет сжался в его правой руке, холодный металл дула прижался к горлу Бокова. — Пустить тебе пулю в голову, и твои мозги разлетятся по этому ебаному полу. Но знаешь что? Я не хочу. Видишь разницу, Жень? Ты хочешь, но не можешь. А я могу, но не хочу лишиться такой… Такой замечательной игрушки.       Он улыбнулся — мягко, почти с наслаждением. Игрушка… Да, так было проще назвать. Но это слово не передавало всей правды. Женя не был просто объектом для забавы. Он был для Злобина чем-то намного более ценным и опасным одновременно: объектом желания и контроля, вызовом, которому нельзя было поддаться, но невозможно было отпустить. Игрушка, с которой можно играть, но которая в любой момент способна оказать сопротивление. Игрушка, которая заставляет сердце биться чаще, нервы напрягаться, дыхание сбиваться.       Он лгал слишком откровенно. Женя был для него не игрушкой в обычном смысле — он был живым доказательством того, что можно держать кого-то на грани страха и желания, и при этом не терять к нему чувств. Игрушкой можно было бы управлять полностью. Женей — никогда. Он был родным, недосягаемым, и именно это делало его такой опасной «игрушкой», которой хотелось обладать, но нельзя было сломать.       — Ты просто больное животное… — хрипел Боков, глаза метались, пытаясь найти хоть малейший выход. Но Злобин, словно угадывая каждую мысль, дернул удавку сильнее, притягивая голову к паху, заставляя Женю почувствовать полное бессилие.       — Открой рот.       Боков стиснул зубы так сильно, что на висках выступили вены. Все тот же взгляд, полный ненависти и презрения, и даже пушка у виска не заставила его включить мозг и перестать выебываться. Он не понимал, что уже во власти Злобина, что он принадлежит ему. Ваня начинал уставать от этого ожидания: набухший от слишком сильного возбуждения член стоял, сочась смазкой на пол, изнывая от ожидания настолько, что становилось больно.       Злобин еще сильнее вжал пистолет в висок Жени, потянул за бинты так резко, что Боков прильнул теплой скулой к его животу. Воздуха не хватало, его глаза еще больше покраснели, а горячие слезы потекли по щекам, но даже сейчас он хватался за отголоски своей гордости.       «Тебе проще сдохнуть, чем признать, что ты мой? Я настолько противен тебе, Жень?»       Злобин вжал носок ботинка в промежность Бокова, придавливая его член жесткой подошвой. Женя вскрикнул от резкой боли и вдохнул полной грудью, широко открыв рот. Ваня не медлил ни секунды и с силой двинулся бедрами в его глотку.       — Если надумаешь укусить, я прострелю тебе хер, ты понял, Жень? Не глупи, пожалуйста…       «Как же, сука, горячо.»       Боков начал закашливаться от неожиданности и саднящей боли в горле, но Ваня держал его в одном положении, тянул за удавку, не давая отстраниться. Он переместил пистолет к центру лба, смотря на него сверху вниз, пока Боков пытался носом вдохнуть хоть немного воздуха в легкие, но истошные всхлипы все равно мешали спокойному дыханию.       Это было лучшей картиной в его жизни, произведением ебаного искусства. Боков, сидящий перед ним на коленях, с его членом во рту, смотрящий на него умоляющим взглядом. Казалось, что его сердце остановится от наслаждения, которое доставляет ему сжимающиеся стенки глотки вокруг его ствола.       Злобин слегка потянул за удавку, намекая начинать двигаться, и в этот момент он понял, что все.       Он его сломал.       Женя больше не пытался высвободиться, как тряпичная кукла повинуясь его движениям. Не дергался, обмякнув от бессилия. Он зажмурился, насаживаясь блядским, горячим и мокрым ртом на его хер, продолжая смотреть ему в глаза снизу вверх, как ему и приказали. Почти черная радужка была похожа на бездну, в которую Ваня падал без сожалений.       В тот момент все вокруг словно перестало существовать. Мир сузился до горячей, сжатой точки внутри него, где каждая клетка трепетала от невыносимого наслаждения. Дрожь пробежала по спине, плечи и руки задрожали, и Злобин быстро убрал палец с курка пистолета, чтобы не совершить непоправимое. Дыхание рвалось на прерывистые вдохи, сердце в ушах стучало так громко, что казалось, оно хочет разорвать грудную клетку.       Он не мог оторвать взгляд от этих набухших покусанных губ, которые обволакивали его, от гортанных непроизвольных стонов, которые не мог сдержать Женя, от дорожек слез на его алом лице. Внутри разверзлась вспышка света, невидимая, но ослепительная — как мгновенный разряд, как удар молнии, которую невозможно остановить. Тело изгибалось, подчиняясь этому разряду, и каждая мышца напрягалась и расслаблялась одновременно. Его глаза, широко раскрытые, словно пытались уцепиться за реальность, но та ускользала, и лишь взгляд Бокова оставался четким. В этом мгновении он больше не думал ни о чем — только о том, как жар и дрожь пронизывают каждую клетку, как каждое движение тела словно сливается с этой мощной, внутренней волной.       Когда первая вспышка ушла, ощущение не закончилось. Оно растекалось по телу, мягко дрожало, оставляя после себя смесь из усталости и ослепительной ясности, будто весь мир сжался и растаял в этом одном, ярком мгновении. Это было даже лучше убийства. Да, определенно, это гораздо приятнее.       В этот момент между ними повисла тишина — тяжелая, почти осязаемая. Лишь рваное дыхание и слабый шум капающей жидкости нарушали паузу. Казалось, мир на мгновение остановился, прежде чем снова вернуть всех в жестокую реальность.       — Пора прощаться, — прошептал Злобин с легкой улыбкой на лице. Ваня отступил на шаг, оставляя Бокова на полу, задыхавшегося и сплевывающего остатки горячей спермы изо рта. Пол был залит потом, слезами и смазкой, но это уже не имело значения.       «Я больше не могу так жить. Это все… Все внутри меня разрывается на куски. Он не видит меня… Никогда не видел… И никогда не примет.»       — Жень… — Ваня сделал глубокий вдох, голос дрожал, но глаза горели яростью и болью одновременно. — Знаешь, наверное, я любил тебя… А может, и нет. Но я пытался, блять, я пытался быть рядом! Я пытался, чтобы ты… Чтобы ты меня понял! Но ты… ты никогда меня за человека не считал. Ни разу!       «И вот сейчас… Сейчас я понимаю, что это конец. Может, это единственный способ остановить все это внутри… И даже сейчас, в его глазах нет тоски. Только ненависть, но теперь вперемешку со страхом. Может, это месть судьбы?»       Боков с трудом держал глаза открытыми, пытался отдышаться, но даже взгляд был уже не тот — он был пуст, изранен, почти сломлен.       — Злобин… — хрипло сказал он, голос сорвался в отчаянии. — Сними наручники, пожалуйста… Давай поговорим…       Ваня сделал шаг ближе, чуть опустив пистолет, который сжимал до белых костяшек пальцев, но глаза оставались холодными:       — Слушай меня, Жень. Сейчас… Сейчас я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я рад, что хоть раз смог увидеть тебя таким… Беззащитным. Умоляющим. Принимающим. И это… Это было настоящим. Я был рад познакомиться с тобой. Жаль, что и ты меня не принял.       «Настоящим… Вот за что я цепляюсь. Пусть хотя бы это останется. Пусть хоть что-то в этой чертовой жизни будет настоящим.»       Он поднял пистолет к виску, пальцы дрожали, а дыхание было прерывистым и еле уловимым. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот взорвется.       — Я не смогу жить с этим… С тем, что в твоих глазах я всегда буду монстром. Может, это конец для нас обоих, — проговорил Ваня тихо. — Я бы хотел в это верить, — он сделал паузу, будто прислушиваясь к себе. — Прощай, Жень.       «Я боюсь… боюсь потерять себя окончательно. Бояться больше нельзя. Наконец, я буду свободен от этого ада внутри.»       И резко, без долгих раздумий, он выстрелил себе в висок.       Глухой, оглушающий звук разорвал тишину комнаты. Боков замер, глаза расширились, не веря в происходящее. На полу перед ним рухнул Ваня, тело дернулось в последнем конвульсивном жесте. А затем… Все стихло.       Боков остался один.