Характеристика

      Скажи кто Тучкову месяц назад, что он будет ехать в метро, да еще и с букетом ирисов, никогда бы не поверил. Назвал бы идиотом и рассмеялся. Какое метро? Какой букет?       Дребезжащий вагон, подошедший быстрее всего, серые и безэмоциональные лица, окружающие со всех сторон. Василий пытается мимикрировать, но не так уж хорошо и выходит: странная радость и предвкушение не дают держать морду кирпичом, растягивая уголки губ в слабую улыбку. Почему слабую? Если бы не люди вокруг, не статус, любезно подаренный конторой, - себя бы не сдерживал. А так оставались все же рамки приличия, пусть и рушились от раза к разу потихоньку, помаленьку. Оглянешься назад: вчерашний ты – не ты сегодняшний. Что-то меняется внутри; расцветает что ли.       Только букет в руках, потрепанный, немного увядший – единственный, за который зацепился Васин взгляд в цветочном, – контрастировал с состоянием мужчины. Ирисы доживали свои последние дни – срезали под корень, перекрыв доступ к источнику жизненных сил; заставили стоять на последнем издыхании в магазинчике, в надежде, что за ними кто-то придет. И ведь пришел.       Василий не чувствовал себя срезанным цветком. Наоборот, он будто нашел свой источник, питающий и заставляющий смотреть на жизнь сквозь розовые очки. Да, он полковник. Да, ему за сорок. Да, он впервые за долгое время счастлив. И не хочется смотреть на ситуацию с другой стороны.       Нет, он не будет признавать, что влюбиться – как наивно звучит в суровых реалиях – в мужчину очень глупо. Женатого. Ещё и коллегу, считай. Сказочный идиотизм. А сил-то придавало сие чувство ой, как много. На работе стали подшучивать, мол, то ли начальник влюбился, то ли дыхание второе открылось. Чудеса.       Окружению в вагоне было абсолютно плевать на сидящего рядом с ними полковника ФСБ. Не знали его в лицо, к тому же, кого удивит мужчина в костюме с букетом? Едет к девушке или жене – обычное дело. Улыбается – немного странно, Россия для грустных, но тоже терпимо. Может, годовщина. Или день рождения. Или другая важная дата. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то клевал носом, рядом мальчишка грыз чипсы. И только он, дурак с цветами, улыбался, словно всю эту серость и не замечал.       Ни одна деталь не выдавала в нем разлучника семьи. Так его и прозовут, если кто узнает про глупую симпатию. Еще и со службы попрут. Кому нужен такой сотрудник? Полюбить замужнюю женщину – ужасно и покараемо, а женатого мужчину – и вовсе мазохистское удовольствие.       Тучков не жаловался. Как только увидел Максимова – понял, что здесь без шансов. Выстрел на поражение, без возможности реабилитироваться или уклониться. Никак. Пулей навылет.       Долго пытался глушить, душить на корню. «Неправильно, не стоит, не нужно, запрещено» - повторял каждый раз. Читал как мантру. При виде Александра и вовсе про себя проговаривал без остановки. Чтобы не сорваться.       И взгляд делал нарочно отстраненный, холодный, колючий даже. Подпустит ближе, станет другом – так и себя похоронит под ворохом невысказанных чувств. Только не получилось удержать дистанцию.       Операция за операцией, дело за делом – и все. Пан или пропал. И Василий пропал. Руки тянулись ближе, чем нужно было – хотелось касаться мужчины чаще; тонко заявлять свои права, которых он не имел и не заимел бы никогда. Взгляд предательски смягчался при виде полковника. Тембр чужого голоса то успокаивал, то грел. Когда Александр злился, буквально рычал, срываясь на хрипящие нотки. У Василия подкашивались ноги. Непроизвольно.       Каждый раз, когда Максимов что-то просил или требовал – Тучков не мог отказать. Чужие глаза выбивали почву из-под ног; не успев подумать, он уже соглашался на все. Не мог сказать «нет», нутро в те моменты подчинялось лишь одному правилу: «Согласись и выполни. Будешь в его глазах лучше, чем есть». Скажи ему мужчина прыгнуть с крыши – прыгнул бы, не задумываясь.       Поначалу жутко пугало. Как настолько можно повлиять на человека? Заставить его показывать себя лишь с лучшей стороны, ограничив негативные эмоции. Посадить на поводок, ведя в нужную сторону послушного и мягкого. Угождать объекту симпатии во всем. Думать о нем постоянно. В то время Василий не мог толком ни спать, ни есть. Фоновый стресс отнимал силы. Постоянный адреналин, сшибающий с ног. Максимов рядом – сердце гулко бьется в груди, а в животе такой спектр эмоций, что душит изнутри.       Чужой парфюм раздирал горло. Когда они оказывались в замкнутом пространстве, Тучкова буквально придавливал аромат Александра. Гремучая смесь из запаха тела и шампуня, смешанного с парфюмом и потом. Василий навсегда отказался бы от кислорода, будь выбор дышать Максимовым двадцать четыре на семь. Александр пах домом. Со временем Тучков устал бороться. Принял простую истину – не может он пойти против себя, как бы не старался. Решил плыть по течению.       Медленно сокращал дистанцию. Случайно прикоснется на операции или в кабинете и смотрит реакцию. Не было ни единого раза, чтобы Максимов оттолкнул. Своеобразный зеленый сигнал светофора. Александр, кажется, давно понял, что не все так просто, не даром столько лет проработал в органах. Что от прикосновения к плечу, когда он хотел остановить Василия, сказав что-то, Тучкова буквально прошибло током. Дернулся, обернувшись, и тут же вернул себе непоколебимый вид. Только челюсть, сжатая до скрипа, выдавала с головой. Он поднимал темы, на которые раньше ни с кем не говорил. Искал те ниточки, что приведут его к разгадке, к истинной сути мужчины. Раз не отдаляется, раз позволяет – значит дает разрешение? Значит, понимает и принимает? Соглашается? Или все это крепкая мужская дружба, что никогда не перейдет рамки допустимого?       Василий терялся в этих рамках. Сегодня Александр сам прикоснется, обернется, посмотрит так тепло, что в животе узел вяжется, а завтра – вновь холод и отстраненность. Качели, бьющие под дых. Больно и приятно одновременно. А Тучков уже зависим, как наркоман, которых презирал всю свою жизнь. Максимов, как игла, на которой он сидел и совершенно точно не желал слезать. Начнется ломка. И кому от этого хуже будет? Не Александру, дарящему какую-то надежду, а Василию, что глубоко увяз.       Поэтому Тучков рефлексией не занимался. И так жизнь – штука непростая. А если себя еще и закапывать – так проще сразу место на кладбище подобрать. Предпочитал оптимистичнее смотреть. Пусть и взвешивал каждый взгляд и действие. Знал, что однажды или все рассыпется, или укрепится. Оттого и не загадывал наперед. Жил сегодняшним днем. Но и о безопасности собственной не забывал. Поэтому и добирался на метро – отследить сложнее. А жизнь ему все-таки дорога.       Оставалась одна станция. Василий вновь посмотрел на букет в руках. Наивно и как-то по-детски, но жутко хотелось отдать прямо в руки. В голове мелькнуло: «Скажи ему, что тащусь с цветами в метро, — усмехнётся, подколет. Но всё равно посмотрит так, что я забуду, кто я вообще». Усмешка, этот взгляд из-под бровей. «Ну что, герой, цветы купил?» Даже голос в голове звучал хрипловато Сам же и усмехнулся. Влюбленный дурак. Сердце билось быстрее. Хотелось, чтобы поезд мчался медленнее — и чтобы быстрее. Чтобы этот момент длился вечно — и чтобы наконец закончился.

***

      Василий ждал Александра у подъезда, куря уже вторую сигарету подряд. Дурацкая привычка, появившаяся буквально из ниоткуда. Может из-за желания быть ближе? Максимов то курил. А может, как говорил Фрейд, все это оральная фиксация и Тучкову просто не хватает члена во рту. Желательно, Максимова. Пальцы окоченели, но сигарету он не отпускал — будто держался за неё, чтобы не сорваться и не подняться по лестнице самому.       Элегантное пальто не грело, но выгодно выделяло среди серости города. Сейчас мужчина выйдет из квартиры с шарфом на шее, увидит мерзнущего Тучкова и отдаст ему его. Если повезет, еще и по носу щелкнет, бурча: «Вась, ну ты совсем дурак? Не лето же уже», но все равно покрепче закутает. Вася в ответ посмотрит так нежно-нежно; в груди затрепещет. Уткнется носом в шарф, вдыхая чужой запах, прикрыв глаза. Всего секунда, чтобы Александр не догадался. Только он уже давно знает все схемы, что мужчина искусно проворачивает, и спускает с рук. И самому приятно.       Он втянул голову в воротник, выдыхая пар. Где-то на третьем этаже мигнул свет — Василий всмотрелся, будто мог угадать по силуэту, кто там двинулся. Ничего. Только шторы качнулись. Думать о том, что в этот момент, пока он стряхивает пепел с сигареты, Максимов может целовать на прощание свою жену, совсем не хотелось. Тучков старательно играл роль друга-полковника с огромным количеством свободного времени. А как иначе объяснить то, что он появляется у дома мужчины чуть ли не каждый день? Не может и дня спокойно прожить, не увидев хоть на секунду. В голове навязчивая идея: «Не имеешь права ждать его так. Не имеешь права — и всё равно стоишь».       В подъезде хлопнула дверь, и Василий дёрнулся — сердце на долю секунды сбилось с ритма. Не он.       Каждая встреча – русская рулетка. Не узнаешь заранее, поняла все жена или нет. Или как с котом Шрёдингера: пока Александр из дома не выйдет – не поймешь, жива их связь или нет. Связь. Стремное слово. А иначе и не назовешь: не роман (в романах третьей переменной не бывает), не любовники (секса не было, о чем Василий жалеет), не коллеги (превысили давно полномочия) и уж тем более не просто друзья. Разумные мысли о том, как все еще можно расхлебать, мужчина задвигал куда подальше. Прочел давеча статью, что жить с девизами: «Жизнь одна», «Кто не рискует – не пьет шампанское», «Не попробуешь – не узнаешь», намного интереснее, еще и с психологической точки зрения полезно. Вася и не спорил, искал себе достойное оправдание. И ведь нашел. Только все чаще кажется, что ему форменный пиджак в плечах жмет да рука заполнять документы устает. Другого вывода из всех его действий и правда не найдёшь. Разве что признать: Тучков давно проиграл.

***

      Спокойные и бессонные ночи стали роскошью. Не было за последние месяцы дней, когда Василий не просыпался бы от жара, вызванного фантазиями. И черт бы их побрал. Из раза в раз он не может проснуться, пока не увидит сон до конца. Потому что снится Александр. Еще немного и обнажёнка.       Пусть Тучков ни разу не видел мужчину без одежды, фантазия справлялась на отлично. Умело рисовались картины рельефных мышц, родинок, хаотично разбросанных по всему телу, которые хотелось соединять в созвездия (лучше всего языком). После операций, где приходилось бегать и стрелять, Василию было чрезвычайно тяжело находиться рядом с Максимовым. Брови, хмуро сведенные к переносице; тяжелый и сосредоточенный взгляд, утягивающий на дно карих глаз; капли пота, собирающиеся на висках. Рваное дыхание и дико бьющееся сердце. Голос, столь серьезный и громкий, в то же время немного охрипший после координации наряда. Все сводило с ума. Едва сдерживая себя и некстати рвущееся возбуждение, Тучков представлял Александра совсем в другой плоскости. Иногда ему становилось стыдно — не за желания, а за то, что они не проходят. Не угасают, как должны бы. Только крепнут.       Как только попадал домой, сразу шел в душ. Иначе никак. Поток воды стирал отпечаток дня, размывая ненужные границы. Пара мгновений – перед глазами стоял Максимов. Тучкову нравилось представлять его в машине или кабинете – азартнее. Тот неизменно был в рубашке, расстегнутой на пару пуговиц, со сбившимся галстуком и растрепанными волосами. Губы были истерзаны Василием, что не в силах был сдержать себя, а Александр и не отступал – кусаче целовал, добавляя в поцелуй металлический привкус. Вася чувствовал все, как наяву: горячая кожа под пальцами, блестящая от слюны и пота. Густой воздух с ярким запахом мускуса и секса. Такой, что, почувствовав однажды, запомнишь на всю жизнь. Только не хватало в нем личного запаха Александра, что привнесет те нотки, которые запомнятся на всю жизнь.       Пальцы, сжимающие плечи до синяков, царапающие спину. Боль и удовольствие – игра на контрастах, что Тучков так любил. Тонкая грань, а какой фейерверк эмоций.       Сегодня рука Максимова переместилась на горло, некрепко удерживая. Раньше Василий асфиксию не пробовал, но властным рукам Александра хотелось отдаться. Капитулировать, сдавая все позиции. Позволить вести, подчинить; исполосовать всю спину, искусать губы и поставить засосы по всему телу.       Картина задержания больше не несла рабочий оттенок: прерывистое дыхание и ритмично бьющееся сердце перекочевали в личную порнографию. Такую, что заводит с полуоборота. Такую, что приходится прижиматься лбом к холодному кафелю в душевой, чтобы не кончить в первую минуту. Такую, которую невыносимо представлять, не имея возможности воплотить.       Порно Василий перестал смотреть. Не хватало героям его лица, все казалось искусственным, совершенно непохожим на картинки в голове.

***

      Очередной раз, когда Василий стоит у дома Александра. Стоит и курит. Только уже не две подряд, а три. Похоже, потребность в компенсации оральной фиксации проявляется все ярче. Сигарета в руках мелко подрагивает, чертов нервный тремор. А еще месяц назад был непоколебим. На работе еще держит лицо, иначе уже поперли бы с нагретого места, а вне – трясет, как стиралку на высоких оборотах. Еще и сравнения идиотские.       Щёлкнул замок, послышался знакомый скрип двери — Василий вздрогнул, обернулся, чтобы удостовериться, что вышел именно он. Условный рефлекс.       Сегодня Тучков выиграл джекпот, иначе не объяснишь внезапное появление жены Александра, бросившей в его сторону: «Здравствуй, Василий». Её имени он не знал. Было ли ему стыдно? Ни разу. Зачем проблемам давать имя? И так гложет, и так страшно, и так все это неправильно. А тут еще и в глаза ей нужно смотреть, называя по имени. Васин персональный кошмар. Ограничился коротким: «Здравствуй», даже не окинув взглядом. Сигарета в руках задрожала сильнее. Пришлось ухватиться левой рукой за локоть правой. Нервы ни к черту. А может он просто замерз в тонком пальто в ожидании чужого спасительного шарфа?       Тем временем женщина крутилась у машины, пытаясь её завести. Новенькая ауди не хотела работать на морозе. Тучков тоже не хотел, да только ему никто зайти в дом не предлагал, а самому совесть не позволяла беспардонно заявиться в «семейное гнездышко». Пробрало мурашками. Отнюдь не приятными.       Нахмурившись, Вася наблюдал за попытками женщины. С пятого раза авто глухо зарычало, демонстрируя свое превосходство. Шальная мысль о том, что, наверняка, ауди была подарена Максимовым на какой-то из праздников, больно уколола. Ревность, на которую он, собственно, и права не имел, нещадно кусала изнутри.       Женщина залезла внутрь. Положила изящные руки на руль, покрутив головой на точеной шее, осмотрела территорию. Тучков видел, почему Александр выбрал её: мягкие черты лица, нежные кисти, что совершенно точно ласково оглаживали лицо Максимова, полные губы, вольготно выделяющиеся на лице. Бледная кожа и красивый макияж, невысокий рост и отличная фигура. Почти аристократка. Именно та, что была нужна полковнику. Писаная красавица – отличная партия. К тому же, должно быть заботливая и понимающая. Не то, что он: грубоватый, резкий, высокий и нервный. Хотя готовить умеет. Еще и очень хорошо. Спустя пару минут машина так и не сдвинулась с места. Толченный снег не давал колесам сцепления, заставляя буксовать. Тут только толкать. Василий выругался и пошел к жене полковника, третьей переменной, с которой никогда не хотел бы контактировать, на помощь, проклиная сегодняшний день и зиму. Постучал костяшками по окну. Стекло тут же было опущено.       - Давайте я вам помогу. Подтолкну машину, а вы на газ жмите, - устало сказал он, смирившись с участью.       Чертов Максимов.       Чертова Максимова.       Чертова зима.       - Поняла, спасибо! – ответила женщина, кинув странный взгляд на Василия. Уважение вперемешку с ревностью? Смирением? Что там было? Не хватило доли секунды, чтобы понять. А может и не хотелось?       Встал сзади, упершись руками в багажник. Как-то противоестественно. И не помочь не мог. Толкнул, насколько хватило сил; запыхался и злился. И на себя, и на день, и почему-то на Александра. Но ауди все-таки выбралась из снежного плена, покатившись по асфальту, покрытому тонким слоем льда. Остановилась. Стекло вновь опустилось. Послышалось:       - Спасибо! Удачи тебе, Вась. Удачи.       Что это было, мужчина так и не понял. То ли благословение, то ли предупреждение. Однако дверь в подъезд открылась, и показалось лицо Максимова. Злость вмиг испарилась, уступив место улыбке, растянувшейся на губах. Отряхнув руки от пыли, Тучков поспешил к Александру. За шарфом, конечно.

***

            Совещание. Позвали обоих: какое-то важное заявление. Тучков надеялся, что оно будет не про его увольнение. Напряжен был и Максимов, пришедший сегодня в новом костюме. Иногда нервным движением поправлял рукав пиджака. Тоже боялся услышать что-то не то? Хотя, чего ему бояться – история с Василием не всплывет, а в случае чего заставит всех поверить в близкую дружбу. Врать умел и очень умело. Держать лицо и подчищать хвосты – тем более. Может, дело в костюме? И тут ему не в чем сомневаться, слишком хорошо сидит: хоть сейчас ставить в витрину — идеальная посадка, цвет, уверенность в каждом движении. Не привык к такому вниманию со стороны, облепляющему, будто мухи липкую ленту.       Александр в темно-коричневом костюме выглядел, как сошедший с картины. Будь Васина воля, пожирал бы взглядом, только толпу коллег, любящую совать нос туда, куда не надо, никто не отменял. После совещания можно пройти в кабинет Максимова, якобы для уточнения деталей. Закрыть дверь на ключ – сверхсекретная информация. Прижать к стене, запутав пальцы в волосах и глубоко поцеловать. План надежный, как швейцарские часы. Абсолютно глупо, но внизу живота сладко потянуло. Черт.       Да, Василий хотел транслировать ему все, что видят его глаза. Иначе не объяснишь столь сильное притяжение. Не выразишь в двух словах. Но он держался, пусть и из последних сил: сидел ровно, с сосредоточенным видом слушая говорящего. Пропускал ненужную информацию мимо ушей, погрузившись в свои мысли.       Вышел к трибуне Максимов. Спокойный, статный и с властным взглядом карих глаз. Не будь здесь публики – Тучков отдался бы прямо сейчас. Или, наоборот, прижал бы мужчину к трибуне, развернув лицом к себе. Одну руку завел бы за спину, положив на поясницу, а вторую – на затылок. Так, чтобы менять наклон головы, сильнее врезаясь в губы. Вдох – выдох. Пальцами стал отбивать ритм на бедре. На азбуке Морзе было бы что-то вроде мольбы, чтобы хватило сил выдержать.       А время, как назло, тянулось медленно. Растягивались секунды в минуты. Тикание часов – два удара сердца. И заново. И выйти не может, и глаз отвести. Только ждать. Ждать. Ждать.       Долгожданное: «Всем спасибо, свободны!» стало глотком воздуха. Шаг из зала, как шаг из барокамеры.       Спина полковника маячила впереди. Коротко обернувшись, Александр посмотрел Василию прямо в глаза, затем отвернулся и поспешил к себе в кабинет. Намек был понят без слов. Скоро поздоровавшись и перекинувшись парой фраз с теми, кого еще не видел, мужчина чуть ли не бежал за ним. Внутри – марафон и дыхание, как от бега. Снаружи – ледяное спокойствие и неспешные шаги.       Спасительная дверь. Короткий стук. «Войдите». Облегченный выдох. И уже не понятно, чей именно. Щелчок – дверь закрыта изнутри. Шаг. Два. Три. Дрожащие руки. Резкий выдох. Мгновение. Максимов прижат спиной к стене, а руки на чужой груди. Василий дышит часто-часто, пытается не сорваться. Не совершить непоправимого. Поставив руку у головы, смотрит с вопросом: ждет разрешения. Ждет согласия. Ждет подписи в контракте. Будто душу отдает в руки дьяволу. Склоняется ближе. Ждет.       Александр замер: столько всего в мужчине напротив – преданность, злость на самого себя, контроль, что трещит по швам и дикое желание. Да. Максимов решается. Устал играть в кошки-мышки, устал притворяться, что не хочет Василия. Что не засыпает с мыслями о нем, пока под боком ютится жена. Что чуть не выкрикнул в последний секс с ней его имя. Что только снаружи кремень, а внутри буйство и порох, что искра и все загорится.       Оттого, переложив руку на шею, резко к себе притягивает. Тучков, наконец получив разрешение, весь искрится. Зрачки расширены, дыхание обжигает. Секунды растворяются. Максимов целует зло, с примесью ярости, в то же время нежно. Кусает губы – не до крови; удерживает на грани обоих. Перехватывает инициативу. Сжимает ладонью ворот чужого пиджака, притягивает сильнее. Поцелуй становится глубже, грубее. Столкновение не только губ — характеров, лет выжженного самоконтроля. Все сомнения и проблемы остаются за бортом. Жена забыта, осуждение и страхи – погребены под всполохом страсти.       Короткий вздох – не то имя, не то молитва.       Губы сходятся снова — на этот раз с осознанием: дальше дороги нет. Все «нельзя» сгорают между вдохами. Остаются только невысказанные чувства, что горят кострищем между ними.       И Василий вдруг понимает: Александр для него и жизнь, и погибель.