В кольцах Нага

Италия. Милан. XVI век

Католицизм сейчас — это вера по воскресеньям. Католицизм времен, из которых происходит Юнги — это само бытие. Каркас реальности — прочный хребет, на который наложены мясо, мышцы, кожа. Церковь тогда была истиной и отвечала на все вопросы: почему светит солнце, почему трава зеленеет, почему умер младенец через час после рождения. Она была законом: регулировала брак, рождение, смерть, завещания, мораль. Была крупнейшим землевладельцем, банкиром, идеологом и политической силой. И она же отвечала за время: год строился вокруг церковного календаря — посты, праздники, дни святых. Религия отвечала на все и отвечала за всех, имела безраздельную власть, и Юнги являлся ее шестеренкой. В кафедральном соборе Милана Дуомо, под сводами, в дымке ладана и восковых свечей голоса певчих сливались в ангельский хор и поднимались к высоким сводам. Где выступающие арочные ребра потолка переплетались меж собой, создавая неповторимый паутинчатый узор. Облаченный в богослужебное одеяние с длинными руками и подолом до самого пола, Юнги чувствовал себя проводником благодати. Он шел по залу настолько огромному и длинному, что в него могли уместиться парочка улиц вместе с домами. Величественный, с разноцветными витражами, он блестел огнями свечей и золотом. Но стоило выйти на паперть, как реальность обрушивалась на Юнги волной вони и стонов. Нищие с культями вместо рук, женщины с лицами, изъеденными язвами, тянули к нему ладони — не за благословением, а за куском хлеба. Он раздавал милостыню, а потом шел исповедовать умирающего в лачугу, где вонь гниющей плоти стояла такая, что перехватывало дыхание. Юнги молился, но уже сомневался, что его кто-то слышит. А может, дело было не в Господе, а в нем самом? Он давно смирился со своей сущностью, но был удивлен, что мать не притопила его где-нибудь в бочке. Потому что кожа, испещренная змеиными чешуйками и постоянно скрытая одеждой, слишком походила на шкуру Змея-Искусителя. Его редко рисовали мужчиной, чаще женщиной, так как именно Ева вкусила первая плод. Адам же выступал в роли обманутого и ведомого, вроде грешник, а вроде великий слепец. Мать водила Юнги в церковь с самого детства, она говорила ему верить, она говорила слушаться, и тогда Господь примет его и простит. В детстве Юнги считал, что ему действительно стоит просить прощения, сейчас он знает, что от искусителя у него ничего, даже любви к яблокам нет, а вот с нагом его мама погуляла от души. Об этом Юнги догадался еще позже, когда сущность окончательно пробудилась, позволяя обрести вместо ног огромный змеиный хвост, а также дьявольскую магию. Так в нем говорила церковь, но Юнги не стал ее слушать, а прислушался впервые к себе. К своему собственному я, к своей сущности и к своей силе. После этого он не сбросил длинные одеяния, но поменял их на другие. Теперь на спине не было вышито креста. Одежды стали скромнее, а Юнги ушел от католицизма и примкнул к буддизму. Примерил роль монаха-путешественника, только ходил он не по пыльным дорогам Италии, а по временным тропам, приводящим его в разные года, столетия и даже тысячелетия. А в одном месте Юнги подзадержался, потому что не смог отвести глаз от одного служителя храма. Слишком красиво было его лицо и слишком магнетическим взгляд.

***

Древняя Греция. V-IV вв. до н.э.

Чимин родился во время расцвета Афин, Спарты и Фив. Сейчас это место зовется Родосом, тогда же единого острова не существовало, он был поделен на три государства: Иалисос, Камирос и Линдос. Иалисос располагался на северо-западном побережье, в плодородной долине у подножия горы. Самый богатый из полисов активно взаимодействовал с Малой Азией. Зажиточный, аграрный, немного аристократичный. Он славился плодородными землями, плантациями олив и виноградниками. Чимин жил на возвышении гор, среди сосен и кипарисов. Маленький храм под благославением Афины служил ему домом, а Чимин служил ему и мудрой богине. Его мир был ограничен горным склоном, где цеплялись за камни оливковые деревья, а по ним взбирались ввысь виноградные лозы. Воздух пах чабрецом и шалфеем, а внизу, в дымке, мерцало бескрайнее синее море. Маленькое священное место состояло из нескольких каменных комнат, выстроенных вокруг двора с жертвенником. Дни проходили в труде от зари и до заката, когда, натаскавшись воды из источника, починив скрипящую оградку и выгуляв белых козочек, Чимин возвращался домой в пропитавшемся потом льняном хитоне. И тут же шел возносить с наставником молитвы и капать на огонь густое вино. В награду — похлебка из чечевицы и ячменная лепешка. Изредка спускаясь в деревню за крупой и бобами, он видел другую жизнь — шумную, полную торговли и споров. Она влекла и манила, просила задержаться. Но Чимин неизменно возвращался назад в горы, к тишине, покою и вере. Пока однажды все не изменилось. В один прекрасный погожий день, когда за оградкой появился путник в запыленных одеждах и попросил кров. Он смотрел на Чимина зелеными глазами с нечеловеческим зрачком, а после улыбнулся, являя миру два острых змеиных клыка. Чимин замер, как перед коброй, и сердце его тоже замерло, а потом забилось в десятки раз быстрее. И так бьется до сих пор.

***

Наше время

В Хэллоуин перемещаться гораздо проще, будто само мироздание открывает все двери, зазывая в гости. Юнги не тратит много сил на походы и всегда принимает приглашение от друзей, единственное, его злит погода. Холодный, промозглый октябрь… Б-р-р. Холоднокровные змейки на самом деле очень любят тепло, и Юнги не исключение. Поэтому он плюет на дресскод, основанный на мультиках и сказах, и без зазрения совести наряжается в мягкий пушистый свитер, клетчатые пижамные теплые штаны и теплые тапки с милашными кошачьими ушками, на которые Чимин периодически рычит. Рычит, конечно, в шутку, но довольно грозно и, сцапав в клыкастую пасть, треплет устрашающе, и бросает побежденных и униженных. Грозный волчонок, за которым Юнги пришлось погоняться. Или точнее поползать змейкой, пока служитель храма не решился покинуть свою обитель вместе с Юнги. Давно это было… Вспоминая те дни, наполненные ароматом винограда и молитв, Юнги собирается на вечеринку и, оглядев свой наряд, переступает стык бытия. Перемещается из теплого дома в самом центре юга с жарким знойным климатом веселых шестидесятых в осень двадцать первого века. — Юнги? Ну наконец-то! — визжит Хосок, одетый Незнайкой в большой синей шляпе, он кидается с объятиями, а после также отскакивает и кивает в сторону балкона. — Все твое на месте, Чимини скоро появится? Юнги поднимает рукав свитера и смотрит на циферблат, пожимает плечами. — Не знаю, обещал быть до полуночи, а там как получится. Ты же знаешь, нынешние университеты — зло, занятия до вечера, а то и ночи. А ему слишком интересно учиться. — И унижать профессоров. Юнги усмехается, показав один клычок. — Не без этого. А после огибает друга и движется к любимому балкону, по пути наливая в стакан горячий глинтвейн из огромного котла. Интересно, Тэхён помыл его после своих ведьминских зелий? Как-то не хочется хлебнуть и стать зайчиком, это участь Чонгука. Нечего влюбляться во взбалмошных колдуний и тем более с ними спорить. О великий Будда… — До сих пор, серьезно? А остальные кто? — спрашивает Юнги у преградившего ему путь Тэ в круглых очках и с волшебной палочкой в руках. Но образ Поттера ему не столько интересен, как манеж для животных, увешанный тыковками и фонариками в виде черепов. Тэхён оборачивается в ту сторону, а вернув свой взгляд Юнги, белозубо улыбается. — У Чонгука это уже второй раз. Оделся в слизеринца. А я его просил… По-хорошему просил. Не надо, мол, лучше Гермионой или там не знаю… Роном? Ему бы пошло, такой же туповатый. Но Гуки же не понимает с первого раза? Ну и пусть бегает с пушистым задом. Коала — это Джун, не знаю, что он вытворил, но Джин слезно просил, а то после последнего обращения в камень там что-то не сразу мягким стало, к магам обращались, так что гаргончик наш рисковать не стал. А козочка — Миса, ты ее не знаешь, но она реально коза. К полуночи верну, познакомишься. Чимини скоро будет? Юнги, слушая поток бесконечных слов, с жалостью смотрит на ушастых и хвостатых, а после кивает. — Да, обещал. — Отлично! Тэхён хлопает в ладоши, а потом неожиданно взмахивает волшебной палочкой, и в свободной руке Юнги появляется миска с ароматными мандаринами. — Счастливого Хэллоуина! — весело кричит Тэхён и убегает кошмарить других гостей. Кого-то из них Юнги знает, кого-то нет, но знакомиться пока не желает. Сначала он отсидится в своей маленькой змеиной обители, а как отогреется, обязательно выйдет, чтобы на кого-то нашипеть. Особенно, если его клыкастый оборотень слишком подзадержится.

***

У камина нет дымохода, но поленья в нем горят. А дым просто растворяется, исчезая в воздухе. Пахнет деревом и огнем, вкусно и тепло. Утопая в мягком кресле, Юнги подкидывает маленькое бревнышко и шарится рукой в миске. Но миска оказывается пуста. Печально бросив взгляд на телевизор с какой-то комедией, Юнги понимает, что толком ее и не смотрел, постоянно отвлекаясь на происходящее в комнате. Дверь на балкон, который оборудован в нечто уютное для Юнги, отделен стеклопакетом, но даже через плотно закрытую дверь слышится шум и гам. Юнги вздыхает. Нужно сходить за добавкой цитрусов. С шипением поднимаясь из кресла, он с удовольствием потягивается, разминая кости, и чешет шею у ворота свитера. Кожа там плавно переходит в чешуйки, меняя не только структуру, но еще и температуру — с горячей человеческой на холодную змеиную. Чимину нравится скользить там носом, туда-обратно… о, вспомни солнце, вот и лучик. — Если бы я не спешил, то обязательно задержался бы возле тебя на вечность-другую, чтобы насмотреться, — шелестит Юнги с улыбкой ворвавшемуся на балкон Чимину и демонстрирует опустевшую миску с мандаринами, которую срочно нужно наполнить. А после делает шаг к своему волчонку, чтобы сжать в объятиях. Они не виделись с утра, но Юнги хочется заобнимать его, а еще лучше сменить ноги на длинный змеиный хвост и обвить чешуйчатыми кольцами, скрывая от всех. — Не бери в голову, бери в рот, легче выплюнуть, — буркает в ответ его маленький оборотень, а у Юнги вместо улыбки отвисшая челюсть. — Чего? Чимин бьет пальцем по наушнику в ухе, скрытому завесой длинных черных волос, и тяжело вздыхает: — Лекция по Древней Греции онлайн. Нынешние историки ничегошеньки не знают о том, что происходило. Как мне теперь это расслышать и выкинуть из головы, а? Они даже ударения нормально поставить не могут. — Предпочитаешь отсосать профессору вместо того, чтобы его слушать? — звучит смеющийся голос у двери, которую Чимин не закрыл, заскакивая на балкон. Юнги кидает один лишь взгляд на Джина и тут же закатывает глаза, ловя летящую в него мандаринку на чистом наитии. И даже чищенную… Юнги готов признать, что это в его прошлых отношениях было огромным плюсом. Но смотреть на Джина, как на дебила, ему это не мешает и закусывать мандаринкой. — Селия? Серьезно, Джин? А что умнее не придумал? — Чимин хмыкает и закатывает глаза, но не на фразу, а на образ. Сокджин — горгона, со стайкой змеек на голове, вырядился невестой Майка Вазовски из мультика Корпорация Монстров. У той тоже была такая шевелюра, а еще щупальца вместо ног. На Джине сконструирована скорее юбочка, как у медуз, и зеленое обтягивающее платье на абсолютно плоской груди, но подбородок Джин поднимает как настоящая царица и фыркает: — А сам-то… Кто ты вообще? Чимин в светло-синих джинсах, с повязанным на бедрах красным в черную клетку платком и ярко-розовой футболке с рисунком кота на скейте достает из кармана голубенькую кепочку, которая скорее брелок, чем реальная бейсболка, и водружает ее себе посреди макушки. — Арнольд, не признал? — Ах, Арнольд… — шипит Джин, и змейки на его голове поддерживают хором. — Эй, Арнольд, а ты в курсе, что у него была рубашка, выглядывающая из-под свитера, а не платок? — А ты медуза, а не осьминог, и что теперь? — рычит в ответ Чимин, а после оба поворачиваются на Юнги, видимо, чтобы рассудил. Но тут опасность в том, что можно стать либо каменной статуей, либо жить с откушенным хвостом. Оба варианта Юнги не нравятся, так что он просто разводит руки, давая себя рассмотреть, и заявляет. — А я вообще… домосед. Самое слабое звено, прощайте! — и протискивается мимо двух бестий в шумную комнату. Ему бы еще алкоголя, притом не глинтвейна, а виски со льдом, а Чимини с Джином там сами разберутся. Они вообще-то хорошие друзья, просто любят сначала пошипеть и позубоскалить. Но Юнги знает, что Чимину ничего не грозит, он может сколько угодно смотреть своими чарующими черными с красным отливом глазами на Джина и будет таким же мягоньким и теплым. Оборотень в нем отводит магию.

***

— Ну не вой. — Я не вою, я скулю… Голубая миниатюрная кепочка Арнольда валяется на балконе на полу. Чимин с ногами у Юнги на коленях, а за окном полнолуние. Этого не видно, потому что время к полуночи, темно, а ночное светило закрывают тяжелые темные тучи. Но Чимин слишком чувствительный, как и всегда в такие дни, жалобно повизгивает, в десятый раз рассказывая, какие в универе работают придурки. — Поменяй направленность, волчонок? — предлагает Юнги уже в десятый раз и делает глоток виски. Лед позвякивает в стакане, временно заглушая шум мелких капель за окном. Они едва слышно ударяются о стекло и желтую листву, держащуюся на деревьях чудом. А внизу стволы у самой земли тонут в тумане. — Смотри, какая там прекрасная картина, прям под стать Хэллоуину. — Под стать мерзкой осени, — жалуется Чимин. — Ру-ру-ру, ну прекращай. Хочешь, пойдем Чонгука погладим? Тэхён там устроил контактный зоопарк. — Он опять кролик? — Если слушать Тэ, то не опять, а снова. А еще там коала и коза. Чимин морщит нос, но с колен Юнги сползает. — Ну на коз в свое время я насмотрелся, а вот кроличка потискаю. Бедолага, что он сделал? — Малфоем оделся. Чимин вздыхает. — Идиот…

***

Ба-бах! Раздается пушечный залп на всю квартиру, стоит только Чимину открыть балконную дверь и переступить через порог. Все заволакивает едким дымом, кто-то вскрикивает, кто-то взвизгивает, где-то слышится шипение всех змеек Джина разом. А потом вдруг начинает брынчать гитара и слышится что-то до боли знакомое: — А мы раз-бо-бо-ой-ойники, разбойники, разбойники! Пиф-паф — и вы покойники, покойники, покойники! И четверо незнакомцев в костюмах Трубадура, пса, кота и осла из Бременских музыкантов, устраивают концерт в честь своего фееричного появления. Юнги мягко накрывает ладонью рот Чимина, естественно, нащупывая оскал с увеличившимися волчьими клыками, и, ткнувшись носом в макушку с вставшими дыбом у корней волосами, шепчет: — Пойдем на улицу прогуляемся? Подышим, м? — Я сейчас обращусь… — Ш-ш-ш, мой воинственный волчонок. Вспомни, что ты священнослужитель и… — Среди богов древней Греции не только мудрейшая Афина, но еще и Арес. Он всегда мне больше нравился. Быть войне! — рычит Чимин, перебивая брынчание гитары и стройный хор голосов, но Юнги тут же обращается, разрывая по швам пижамные штаны и закручиваясь огромными кольцами вокруг разозленного оборотня. — Хо, ну я же предупреждал. Полнолуниес-с-с-с… — срывается Юнги на шипение, из-за удлинившегося раздвоенного языка, а после ползет мимо бедовых разбойников со скрученным в хвосте Чимином. — С-с-с-ессия еще скоро, ну прос-с-с-с-ил же, чтобы по домаш-ш-ш-нему. Тут уже мягкий ушастый Гук не поможет, нужно действительно на воздух, и главное, чтобы к ним никто не пристал с дебильным: кошелек или жизнь. Иначе Чимин точно кого-нибудь погрызет. Иногда Юнги думает, что его хвостатику в горах и тишине храма действительно было лучше и безопаснее… для окружающих.

***

Чимин, опьяненный полнолунием, а Юнги — глинтвейном и виски, раскачиваются взад вперед сидя на мокрой лавке. Туман все еще стелется по земле, но дождь сбил его до минимума, так что проглядывается опавшая листва, собранная кучей за лавочкой. Она вообще-то мокрая, и, наверное, холодно-мерзкая, но Юнги решает пошалить и, подтолкнув Чимина хвостом, опрокидывает его назад. А после падает сам, утянутый за свитер. Холодные капли тут же проникают под ткань, делая ее не теплой и мягкой, а отвратительно мокрой, так что Юнги шипит, скручивая огромный хвост в компактную кучку, и, собрав жменю листвы, кидает в Чимина. — Злюка, — все равно с нежностью бормочет Юнги, получая свою порцию листвы в лицо. — А сам-то… Я вообще-то тоже тепло люблю… — жалуется Чимин, у которого от клыков осталось одно воспоминание. — А меня? — уточняет Юнги, подцепляя волчонка хвостом, и, подняв с холодной кучи, укладывает себе на грудь. — А тебя особенно… — мурчит совсем не по-волчьи Чимин, тыкаясь носом в шею, и по излюбленной привычке водит им по стыку кожи и чешуи. — И тепленький, и прохладненький. Моя любовь. — Эй, голубки, возвращайтесь! — орет Джин с балкона. — А вот и призраки прошлого… — хихикает Чимин, целуя Юнги неловко из-за влаги и пробирающегося под футболку холода. — Я бы с радостью наблюдал за страстью двух влюбленных, но я уже арестовал разбойников, сварил вторую порцию горячего и ароматного глинтвейна, а еще достал торт с медом и ягодами. Вас все ждут! — снова кричит Джин, а после с громким стуком закрывает окно. — Хочешь сладенького? — спрашивает Юнги у Чимина и, получив утвердительный кивок, поднимает их обоих из мокрой листвы.

***

— Твои любимые ягодки, — шепчет Юнги, получая треугольник торта от Джина и тут же протягивая его Чимину. Тот же, забрав следующую порцию, дает ее Юнги, по-милому обмениваясь тарелками. — И твой сладкий мед, — отвечает. Бременские музыканты сидят на диване в гостиной каменными статуями, и Юнги, если честно, их совсем не жаль. Он пробует первый кусочек торта, блаженно жмурясь и любовно закручивая хвост вокруг Чимина. А еще замечая, что манеж пустой, и звери снова люди: даже Чонгук, который теперь не Гермиона и не Рон, а домашний эльф в обносках и с искусственными длинными ушами. Носок ему Тэхен даровать не собирается, так что Чонгук обижен и не весел. А вот Намджун, крутится рядом с Джином, нашептывая комплименты. — Ты так здорово все уладил… Прям кнопочка, на тебе все держится! — подхалимски заявляет. — Ага, разве что канцелярская, — бубнит Чимин, жуя большой кусок торта, а после салютует тарелкой и признает: — Но это правда восхитительно. Кнопочка… Змейки в ответ на Чимина шипят. Намджун прикусывает язык, а Чонгук где-то в недрах квартиры орет, чтобы ему даровали носок. Все-таки замечательный этот праздник, Хэллоуин — запоминающийся. Особенно кнопочкой, которой Чимин будет дразнить Джина до скончания веков и эти же кнопочки подкладывать ему под задницу. Не волчонок, а проказник. Но Юнги все равно безумно рад, что в своих долгих странствиях его встретил. И полюбил.