Пламя и кровь

      В обществе царит волнение и беспокойство. Так госпожа Аяка из семьи Хиори отличалась велеречивой болтливостью, была весьма убеждена в своей значимости и уважалась в околотке вампирского окружения, что входило в совет старейшин. Там её болтливость и обожание передавать слухи из уст в уста считали весьма полезным, хоть и являлось это качество сомнительным. Однако она действительно пеклась о разного рода проблемах: незаконные превращения людей, новоиспеченные вампиры полукровки или класс Е, — составляла прошения, посылаемые на имя великих совета.       И в последнее время ответа от них госпожа Аяка не получала (как и все семьи, заседающие на совете), но злобы или нетерпения вовсе не испытывала. Наоборот, стоило ей задуматься об этом за чашкой ароматного чая с бергамотом, розой и винного шпира или за прогулкой в саду родового поместья, засаженным необычными, немного дикими деревьями, на её устах начинала проблёскивать улыбка. У новоиспечённой королевской четы Куран: у Харуки и Джури, — родился долгожданный наследник, появление на свет которого ещё не было официально объявлено вампирскому обществу. Однако ни один слух не проскочит мимо Хиори: Аяке даже было известно возможное имя вампирского принца — Канаме. «Что же,» — думала про себя аристократка, — «пусть этот малыш станет опорой для всех нас».       Тем временем на небе уже рассеялись ночные когорты облаков. Мрачное молчание пепельного неба сменилось торжественной поступью огненного рассвета. То там, то тут ещё плохо загоревшиеся уголья солнца уже начинали рдеть и освещать замок рода Куран с тыла, подчеркивая жёсткую линию крыш и высоких силуэтов статуй, притаившихся в их тени. В глубине покоев вампирского дома раздался младенческий плач, и, казалось, что замок, пожираемый глухим рассветным огнем, только усиливал его.       — Ну же, дядя Ридо, возьми малыша Канаме на руки, — в руках длинноволосой женщины слёзно кряхтел ребенок, закутанный в свёрток из флиса. Мужчина, что недавно вошёл в хозяйские покои, небрежно стряхивал со своего плаща предрассветную росу, которая успела накопиться, пока он брёл от поместья семьи Шики до места, что когда-то являлось его домом. В спальне стояла большая кровать, пара пузатых комодов, кресла, на камине — старинные часы и медные подсвечники, на стенах — прекрасная картина человеческих рук: на холодном фоне богиня, скорбная и могучая, дикая и величественная, окруженная ангелами в виде юношей, держащих восковые свечи, девушек с цветами в длинных волосах. Артемиду ли хотел изобразить автор картины, Ридо никогда не знал, но всегда думал об этом, стоило ему зайти в хозяйские покои замка. Оглядевшись, сначала он пришел к выводу, что брат с сестрой не стали тут ничего менять, заняв спальню почивших родителей, однако, спустя погодя, всё же понял — кое-что изменилось.       Сняв влажный плащ и откинув его в руки семенящих туда-сюда слуг, он подошёл ближе к своей сестре и протянул холодные руки вперёд. В своей жизни он держал немало младенцев, взять хотя бы его младших брата и сестру, но этот был особенным. — Дать новой жизни расцвести, — Ридо задумчиво оглядел малыша, которого заботливо передали ему на руки, — так опрометчиво, но в этом что-то есть… Мужчина хотел вглядеться в тёмные глаза своего племянника, но те были зажмурены от плача. Всё его личико с каждой секундой приобретало красноватый оттенок от кряхтений, руки напряженно, словно натянутая струна, выглядывали вверх из-за мягкой ткани. Пытаясь успокоить его, он провёл пальцем по розоватой щеке, заострённым когтем поглаживая мягкую кожу, — и, кажется, это сработало. Плач притих, ручки расслабились и глаза, полные слёз, приоткрылись. Глаза были такие же, как у его младшего брата Харуки — цвета тёмного вина, а волосы уже были густыми. — Кажется, ты ему нравишься, — Ридо завидел, как на лице младшей сестры расцветает улыбка, и тоже невольно улыбнулся. Но улыбка с его бледного, немного осунувшегося лица пропала, когда к ним подошёл Харука, тоже немного улыбаясь, вставая рядом с Джури, сидевшей в большом кресле. Перед ним была неувядаемая красота, которая когда-то предводила всеми его земными радостями, чувственными влечениями и жаждой. Само воплощение прекрасного духа Бессмертия, истечение всемогущей силы, образ вампира, великолепного, без устали своим существованием подстерегающего его, Ридо, душу, разящего своим чарующим оружием: красотой, бледностью, роскошью длинных блестящих волос и благородством, мягкостью улыбок, сквозь которые порой проблёскивает белизна клыков и кончик алого языка, скользящего меж губ. И все это перестало принадлежать Ридо, когда Джури выбрала не его. Хотя порой он задумывался, принадлежала ли ему когда-то его младшая сестра: ранее, когда Джури была младше, и еще не вышла замуж за Харуку, она могла уталить свою жажду кровью старшего братца. Ридо был рад услужить, нежно принимая девушку в свои объятья, и всегда он терпеливо ждал её, чувствуя, как дурманит запах его сестры, — она манила и влекла его, подобно опасной богине, имя которой невозможно произнести и начертать бестрепетно. Но Джури всё испортила, перевернула с ног на голову: Ридо был старшим отпрыском в семье Куран, был наследником могучего рода, который правил и держал в страхе всё вампирское общество, он должен был стать королём, вся власть должна была перейти к нему, но после того, как Харука взял в жёны их сестру, внутренний ад мужчины разверзся. Он давно смирился с этим, — что Джури не будет принадлежать ему. Однако власть он отдавать не собирался.       — Ему пора спать, как думаешь, сестра? — прохрипел Ридо, наклоняясь, аккуратно вкладывая в женские руки ребёнка. — Ты прав, — Джури приняла малыша, немного покачивая и целуя того в лоб, мимолётно вдыхая воздух. С запахом её сына теперь не сравнится ничего на свете, даже запах её мужа теперь не такой чувственный, как раньше. Молодая мать вот уже пару дней, с самого момента рождения, не могла наглядеться на младенца. Это была их с Харукой частичка, о которой они будут заботиться вечность, — так размышляла Джури, мимолётно играясь с малышом, неопасно кусая своими губами маленькие пальчики и глядя на первые улыбки своего сына. Их жизнь в замке обрела убаюкивающую атмосферу тихого мягкого гнёздышка, налаженного быта новоиспечённых супругов без малейших неприятностей. «Мой сын», — улыбалась женщина, рассматривая волосы, которые уже завивались у кончиков коротких прядей. Его глаза были такими же, как и у всех его предков, тёмными, цвета благородного багрянца. Его кожа была такой мягкой, и ни единого изъяна не находилась на маленьком, пока что беспомощном теле. В ярко-розовых дёснах уже прорезались первые верхние клычки. «Ты будешь могучим и сильным, как наш предок, наш прародитель Канаме», — зарываясь носом в каштановые прядки, размышляла Джури, продолжая покачивать ребёнка.       — Хина, подойди сюда, забери наследника. Моей жене нужно отдохнуть, — окликнул молодую служанку Харука. Та, таская тряпки и воду в соседнюю комнату, что являлась совмещенной детской, тут же встрепенулась и поспешила к хозяевам. Взяв принца на руки, она ему улыбнулась. Рождение наследника было большим счастьем не только для чистокровной четы: Канаме успел полюбиться всем слугам замка, даже тем, что его толком и не видели. Джури, тяжело вздыхая, откинулась на мягкую спинку кресла, ощутив усталость. Она была благодарна мужу: из-за радости, которую она испытывала от появления сына, женщина забывала об усталости и даже не чувствовала её, держа на руках кроху. Но всё же и ей нужен был отдых. Ощущая тепло рук на своих плечах, она блаженно прикрыла глаза, вслушиваясь в начавшийся разговор двух братьев. — Мы знаем, что в семье Шики ты почётный гость, но оставайся у нас погостить на несколько дней, брат, — обратился Харука к Ридо. — Джури будет рада, да и Канаме, думаю, будет не против мимолётной компании своего дяди. Взяв обратно свой плащ, каштановолосый мужчина уже знал, как ответить, но притворно делал вид, что размышляет над ответом. При упоминании Шики в его голове на секунду проскользнул образ молодой госпожи, дочери главы рода Сейдзиро Шики. Интересно, что думает о нём Мизуки, эта девушка, что была немного похожа на его младшую сестру? Ридо порой размышлял, не по этой ли причине выбрал семью аристократов, как место, где бы он мог зализывать свои раны после осуществления своих планов по возвращению власти в свои руки… Перед тем, как покинуть её сегодня, он, злобно взглянув на неё, сказал, что делает первый шаг к тому, чтобы вернуть своё. Мизуки лишь промолчала, провожая мужчину хмурым взглядом. Она прекрасно уяснила после пары стычек, что ей, вампирской аристократке, никогда не обуздать пламенной крови Куран, что текла в жилах её возлюбленного. Она так до конца и не поняла, что Ридо имел в виду, холодно попрощавшись с ней.       Мизуки действительно была похожа на Джури: Ридо так же восхищался её станом, гибким, как тростник, волосами, вившимися беспорядочными локонами по розоватому снегу шеи. Мизуки любила носить тёмно-зелёные платья, которые плотно обтекали её, очерчивали змеистую линию груди и карнизы бёдер. Куран быстро возжелал молодую аристократку из рода Шики и церемониться не собирался. Эта семья была к нему более чем лояльна, тем более ложное обещание, данное Сейдзиро о том, что когда-нибудь Ридо возьмёт в жёны Мизуки, сильно обрадовала главу рода и расположило даже сильнее, чем хотелось самому мужчине.       — Кажется, Мизуки будет грустно без меня пару ночей, но я рад стать дядей, — улыбнулся Ридо. Улыбка его всегда была хищной, но по-другому улыбаться он не умел и не хотел. — Отлично, тогда отужинаем сегодня вместе, как в старые добрые времена — мы втроем, — Харука кивнул, в его глазах мимолётно промелькнуло счастье. Он был рад, что сегодня вся его семья вновь соберется за одним столом. Правда он уже завтра хотел вернуться к своим обязанностям главы совета, но поразмыслив, что прошения, письма и визиты не убудут, решил вернуться к этому ещё чуточку позже. После их с Джури свадьбы, они редко могли принять у себя своего брата. Харука искренне считал, что сможет вновь наладить когда-нибудь мирные отношения с Ридо. Он грезил, что когда-нибудь настанет добрый час, и он сможет обратиться к нему за советом, как это было во времена их вампирской юности.       Поначалу Ридо был жутко зол, потом, кажется, смирился, но все равно оставался холодным и угрюмым, завидев младшего брата. Брат стался одиноким, малообщительным, ненавидящим общество, и среди вампиров приобрёл репутацию «медведя». Харука не желал этого, — но явно чувствовал недоброе, исходящее от мужчины, и не хотел верить, что родич когда-нибудь предаст их. Но вампир не знал, чем обернется сегодняшний день и предстоящая ночь: предательский удар, который совершит Ридо, навсегда отнимет у последнего дом, семью и остатки хрупкого внутреннего мира, еще способного замечать его красоту. Однако если предатель лишится собственного «рая» и подойдёт к точке невозврата, то примет ли судьба это за перелом, ведущий к очередным жертвам, но к искуплению? Ридо, да и хозяева замка Куран никогда не размышляли о таком: кто-то был слеп, гоняясь за крохами власти, кто-то был слишком добр, не желая замечать личных слабостей, а у кого-то и вовсе мысли были о другом — о радости новой жизни, о её красотах и величии свободы. Старший из братьев в глубине души ощущал себя разочарованным, одиноким, страшно утомлённым, потерявшим последнее счастье, достичь которого мешала ему вскипающая мгновенно кровь от чувства зависти и глубокого вожделения господства. Зверь внутри него словно бился о ржавые прутья клетки, истязая себя, но не сдаваясь, недовольный возникшим одиночеством, невыразимой меланхолией, — и, одним словом, какими-то таинственными силами, которые отвергали всякое успокоение, всякое сожаление, всякое утешение. И эти неведомые влияния, причины появления которых для Ридо были не совсем ясны, завладели им, затянули в свой поток, и он отдался им, чувствуя, как пламенеет кровь, учащается сердцебиение от одной мысли о том, что он собирается совершить.       Час ужина был близок: солнце уже зашло и вампирская сущность была готова бодрствовать. Но Ридо задержался у огромной картины, которая висела в конце длинного коридора, ведущего в обеденную залу. Это был общий портрет в чрезмерно позолоченной раме, освещаемый настенными канделябрами с розоватыми свечками. «Что он подумает обо мне, когда его звериный взгляд вопьется в меня?» — подумал старший Куран, рассматривая картину. С портрета на него глядело четыре пары глаз: принадлежащие главе семьи, его жене и двум детям, — но лишь одни сейчас волновали его особенно. Своими чутка продолговатыми чёрными очами, струившими дивную расточительную мощь, пронзал, словно хрустальная стрела, и врезался в него прародитель Канаме, родоначальник их рода Куран, в честь которого был назван новоиспечённый отпрыск семьи. Казалось, могущество, которое Куран Канаме обрушил когда-то на всех кровопийц, преодолело грань веков и преграду этого холста, и сокрушало всякого, кто взглянет на полотно, висящее в замке. Ридо вздрогнул от мысли встречи вживую с этим существом, но отступать от задуманного не собирался.        Во время ужина Ридо вёл себя примерно, как мог: то есть не пытался корчить хмурое в недовольстве лицо перед Харукой, как это обычно он делал, — мужчина старался больше улыбаться и внимательно внимать всему, чем делятся с ним брат и сестра. Вампир сидел на другом конце стола, закинув ногу на ногу, подпирая свою щёку рукой, другой — он крутил в посеребрённом бокале вино. То тут, то там раздавались тёплые кухонные запахи мяса, супов и прочих идеально приготовленных блюд, — жаль, что для вампиров вкус еды — это всего лишь утешение прошлого и укрытие от пытливых людских глаз, — без должного насыщения и утоления адского голода. Все эти дружелюбные, семейные разговоры были частью его плана: нужно было ослабить бдительность отца и матери, перед тем, как солнце вновь восстанет и зажжёт своими ослепительными очагами, вынуждая вампиров отойти ко сну. И когда первые лучи солнца начали просачиваться сквозь тёмную ткань портьер, весь замок отошёл ко сну. Тишина была подавляющая, даже собачьего лая за пределами замка не было слышно. Пусты были нефы и тускло светили немногие лампады. В тени давящих мрачностью сводов сверкнули глаза бордового и сапфирового цвета — Ридо шёл, как кошка, не издавая ни звука, оставаясь незримым, готовясь испытать свою бурно кипящую в страстях душу.       Умиротворённый и вместе с тем встревоженный он остановился у дверей, за которыми уже мирно спали его брат и сестра, и их ребёнок. Маленький Канаме. Это было так иронично, что эту малютку, которая помещалась в его большой руке, назвали в честь прародителя, которого сегодня он собирался пробудить и подчинить своей воле, забирая невиданные силы древнего вампира себе. Мужчина чувствовал, что растет, усиливается в нём стремление покончить наконец со всеми этими унижениями, на которые обрекла его родная семья. Он побледнел от мысли, что придётся отринуть даже младшую сестру, Джури, которая сегодня постоянно улыбалась ему, радостно смотрела на него, когда он держал племянника на руках и пытался с ним разговаривать. Однако зверь внутри продолжал биться в конвульсиях, разогревая его кровь от злости. Ридо, так же тихо дёргая за ручку двойных дверей, переступил порог спальни, утопающей в сумеречных тенях. Взглянув в альков, обвешанный плотным балдахином, он отметил, что родичи мирно спят: тела, — одно побольше, другое поменьше, — мирно вздымались, скрытые одеялами, — и вампир прошёл мимо, прямо в детскую. Маленький Канаме тихо посапывал во флисовом свёртке, прикрытый ещё парой тряпок, в своей колыбельке, не выдавая ни одного признака беспокойства. Убаюканному и накормленному матерью, ему хорошо спалось. Мужчина, нависший тучной тенью над младенческой колыбелью, нахмурился, размышляя над тем, как взять ребёнка, чтобы не разбудить его и не создать шума. Он вернулся в спальню и подошёл к креслу, со спинки которого свисала шёлковая накидка Джури. Вампир взял её и смял в своих когтистых ладонях, а затем поднёс к носу, наверное, в последний раз вдыхая этот дивный аромат. Мужская затея вышла успешной, и маленький Канаме лишь слегка покряхтел, но продолжил посапывать, только уже на руках у дяди, обернутый в шёлк одежд его матери. Собираясь выходить, Ридо напоследок взглянул ещё раз на спальное ложе — там заворочалась Джури, кажется, её сердце, обострённое недавно возникшим материнством, что-то почувствовало, но женщина продолжала спать. Темноволосый мужчина надеялся, что ему хватит времени, чтобы совершить задуманное, и скрылся в темноте коридора, прикрывая за собой двери.       Ридо сразу устремился вниз, в сырые подземелья замка, где находился склеп семьи Куран. Когда они с братом были совсем детьми, они любили забегать сюда, надеясь, что им удастся найти в подземельях любопытные следы прошлого, однако выбегала ребятня оттуда быстро, так как атмосфера для детей там была жуткая. Сейчас же, подойдя к массивным дверям, затянутым паутиной, с разорванными завесами из пыльной кисеи, он испытывал трепет и небывалое волнение. Маленький Канаме к этому моменту начал активно ворочаться в его руке и кряхтеть, кажется, ощутив, смену обстановки, — от дверей разило затхлой сыростью и неизведанным ужасом. Волнения ребёнка начали эхом раздаваться в поздемельном коридоре, и Ридо, не медля, толкнул массивные двери, с которых тут же слетела пыль. Белокаменный склеп давно пал от вторжения сорной травы, семена которой были занесены сюда чудом, растений несъедобных, с жёсткой сердцевиной, обесформленных и прокисших в заброшенной земле, проступающей меж влажными плитами. Повсюду стояли могилы, гробы, окутанные величественным камнем, с резьбой в виде роз, лозы и животных, среди которых чаще всего изображались львы, летучие мыши и змеи. Здесь покоились все, кто принадлежал когда-то к великому вампирскому роду, а также их преданные слуги, однако традиция схронять слуг рядом со своими хозяевами канула в небытие пару столетий назад. Минуя резные труны, Ридо шёл все дальше и дальше, углубляясь в склеп, точно зная, куда ему нужно. Маленький Канаме окончательно проснулся, но мужчина прикрыл его лицо тканью, не желая отвлекаться на резко раздавшийся отвратительный плач. Но что мог делать младенец, чувствуя опасность исходящую отовсюду? Только в отчаянной попытке звать свою мать, как он умеет — надрывно проливая крупицы слез.       В глубине огромного зала возвышалось нечто тёмное. Это был он. Он спал там, в длинном узком, напоминающим гробницу императора, саркофаге из тёмного обсидиана с прожилками красноватого граната, подобного подтёкам крови. Его зеркальная поверхность была покрыта пылью и время оставило на ней глубокие трещины. Крышка его украшена барельефом в виде переплетённых лоз, которые при внимательном рассмотрении превращаются в высеченные в виде жил сосуды. Положив неспокойного ребёнка на холодный камень рядом, Ридо прикоснулся к гробу, чувствуя небывалый холод и ужас, но также он слышал теплящуюся вечную жизнь. Мужчина наклонился и с лёгкостью открыл крышку, наконец желая узреть того, кто покоится за ней. Его сердце билось очень медленно. Восемь ударов в минуту, прям как у медведя, впавшего в спячку самой суровой зимой. Кожа была бледной с оттенком синевы, словно Он никогда не знавал солнца. С высокими, осунувшимися скулами лицо, словно потресканное, было испещрено тонкими линиями, наполненными тёмной кровью. Волосы за многие тысячелетия сна отросли и спутались в концах своих каштановых локонов. Ридо вновь поднял ребёнка на руки, раскрыл его, и, взглянув на него, сказал: — Душа твоя должна сгнить, чтоб в кровавым балдахине твоего тела мог в своё удовольствие обрести жизнь этот Дьявол… Маленький Канаме продолжал плакать, но недолго — в один момент, детский плач обрубился на высокой ноте. Маленькие ручки ослабли, а розовое полное жизни тельце мигом побледнело и начало истекать кровью из зияющей раны. Ридо, выпивая последний вздох, хладнокровно лишил его жизни, проткнув своими острыми когтями чудовища трепетавшую грудь младенца, с хрустом вырывая маленькое сердце, что с каждой секундой проведенной вне вампирского тела замедляло свой ритм. — Пробудись, прародитель! — исходящий из подземелий глубокий, глухой бас мужчины, отшвырнувшего от себя мёртвое тело, сгустил мрачные пророчества, усилил гнёт угроз. — С момента вырванного сердца твой сон окончен, а твоя воля будет подчинена мне! Как только Ридо поднёс кровоточащий сосуд к лицу своего предка, глаза, до этого сжимавшие веки тысячелетия, распахнулись, являя ярко-красный пылающий огонь. Убийца ребёнка даже не успел ничего понять, как почувствовал, что его отбросила назад невиданная ранее сила на прохладу каменного пола. Он хотел было встать, но правая его рука, что сжимала сердце минутой ранее, была оторвана. Послышался рёв — прародитель вгрызся в оторванную конечность. С его лица заструилась кровь, и брызжет раздавленное невинное сердце в алчных до крови клыках. Ридо, стиснув зубы, засмеялся, испытывая однако впервые за долгое время страх перед этим пробудившимся зверем, который рычал, словно загнанный облавой. Грозное дуновение первородного гнева забушевало под некогда спавшими сводами. Лежавшему на полу, истекающему кровью вампиру казалось, что под ним затряслась земля, а сам замок загудел и заревел, будто изливая чей-то вопль беспросветного отчаяния и ужаса. И ещё суровее восстал прародитель над ним спустя мгновение, охваченный яростью пробуждения, вовсе не смягчённый преподнесённой жертвой в виде сердца малолетнего потомка. Ридо, распластавшийся на полу, весь взмок, его охватила судорога и лихорадка: рука его почему-то не восстанавливалась, а по телу волнами проходила жгучая боль, которая комком оседала в разорванной ране. Он исподлобья взглянул на подошедшее существо, и его пробила дрожь: ярко-красный, полный первобытной дикости и безумия взгляд, взгляд хищника, который не различал врагов и союзников, пронзал Ридо, и его рана взрывалась ещё большей болью. — Ты не сможешь убить меня, — прохрипел мужчина, бившийся в агонии, — потому что я пробудил тебя, я дал тебе сердце этого мелкого крысёныша Харуки и Джури! Ридо засмеялся, отфыркиваясь от крови, весьма гордый собой. Ему нужно сохранить свои силы, он еще вернётся, накопит небывалую мощь, а пока… Шея затрещала, искры посыпались из глаз — началось кровоизлияние, безумие угрозой сотрясло воздух: тело его вдруг засочилось кровью ещё больше, и скоро перестали быть различны черты его лица и конечности, — вместо мужчины теперь лежала мясистая масса. И пол под ней сочился черными, будто кофейными, каплями. Ридо убегал, как мог.       Существо, глухо рыча, наблюдало, как его потомок, превратившись в ручей крови, растворялся в земле меж каменных плит. Прародитель, колдовавший судьбами вампиров и людей десяток тысяч лет назад, походил жестокой осанкой своей на сурового воина, на властного и кровожадного. Но вмиг взгляд его прояснился, он расправился, опускаясь на колени перед мёртвым телом младенца, обагрённым большим пятном гущи крови. Беря того в руки, древнейший из вампиров припал своим лбом к крохотным, едва завивающимся волоскам. Запах, что истончал этот малыш, уже почти угас. Тело стало холодным и синим. — Прости меня, — слова спустя столь продолжительный сон давались тяжело и были похожи на рычание. — М-м-м-м… Канаме прижал к себе тельце, пытаясь напеть знакомую только ему мелодию. Вдруг его острый слух уловил шорох. Прародитель поднял голову и заметил, как к дверям на другом конце зала подбежал мужчина и тут же замер, завидев представшую перед ним картину. Он был очень похож на пробудившегося и его детей. «Потомок», — пронеслось звонкой мыслью в ещё затуманенном сознании. Кажется тот, кто осмелился его разбудить, назвал два имени. — Харука, — голос проснувшегося уже не был похож на рычание, однако всё ещё оставался сухим и свистящим. И прежде, чем застывший в дверях мужчина, успел вымолвить хоть что-то, жуткий силуэт восставшего из гроба вдруг растворился вместе с маленьким телом на руках. Харука, сняв с себя оцепенение подошёл ближе, заметив, как в ворохе старого алого бархата плаща лежит младенец, похожий на его сына. Лишь похожий, ибо взгляд дитя поразил и обезоруживал его осознанностью и уверенностью. Харука поднял ребёнка на руки, а младенец от усталости прикрыл глаза. Обрывки эха ужасного прошлого, носившиеся по поверхности памяти прародителя, вдруг стали соединяться, сближаться, сплавляться в одно целое — воспоминания овладели им...