Искушение

ВОЗДУХ ХОЛОДНЕЕ, ЧЕМ Я ОЖИДАЛА, он как будто пропитан льдом, который пронизывает мою кожу до костей. Я почти не замечаю этого. Я слишком сосредоточена на текущей задаче, тяжесть мира, который я оставила позади, в безопасности в стенах моей квартиры, отступает с каждым моим шагом. Мне следовало быть осторожнее. Мне следовало проверить свои "слепые зоны". Но сегодня все кажется другим, и я не могу понять почему. Я прогоняю эту мысль прочь. Рыночная - это симфония шума, криков людей, торговли, аромата свежего хлеба, смешивающегося с острым ароматом специй, и слабого, стойкого запаха пота от слишком большого количества людей, столпившихся слишком близко. Я двигаюсь сквозь толпу с точностью человека, который давно овладел искусством оставаться незамеченным. Толпа слегка расступается передо мной, но этого достаточно. Я не останавливаюсь. По крайней мере, до тех пор, пока я не подхожу к продуктовому киоску, где небрежно рассматриваю овощи, проводя по ним руками и мысленно подсчитывая цены. Но что-то останавливает меня. Какое-то движение в воздухе. Чье-то присутствие я ощущаю задолго до того, как вижу его. Как будто толпа вокруг меня слишком сильно расступается. Я оборачиваюсь. И вот он. Ведущий. Он стоит всего в нескольких шагах от меня, его темная фигура выделяется в шумной толпе с холодной резкостью, которая не имеет ничего общего с температурой. Жесткие линии его подбородка, холодный, расчетливый взгляд - все то же самое, но в тоже время другое. На долю секунды я вспоминаю наш последний разговор. В его взгляде было что-то непонятное. Но я отмахиваюсь от этой мысли. Он смотрит на меня, слегка прищурившись, как будто он так же удивлен, увидев меня, как и я его. Но, в отличие от меня, он не выглядит встревоженным. Он даже не моргает. “Что ты здесь делаешь?” - его голос звучит резче и холоднее, чем обычно, и от этого у меня по спине пробегает дрожь. Я заставляю себя выпрямиться и оставаться невозмутимой. Ему не удастся вывести меня из равновесия таким образом. “Выбираю еду”, - отвечаю я, едва взглянув на него. Мой голос ровный, но я чувствую, как пульс начинает отдаваться в ушах. “Ты уже бывала здесь раньше”, - продолжает он, его тон становится более отстраненным, более бесстрастным, чем раньше. Его взгляд скользит по мне, и я ощущаю тяжесть его взгляда, словно пальцы впиваются в мою кожу. “Да, но ты не имеешь права указывать мне, куда я могу пойти”, - выпаливаю я в ответ, произнося свои слова слишком резко. Не знаю почему, но я чувствую необходимость подвести черту. Он не вздрагивает. Его взгляд становится жестче, воздух между нами застывает. “Ты изменилась”, - говорит он. Я не вздрагиваю. Вместо этого я скрещиваю руки на груди, слегка наклоняю голову и, прищурившись, смотрю на него. "Нет, я не менялась", - слова вырываются слишком быстро, как будто оправдываясь, и я понимаю, что совершила ошибку. Но я не могу отступить сейчас. Не перед ним. Не тогда, когда я уже настолько потеряла контроль. Он наклоняет голову, совсем чуть-чуть, его взгляд оценивающий, как будто он пытается расшифровать меня. Но я не позволяю ему. Его губы изгибаются в холодной, почти незаметной ухмылке: “Ты уверена в этом?” Я делаю шаг в сторону, отодвигаясь, чтобы увеличить расстояние между нами: “Я в порядке”. Слова звучат натянуто даже для меня. Его ухмылка исчезает, всего на мгновение. Затем, как будто ее и не было, она возвращается - жесткая и понимающая. “Ты перешла все границы”, - мягко говорит он, и в его голосе проскальзывает почти покровительственный тон. Которого я терпеть не могу. Моя челюсть сжимается: “Я не подчиняюсь твоим приказам”. Он делает шаг вперед, и я замираю, борясь с желанием отступить. Но я не доставляю ему такого удовольствия. Сегодня он не залезет мне в голову. Не в этот раз. Он останавливается достаточно близко, чтобы я могла ощутить его присутствие - достаточно близко, чтобы холод его взгляда пробежал по моей коже. Я практически ощущаю исходящее от него презрение. "Я не спрашиваю, стратег", - говорит он. Его тон холоднее, чем когда-либо, он острее, как нож, приставленный к моим нервам. Я не отвечаю. Я не могу. Слова вертятся на языке, но что-то в том, что он так близко, в том, как легко ему было бы сломать мою защиту, останавливает меня. Его взгляд ненадолго опускается на мои руки. Я прослеживаю за его взглядом и с удивлением обнаруживаю, что мои пальцы крепко сжимают ремешок сумки. Я заставляю себя отпустить его. “Я наблюдаю за тобой”, - говорит он, и на этот раз в его голосе нет ни юмора, ни вызова, только мертвая уверенность. От этого что-то внутри меня сжимается, словно меня пригвоздили к месту. Я вздергиваю подбородок, не позволяя ему увидеть, как глубоко ранят его слова. “Хорошо. Мне нравится, когда за мной наблюдают”, - огрызаюсь я, закатывая глаза, пытаясь подавить беспокойство, грызущее меня по краям сознания. На мгновение мне показалось, что я сделала это. Я выиграла этот раунд. Но затем... “Тебе следует быть осторожной, - добавляет он, его голос внезапно становится низким и опасным, - не нужно много усилий, чтобы потерять контроль”. Слова повисают между нами, холодные и резкие. Они проникают глубже, чем смог бы любой клинок, и на долю секунды я чувствую себя беззащитной, словно он снял с меня все слои, над созданием которых я так усердно трудилась. Я с трудом сглатываю. “Не твое дело”, - говорю я, но это выходит слабее, чем я хотела. Однако он не сводит с меня глаз, как будто он что-то оценивает, возможно, решает, стою ли я таких хлопот. "Тебя это не беспокоит?" - его голос стал тише, но раздражение никуда не делось. Он спрашивает не потому, что ему не все равно. Он спрашивает, чтобы посмотреть, как далеко я зайду. "Что меня должно беспокоить?" - спрашиваю я, прикидываясь дурочкой, хотя сердце у меня бешено колотится. “Позволяешь кому-то проникнуть тебе под кожу”, - отвечает он, понизив голос на октаву. Он слегка наклоняется ко мне, ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание: “Ты теряешься, стратег. Я вижу это". Я не отступаю. И не отступлю. Я отхожу от него, стряхивая с себя ощущение его присутствия, как будто смахиваю пыль. “Я не теряюсь, - говорю я, поворачиваясь к нему спиной и уходя, - может это происходит с тобой”. Но даже произнося это, я знаю, что это неправда. Он наблюдает за мной - сейчас он смотрит на меня так пристально, как никогда.

***

Воздух кажется густым, когда я возвращаюсь по разрушающимся улицам, а в голове все еще крутятся слова Фронтмена. Тяжесть его взгляда давит на меня, как камень на груди, хотя я и отказываюсь показывать это. Каждый мой шаг размеренный, обдуманный, и я напоминаю себе, что это мой город. Это моя территория. Мои пальцы судорожно сжимают ремешок сумки. Неприятное ощущение, что за мной наблюдают, не проходит. Оно остается, прилипая к моей коже, как пот. Но я отталкиваю его. Я в порядке. Всегда в порядке. Затем хлоп-хлоп-хлоп. Раздается треск. Раздаются три выстрела, резкий треск эхом разносится по переулку, и я чувствую, как пуля задевает мою шею. Мое сердце замирает. Я не теряю ни секунды. Срабатывает инстинкт. Мое тело делает движение, прежде чем разум успевает за ним уследить, ныряя в сторону, перекатываясь за мусорный контейнер, как раз в тот момент, когда следующая пуля просвистела мимо меня, слишком близко, чертовски близко. Мой пульс учащается. Дыхание становится быстрым и неглубоким. Я вытаскиваю пистолет из кобуры, мои руки лишь слегка дрожат, когда я проверяю патронник. Полный. Хорошо. Я низко пригибаюсь к земле, едва дыша. Стрелок где-то впереди, за следующим поворотом, спрятался за стеной, но я его пока что не вижу. Я прислушиваюсь. Еще выстрелы - еще три. Один из них с громким лязгом попадает в металлический мусорный бак рядом со мной. Это слишком близко и слишком быстро. Они пытаются меня прикончить. Я бросаюсь вперед, повинуясь инстинкту. Переулок узкий, но у меня есть преимущество - скорость. Они не знают, что я уже в пути. Впереди крутой поворот. Я быстро огибаю его, подняв пистолет. Там, в дальнем конце, я вижу его. Мужчина, одетый в темную одежду, присел за припаркованной машиной, его пистолет направлен на то место, где я была всего несколько секунд назад. Он не ожидает, что я буду здесь. Пока что. Я не колеблюсь. Первый выстрел просвистел в воздухе, и пуля ударилась о бетон у его ног. Он отшатнулся в шоке, но быстро пришел в себя. Я вижу, как он поднимает пистолет, но я уже двигаюсь - бросаюсь к нему и снова стреляю, на этот раз ему в грудь. Он падает, с глухим стуком ударяясь о землю, пистолет выскальзывает из его руки, жизнь уходит из его глаз, а вокруг него растекается лужа крови. Я стою там мгновение, сердце бешено колотится, я смотрю на тело. Кровь. Я сглатываю, у меня пересыхает в горле. Сосредоточиться. Звук сирен прорезает воздух, слишком близко, слишком быстро. Я не теряю ни секунды. Я прячу пистолет в кобуру и бегу, петляя по боковым улочкам и переулкам, пока не оказываюсь достаточно далеко от места преступления. Мои ноги двигаются автоматически, как будто они знают маршрут лучше, чем мой разум. Впереди маячит квартира, маленькая, но такая желанная, как убежище, до которого не дотянуться. Мои легкие горят, каждый вдох - это борьба с острой, жгучей болью, пронзающей мой бок. Вдалеке сирены звучат громче, но кажется, что они принадлежат какому-то другому миру. Я напрягаюсь сильнее, спотыкаюсь на каждом шагу, но стены, кажется, растягиваются еще больше, когда я приближаюсь к двери. Она должна быть прямо здесь, но кажется, что до нее целые мили. Мои ноги подкашиваются, и я почти падаю на пороге, но каким-то образом мне удается войти внутрь. Едва. Тяжесть всего наваливается на меня разом, и мир начинает расплываться, каждое движение отдается медленным, скрежещущим страданием. Головокружение усиливается. Мои колени подгибаются, и пол оказывается слишком близко, слишком внезапно. Я ударяюсь об него с тошнотворным стуком. “Черт”, - я слышу его олос. Его голос - прорезающийся сквозь туман. Он грубый, с примесью чего-то, что я не могу точно определить, но оно четкое. Это на мгновение вырывает меня из тумана. "Что, черт возьми, произошло?" Его слова пронзают меня насквозь, и не только из-за беспокойства, но и из-за какой-то настойчивости, которая застает меня врасплох. Его тон резкий, требовательный, но в нем есть что-то более глубокое. Чего я никогда раньше от него не слышала. Я пытаюсь заговорить, но у меня пересыхает в горле. “Я в порядке”, - удается мне произнести, но это выходит неубедительно, скорее ложь самой себе, чем заверение для него. Его взгляд скользит по мне - по пятнам крови на моей одежде. Его челюсть напрягается. Он бросает на меня такой пристальный взгляд, что мне кажется, будто он видит все насквозь. “Это не так”, - бормочет он, опускаясь на колени рядом со мной. Его руки на мгновение застывают в нерешительности, прежде чем он двигается. Сначала его прикосновение неуверенное, как будто он проверяет, отстранюсь ли я. Но затем его пальцы мягко, но твердо сжимаются на моей руке, и он тянет меня к дивану с силой, которая противоречит мягкости его хватки. Я позволяю ему. Во мне не осталось сил сопротивляться. “Сядь, - приказывает он тихим голосом, но в его приказе, несмотря на его суровость, звучит какая-то теплота, - я принесу аптечку”. Я слабо качаю головой, пытаясь хоть как-то сопротивляться. “Мне не нужна твоя помощь, я собиралась стать хирургом”, - говорю я, запинаясь, когда пытаюсь выдавить из себя эти слова. Когда-то я была хирургом, или, по крайней мере, я была человеком, который мог сам о себе позаботиться. Но здесь, сейчас, я всего лишь жалкое месиво балансирующее на грани выживания. “Тебе нужна не просто помощь, Сэ Чжин. И ты ни за что на свете не сможешь спастись сама, - возражает он, его голос резок, но в нем слышны нотки разочарования, - ты истекаешь кровью. Не усложняй ситуацию еще больше". Я пытаюсь заставить свои глаза оставаться открытыми, сосредоточиться на нем, но мир продолжает ускользать от меня волнами, мое тело вот-вот сдастся. Темнота наваливается на меня, теребя уголки моего сознания. Боль острая, но это из-за усталости я теряю сознание. Аптечка оказывается у него в руках прежде, чем я успеваю это осознать. Он двигается быстро, но целенаправленно. Его движения уверенные, точные, как будто он делал это тысячу раз. Но есть в нем и что-то еще - что-то мягкое в его руках, когда они нависают надо мной, когда он начинает промывать рану. У него на мгновение перехватывает дыхание, когда он осматривает повреждения. "Боже, это плохо", - бормочет он себе под нос, - тебе повезло, что ты не истекла кровью по дороге сюда". Его пальцы, на удивление нежные для такого закаленного человека, начинают расстегивать мою рубашку, его руки движутся с привычной осторожностью, как будто он точно знает, что нужно делать. Я вздрагиваю, когда холодный воздух касается открытой кожи, от его прикосновения мои мышцы непроизвольно напрягаются. Рана глубокая. Слишком глубокая. Кровь все еще сочится, пропитывая ткань моей рубашки, окрашивая все, к чему прикасается. “Держись”, - говорит он, и его голос меняется, становится мягче, в нем слышится странная смесь беспокойства и... чего-то еще. Гнев исчез, сменившись нежностью, которой я не ожидала. “Будет больно”, - добавляет он, и я слышу неуверенность в его тоне. Я сглатываю, пытаясь успокоиться. Но когда антисептик касается воспаленной кожи, я не могу сдержать стон боли, который вырывается из меня. У меня перехватывает дыхание, и я зажмуриваю глаза, борясь с инстинктивным желанием отстраниться. Его голос становится тише: "Мне нужно, чтобы ты оставалась со мной, хорошо?" Я слабо киваю, не в силах ответить. Мне больше нечего сказать. Тишина между нами затягивается, и в этой тишине я слышу легкую дрожь в его дыхании. Он спокоен, слишком спокоен, но я улавливаю едва уловимую вспышку беспокойства в его глазах, что-то скрытое под его невозмутимым видом. “Кто, черт возьми, это сделал?” - спрашивает он, и его голос снова становится резким, как будто вопрос имеет большее значение, чем само действие. Его руки продолжают работать, умело, но теперь в нем чувствуется явное напряжение, напряжение, которое я почти ощущаю, вибрирующее в воздухе. “Кто-то, кто хотел моей смерти”, - шепчу я, мой голос едва слышен. Он замолкает, его руки на мгновение застывают надо мной, как будто он пытается осмыслить мои слова. Затем его глаза встречаются с моими, и на краткий миг я вижу это. Твердость в них уступает место чему-то другому, чему-то более темному, чему-то, что похоже на страх. “Ты не выйдешь из дома одна, без меня, - говорит он резким, властным голосом, но что за этим скрывается? В голосе послышалась паника, которую я никак не ожидала услышать, - ты меня слышишь?” Я не могу ответить. У меня нет сил спорить, и слова кажутся слишком тяжелыми для моего языка. Поэтому я просто киваю. Когда Чжэ Вон заканчивает перевязывать рану, он на мгновение отступает назад, осматривая меня, его глаза сканируют мое лицо, словно он ищет признаки жизни. Он колеблется, не совсем оставляя меня, но и не совсем удерживая. “Отдохни, - говорит он, и его тон мягче, чем когда-либо за все время, что мы были вместе, - ты никуда не пойдешь, пока я не разрешу”. Я не спорю. Не могу. Усталость давит на меня, как тяжесть в костях, с каждым вздохом утягивая вниз. Я закрываю глаза, позволяя темноте поглотить меня. Но перед тем, как ускользнуть, я снова слышу его - его голос, тихий и твердый, как обещание, в которое я почти верю. "Я не потеряю тебя". И на какое-то мимолетное мгновение я задаюсь вопросом, а не является ли это единственной вещью в этом мире, которая не является ложью.