Просьба

Слабо уцепившись за руку, Матвей тянет его к себе. Весь подрагивает от озноба, бледные губы поджимает. Максим вздыхает, кидает мокрую губку, которой только что протирал больного, на пол и садится на кровать рядом.   — Полегче? — Спрашивает обеспокоено, закинув чужие ноги на свои.   — Холодно, — Еле слышно шепчет Тумов, обратив мутный взгляд на потолок.   От него так пышет жаром, влажная кожа — кипяток, холодно, говорит. Максим поглаживает острые коленки, чужое тело от слабости периодически пронимает и дрожь на несколько секунд усиливается.   — Я все-таки схожу за градусником.   Но Матвей снова хватается за него.   — Не уходи.   — Пять секунд, Матвей.   Тумов, прилагая огромную кучу усилий, принимает вертикальное положение, используя руку Макса как канат, а после и опору. Жмурится от головокружения и вспыхнувшей боли в висках. С недовольным "Дурак" Максим пытается аккуратно уложить его обратно, Матвей от малейшего давления уже склоняется назад, но держится.   — Я переживаю, что сделаю тебе больно, понял? Ляг, пожалуйста, как тебе удобно.   Но Тумов только смотрит на него непонятно из-под мокрой, растрепанной челки и, каким-то отчаянным рывком поддавшись вперед, полноценно усаживается Максу на колени, рукой чуть обняв за шею.   Иртышский со всей силой духа борется за то, чтобы не расплыться лужей. Матвею вчера часов десять даже просто вздохнуть было сложно, что уж говорить о телодвижениях, а сейчас какие-то фокусы крутит: «Совсем ебнулся что ли?»   Матвей легкий и слабый, последнюю неделю еще более, скинуть его — хоть одним пальцем, вот только… Он ластится щекой к плечу, надув губы, и жмется все ближе. Иртышский вздыхает и осторожно обхватывает тонкую талию.   – Я с тобой лягу, ладно?   Тумов только издал короткое хныканье и вцепился в чужую футболку.   — Тебя так долго не было, — Его голос был тихим, сипящим и почти обиженным.   Четыре часа. Максим честно очень надеялся, что Матвей всё это время проспал, но тот только что разрушил все эти надежды. Тумов чуть ерзает, вжимаясь в Макса ещё сильнее, зубами закусывая нижнюю губу. Чёрт возьми. Домашняя футболка, — Матвею, ввиду отсутствия такого предмета одежды, не принадлежащая, — доходящая ему минимум до середины бёдер, задирается, тонкая кожа неприятно трется о грубоватую ткань джинс.   — Матвей.   Совесть, что пробуждалась у Макса только, когда дело касалось Тумова, забилась о череп изнутри, когда Иртышский явно почувствовал свой твердеющий стояк. Сейчас просто нужно было уложить больного спать и спокойно уйти в душ, дабы отпустить ситуацию. Сильнее проходясь пальцами по торчащим рёбрам, Максим ловит только жалостливый всхлип на уровне ключиц, сразу пытается ослабить хватку, но, когда Матвей в его руках весь разгоряченный и дрожащий, желающий и пиздец желанный, его тело не особо подчинялось командам, не подразумевающим искрящееся вожделение.   — Не оставляй меня так. Пожалуйста, — Надломано, шатко, отчаянным полушёпотом.   — Я... Боже блять, — Иртышский поднимает голову к потолку, боясь лишний раз взглянуть на Тумова: ощущается так, словно если он это сделает уже никакая совесть не поможет, — Извини.   Тумов много беспокоится, он знает. Знает и не может, на самом деле, не радоваться тому, насколько поглощен чувствами сейчас Матвей от усиленной слабости и... Доверия? Уже откровенно выпрашивает, сам не зная чего, со стеклянными, влажными глазами и отчаянным румянцем. Иртышский почти над пропастью.   — "Боже, пожалуйста..." — снова повторяет Тумов одними губами. Его трясёт в лихорадке, в мутных светлых глазах пляшут огоньки.   Усилием воли снова приподнимается и перекидывает одну ногу через две Макса. Коленки почти сразу разъезжаются по простыни, и он прижимается к губам напротив.   Максим вздрагивает, но теперь пытаться отвертеться было уже правда поздно. Обнимает крепче, поцелуй растягивает мягче, — Интересно, когда полюса так сменились, — ощущая как все меньше здравых мыслей остаётся. Мелко касаясь языком губ, словно котенок, Матвей раз за разом крепче за него цепляется, а затем почти отпускает, всё пытается в самостоятельность, но тело подводит.   — Всё. Просто... Отдыхай.   Иртышский осторожно прикладывает руку ко лбу, буквально обжигаясь. Матвей издаёт всхлип-смешок и аккуратно берет его кисть в свою. Тянет вниз, — Максим почти на автопилоте проводит большим пальцем по губам, — поглаживая кожу, словно боится, что он одёрнет руку.   Совсем не до смешков становится обоим, когда ладонь оказывается у ног под сильно задравшейся футболкой. Макс сжимает тонкое бедро и Тумов буквально падает на него, лицом уткнувшись в шею. Иртышский рвано выдыхает и, закусив губу, двигается выше, к нижнему белью. На очень однозначно натянувшейся ткани влажные пятна предэякулята. Он касается кончиками пальцев чужого возбуждения, на что Матвей задушено хнычет прямо под ухом.   Просто отдыхать теперь, если честно, не готов и Максим, не представляя как это можно просто так оставить. Он тянется к резинке трусов, но Тумов останавливает его коротким мычанием и отстраняется, придерживаясь дрожащими руками. Сползает немного вниз, поглаживая его торс, кивает в сторону подушек.   — Ложись... — Иртышский относится к такому варианту скептически, едва ли Матвей сможет нормально усидеть без опоры (хотя если бы они нормально занялись сексом, а не ушли в недо-петтинг, то за опору для Тумова можно было бы и не переживать), но все равно двигается и откидывается назад, принимая полусидящее полулежащее положение.   Но Матвей не садится сверху.   Стекает вниз, чутка пошатывается, но все равно двигается по-кошачьему мягко, опускается между чужих ног.   Ох, блять. — Матвей, подожди.   Он касается рукой непривычно растрепанных волос, даже не зная, что планирует сделать. Сердце отбивало такой бешеный ритм, что словно почти ударялось о ребра.   Тумов поднимает на него блестящие глаза.   – По-жа-луй-ста…?   Все внутри скручивает, Максим тяжело вздыхает и откидывает голову назад, все-таки пропуская руку сквозь мягкие пряди.   Пальцы не слушаются пока Матвей разбирается с пуговицей и ширинкой, пока немного стягивает ткани одежды. Мокрый от предсемени член почти касается низа живота.     Рваное дыхание щекочет кожу у основания, как Тумов склонился ниже. Языком, почти самым кончиком, ведет до головки и, видимо собравшись с духом, губами обхватывает плоть. Замирает так на несколько секунд, и отстраняется, дразнит уздечку. Повторяет это несколько раз, пока терпение не растрачивается.   Максим толкается глубже, сжав волосы на затылке, не позволяя сделать полноценного вздоха и быстро выходит. Матвей подчиняется темпу, — Иртышский на секунду задумывается о том, не сниться ли ему это всё, — руками помогает себе, давится и хрипит, двигаясь под чужой ладонью.   На самом деле, Иртышскому не нужно много усилий, чтобы опустить взгляд вниз. Просто сомнения касаемо своей выдержки начинают проявляться. Всхлипывая сдавленно, Тумов, жалостливо хмурясь, двигается вверх-вниз. По щекам текут слезы, а на уголках губ собирается слюна. Максим убирает мокрые пряди прямой челки со лба, чуть оттягивает у корней. Член выскальзывает, он водит головкой по тонким губам и снова входит, делает несколько глубоких толчков до основания.   Матвей не протестует, наоборот, издает какой-то одобрительный хнык, и на короткие мгновения сквозь мокрые пелену и ресницы вглядывается в него, когда Иртышский снова запрокидывает голову, закусив свободную ладонь, пытаясь заглушить хриплые постанывания. От картинки, что очевидно врезалась куда-то на подкорку сознания, голову кружит даже хуже, чем от ощущений. Звуки мешаются: всхлипы, скулёж, пошлое хлюпанье внизу и рваное дыхание самого Макса, все превращается в одну какую-то грязную симфонию. Прошло еще несколько минут, полных влаги и нарастающего, — Куда там больше? — напряжения, Иртышский сильнее сжимает волосы, заставляя Матвея подавиться стоном.   – Пиздец. Дрожащей ладонью он стирает слабо выступивший пот на лбу.   Тонкие пальцы все еще на его члене, доводят удовольствие с отчаянного пика на приятную негу. Тумов внизу хмыкает и Максим фокусируется на нем.   Матвей обращает на него все еще мутноватый, но лихорадочно искрящийся взгляд, пошло выглядывая из-под ствола. Глаза красные, щеки мокрые от слез, подбородок от слюны и по коже стекает, — О боже блядский, — сперма, белёсыми каплями оставаясь на кончиках прядей челки, еще чуть-чуть и ресницах, и устах. Ошалевшими глазами Иртышский впивается в него и не может оторваться. Склонив голову, Тумов облизывает губы и кончиками пальцев убирает семя со спинки носа, по-блядски очистив фаланги языком после.   Те же ебанные лекарства с таким желанием не принимает.   – Нравится?   Это могло бы быть насмешкой, но его голос все еще дрожит, взбудоражено надламывается и он сам не улыбается. Смотрит жалостливо, ждет реакции. Максим без слов тянется к телефону, оставленному у другого края кровати.   Тумов еще только не позирует, ждет терпеливо.   Мобильник отправляется куда-то в третью сторону, возможно вообще улетев с кровати, и Иртышский тянет парня к себе, заваливая на кровать и нависая сверху над разгоряченным Матвеем в задранной, старой черно-золотой футболке «Авангарда».