Опиум для никого

Мне снится Альбус. Он сидит за столом в своем кабинете, небрежно закинув скрещенные ноги на истлевшие от времени пергаменты. Таким я помню его в предпоследнюю нашу встречу. Только без этой блаженной и неестественной улыбки, запутавшейся в серебристой бороде. Старик сосредоточенно, с упоением вылизывает черный леденец. Конфета тает, стекает смолянистыми каплями на морщинистые пальцы. Черный рот приоткрывается, как дверь в ад, из нее стремительно выползает черный язык за новой порцией смерти. Раз за разом. В такт массивным часам, которые глухо тикают над директорским столом. Они идут назад. — У вас нет другого выхода, Северус, — тихо произносит Альбус, оторвавшись от своей омерзительной трапезы. Он улыбается, обнажая черные зубы. Хохочет, захлебываясь черной слюной. Портреты вторят ему. Вместо бывших директоров Хогвартса со стен на меня смотрит Люпин. Минерва. Аластор. Разнообразные Уизли. И Грейнджер, разумеется. Единственная, которой совсем не смешно. Нефтяные слезы стекают по ее щекам. Она слышит мой незаданный вопрос. И качает головой. — Позаботьтесь о Гарри, пожалуйста, — я слышу ее шепот прямо в ухе. Он громче агонизирующего хохота. Громче биения сердца. Громче голоса, который зовет меня из кошмара. Жаль, что я не могу остаться. — Снейп! Пощечина была лишней. — Вернись немедленно! Сволочь. Чтоб тебя… — Не ори, Поттер, — хриплю я, с трудом выворачиваясь обратно в реальность. И отталкиваю его. Потому что он пахнет конфетами. Не черной дрянью, которую любит Альбус из моего бреда. Обычным барбарисом и карамелью. До сих пор не понимаю, как это возможно. Месяцы без нормального душа, только на заклинаниях. Никакой зубной пасты. Никакого парфюма. А Поттер пахнет как «Сладкое королевство» в пасхальные каникулы. Этот запах заставляет меня жить. И я его ненавижу. — У тебя сердце не билось, — плюет он мне в лицо карамелью и наконец с трудом отползает, приваливаясь к соседней стене. Очевидно, этот простой маневр отнял у него последние силы. Идиот. — Мы, кажется, договорились, что больше друг друга не спасаем, — замечаю я, стараясь принять условно вертикальное положение. В этом мне помогают обломки старого комода. Голова кружится, но это теперь происходит постоянно. Слишком много опиума. — Ага, чтобы я потом в этом подвале медленно подыхал рядом с твоим гниющим трупом, — зло усмехается Поттер и шипит от боли, прижимая к груди правую руку. Точнее, обрубок, перевязанный чем-то грязным и темно-бордовым. Мне должно быть его жаль. Я очень стараюсь найти внутри себя хотя бы отголоски сочувствия. Но нахожу только тошноту. Апатию. И легкий голод. — Кровь остановил? — интересуюсь я даже не из любопытства. Я тоже не хочу провести свои последние часы в подвале дома Лили, глядя на труп ее сына. Дешевый символизм и смертная тоска. — Не поделишься кроветворным? Или бадьяном? Может, палочка у тебя где-то завалялась? — спрашивает он, даже не добавляя саркастичных нот в интонацию. Эта игра надоела нам уже давно. А другую мы не придумали. Вряд ли мы смогли бы друг другу объяснить, что делаем здесь. Пару дней назад, когда у Поттера еще была палочка, он даже и не подумал бы аппарировать в Годрикову впадину. Здесь наверняка достаточно Пожирателей, которые убьют нас и без волшебства. Им можно вообще ничего не делать. Просто подождать неделю-другую. Риддл ждал три года. Я уже давно готов признать, что он победил. Только вот этот худой грязный герой в трижды треснутых очках и рваных джинсах не разрешает. Не время — говорил. Мы все изменим — тоже говорил. Когда Артур похоронил последнего сына и жену, рвал на себе волосы, но вставал и заставлял меня идти. Пока была жива Грейнджер, у меня таких было двое. Оптимистичных, слегка безумных гриффиндорцев. И тогда я даже позволял себе верить. Украдкой. Засыпая в палатке или в каком-нибудь брошенном магглами доме. Слушал шепот их грандиозных планов, смех надежды. Хорошее было время. — Нужно найти воду, — встаю решительно, игнорируя боль в ногах. Все-таки Роули меня чем-то зацепил вчера. Добавлю в коллекцию. — Как хочешь, — отзывается Поттер, не открывая глаз. Если повезет, он будет спать урывками несколько дней. Можно попробовать найти во дворе какую-нибудь траву для перевязки. И надеяться, что рана не загноится. А можно не делать ничего. Когда Поттер впервые задал мне тот самый вопрос, я сидел на берегу безымянного лесного озера и смывал кровь Грейнджер с лица. Вода вокруг меня становилась бледно-алой. Казалось, что прежней она уже никогда не будет. И мы тоже. «Можно убить себя, если направить палочку в голову?» — без предупреждения. Деловито и спокойно. Как будто мы обсуждаем ужин. Или решаем, где в следующий раз остановимся на ночлег. Нельзя. Мы не проверяли, но я знаю, что нельзя. Странно, что Поттер сразу принял этот ответ и даже не обсуждал со мной обычные маггловские варианты. Но это в его духе. Хочет до конца оставаться волшебником, это правильно, это символично. И прочая чушь, которая живет в его деревянной голове. Сейчас я, конечно, проверил бы. Но Яксли накануне отрубил ему руку вместе с палочкой. Жаль. А убивать Поттера я пока не хочу. Особенно в таком антураже. Находиться здесь сюрреалистично. Если бы не боль, я подумал бы, что это мой очередной опиумный кошмар. Двадцать с лишним лет этот дом стоял разрушенным и ждал, когда мы оба сюда вернемся. Уверен, что ждал. Гребаная черная дыра, которая затянула меня однажды и отказывается отпускать. Она родилась на берегу Черного озера, когда я обидел Лили. Росла и крепла на предплечье, извивалась змеей. Ставила на меня капканы под дверью комнаты в «Кабаньей голове». И в конце концов сожрала целиком двумя этажами выше. Так я оттуда и не выбрался. Неправильные выборы имеют свойство убивать. И если бы только тебя. К несчастью, Поттер-старший использовал этот подвал не в качестве винного погреба. Огромное упущение с его стороны. И не единственное. Мой улов скромен даже по нынешним реалиям. Разбитая стеклянная бутылка с плесневелой жидкостью, напоминающей воду, — лучшая находка. Отсыревший кусок ткани, когда-то бывший пледом. И ржавая круглая банка, в которой я тщетно надеялся найти леденцы. А нашел гуталин. — Снейп, мне больно, — тихо произносит Поттер, когда я возвращаюсь из своего маленького похода и сползаю по стене на сырые камни. Сомневаюсь, что завтра эти ноги смогут меня поднять. Так что сажусь поближе к конфетному аромату. Придется потерпеть, вместе теплее. — Увы, я не успел к закрытию аптеки, сказали прийти завтра, — протягиваю ему бутылку. — Пахнет не очень, предупреждаю. От брезгливости нам давно пришлось избавиться. Поттеру это далось сложнее, но выбора особо не было. Зловонная жидкость исчезает. Он даже не морщится. — Может, костер развести? — Его трясет от холода и кровопотери. Но пустую бутылку он аккуратно ставит на пол. Опыт такое дело. Все всегда пригодится. Даже безнадежный хлам. — Поттер… — Нельзя. Знаю, — кивает он и со вздохом жмется ближе. Его рана пахнет ванилью. Не смертью. А еще он невероятно горячий. Это наверняка абсцесс. — А можно мне тоже? Он никогда раньше не просил. Негласная договоренность, установленная еще при Грейнджер. Однажды она попыталась провести со мной воспитательную беседу о вреде наркотиков. Одна из самых абсурдных дискуссий в моей жизни, во время которой мне пришлось поделиться с ней несколькими эпизодами из прошлого. Ничего особенного. Будни Пожирателя из ближнего круга. После этого разговора Грейнджер больше ко мне не приставала. И Поттеру запретила. Сделала вид, что ничего не происходит. В тяжелые дни даже сама разжигала для меня горелку. А потом поколдовала над ней, создав что-то вроде Губрайтова огня. Смышленая была девчонка. Сейчас уже можно признаться, что я иногда по ней скучаю. Удивительно, но даже в минуты крайнего отчаяния ни один из них и не подумал бы ко мне присоединиться. Возможно, крайнего не было. До сегодняшнего дня. Ночи? Утра? Здесь нет часов. — Пожалуйста, — шепчет Поттер. Напрасно. Меня не нужно уговаривать. Я могу только представить, какую боль он испытывает. Снаружи, внутри, везде. Что еще я могу для него сделать? Кое-что еще могу. Но мне не хватает смелости. Чертова Шляпа как всегда была права. Действия привычны и отточены за годы. Я делал это в его присутствии множество раз. Поттер отстраненно наблюдает, как я вожусь с фольгой и остатками когда-то богатых запасов. Последние смолянистые шарики, которые он всегда называл «какашками». «Ушел со своими какашками, оставь, бесполезно будить». Последняя рука героя пододвигает ближе вечную лампаду и сама тянется к моему карману, вытаскивает оттуда обычную грязную шариковую ручку. То, что от нее осталось. — Медленнее, — я завороженно смотрю, как Поттер втягивает едкий дым через трубочку. Есть в этом что-то неправильное. Темное. Как будто я позволил ему испачкаться. Чужое падение в знакомую бездну выглядит удивительным. Почти сексуальным. — И дыхание задерживай. — Отвали. Для меня это не падение — просто открытие знакомой двери. Почерневшей от времени, сальной и в трещинах. В этом нет ничего желанного. Отвратительный привкус во рту. Обожженное скрипучее горло. Люциус однажды посмеялся надо мной, когда я убеждал его, что не зависим. Возможно, он был прав. Как минимум, я хочу всегда чувствовать вот это. Горячую ласковую волну, которая обезболивает тебя от макушки до пят. Словно мама перед сном целует в лоб и укутывает в хрустящее одеяло. Отсутствие боли. Тишина. Тотальное спокойствие. — Нихуя себе… — слышу я сбоку странный голос Поттера. Время замедляется, заставляя звуки растягиваться на патефоне, у которого кончается завод. — Ого. — Да, — выдыхаю, с трудом поворачивая к нему голову. Не помню, когда в последний раз видел улыбку на его лице. А сейчас она есть. Блаженная. Прямо как у Альбуса из моего наркотического сна. Это должно меня испугать, но опиум укрывает нас обоих нежной ватой. Под ней не получается бояться. У Поттера ярко-красные губы и огненный румянец на щеках. Для человека, который добровольно упал в черноту, он слишком живой. И всегда был таким. Что нужно сделать с ним, чтобы это живое сияние пропало? Оно ярче лампады. Пока оно существует, я ничего не могу сделать. Никакие решения мне не подвластны. Я слепну и забываю о правильном. Внезапная догадка заставляет мою руку нащупать на полу у стены ржавую баночку, которую я недавно нашел среди развалин. Если это не поможет, мы будем бесконечно умирать в сыром подвале в окружении боггартов. В этом нет ничего красивого. А вот губы Поттера, которые поглощает гуталиновая чернота — это красиво. Я старательно замазываю каждую четверть дюйма этого алого безобразия. Поттер по-прежнему улыбается и не думает сопротивляться. — Ничего у тебя не получится, Северус, — тянет Поттер, тихо смеясь черными губами. Его сияние становится только ярче. Злость прорывается даже сквозь опиумное марево. Он единственный во всем мире, чью смерть невозможно пережить. Константа. Даже если все вокруг пожрет ненасытная змея, ползущая из черепа, он будет Рукой славы. Я целую его горячие, измазанные гуталином губы. Это акт капитуляции. Сияющий полководец принимает его с глухим стоном. Рука хватает мое плечо, тянется к шее и защелкивает на ней замки пальцев. Язык со вкусом скипидара вторгается в мой рот. Самый невыносимый поцелуй в моей жизни. Операция провалена. Вместо того чтобы погасить мучительный поттеровский свет, я сделал его ярче. И сам им крещен.

***

Мне снится белый павлин, который молча тонет в кипящей смоле. Лихорадочно шарю руками по карманам. Неужели ничего не осталось? Не может быть. — Вас видели, — голос Малфоя наполняет подвал и бьет меня в солнечное сплетение. Задыхаясь, пытаюсь нащупать рядом с ногой палочку. И почти сразу вспоминаю, что у меня ее давно нет. Сердце, приглушенное опиумом, толкается в бетонные стены, пытаясь разогнаться. Обидно будет сдохнуть от банального инфаркта. Растворяясь в темноте, патронус смотрит своими птичьими глазами прямо мне в душу. И я мысленно посылаю его к дьяволу. — Поттер, — трясу безжизненное тело рядом. Лоб горячий, значит, живой. В тусклом свете лампады его лицо выглядит жутко. Как будто у сумасшедшего клоуна закончился красный грим. Черные гуталиновые полосы растянуты от губ в подобие улыбки. Пятна на щеках. На лбу. Даже на веках. Везде, куда я его целовал. — Поттер! — Хочу увидеть звезды, — вдруг шепчет он еле слышно, почти не двигая губами. — У нас мало времени, — дергаю его за грязный свитер и заставляю сесть, без сожалений прикладывая головой об стену. Все равно он ничего не чувствует. Прелесть первого опыта. Ноющая боль в коленях и бедрах говорит, что мне такая роскошь уже давно недоступна. Надо было пропустить этот раз. Но тогда я бы не позволил себе прикоснуться к свету. А так можно сказать, что это было совместное помешательство в наркотическом бреду. Правда, присяжных нет, никому нет дела до моих оправданий. — Покажи мне звезды, Северус. — Невозможная зелень вытекает на меня через приоткрытые веки. Эти глаза — мое проклятье. Мне его не донести. Но вдруг кошмар был неправ? Сосредоточенно проверяю каждый из многочисленных карманов. Вытряхиваю прогоревшую фольгу. Остатки смолянистых комочков — к черту их. Небольшой обломок палочки — совершенно неуместная ностальгия. И пергамент. В котором действительно ничего нет. Разочарованные пальцы соскальзывают по ткани внутрь кармана, нащупывая рассыпанный на дне кокаин. Жизнь налаживается. — Вдохни глубоко, — командую, зажав одну ноздрю Поттера белыми пальцами. Он пытается, но не очень успешно. Пощечина теперь совсем не лишняя. Только бесполезная. Приходится зажать ему рукой рот и нос, дождавшись, пока он не начнет извиваться от недостатка кислорода. И затолкать порошок ему в ноздрю. — Какого хрена?! — Он отталкивает меня сначала вяло. Ватная рука промахивается мимо моего лица. Окровавленная культя пытается ей подражать. Мышцы не хотят его слушаться. Но это ненадолго. Сам утыкаюсь носом в ладонь, втягивая порошок вместе с линией жизни. И отползаю на коленях подальше. Последний раз такой фокус я проворачивал лет двадцать пять назад. И клялся, что никогда его не повторю. Когда метка горит огнем вызова, ты сделаешь что угодно, чтобы прекратить эту пытку. Никакой Круциатус не сравнится. Мы с Люциусом проводили потрясающий вечер в объятиях опиума и текилы, не планируя неделю показываться на людях после очередного собрания. Очень нам было плохо. И стало очень хорошо. Но предугадать настроение Риддла сложнее, чем траекторию движения снитча. Опиум — вызов — кокаин. Этот опыт так впечатлил Малфоя, что он решил на всякий случай обзавестись наследником. Драко родился через год. Поттер хватается за грудь и почти кричит. Я знаю, что он чувствует. Ледяную воду плеснули на сковороду с раскаленным маслом. Кровь не может протиснуться через артерии. Сонное сердце бьют кнутом, но оно не способно ускориться — только страдать. Боли нет, но она везде. Война на каждом дюйме тела. Если сможешь выдержать первые минуты, выживешь. Он, конечно, сможет. А я смогу, потому что он меня заставит. «Ни один не сможет жить, пока жив другой» — это какое-то неправильное пророчество. Я не смогу умереть, пока Поттер жив. Что-то происходит с миром. И я за ним не успеваю. Пол и потолок ускользают. Ночная прохлада бьет в лицо. Я не сразу понимаю, что это он вынес меня наверх и бросил в гниющее посреди полуразрушенной гостиной кресло. Под звезды. Когда-то давно, еще в прошлой жизни, где мы верили в светлое будущее, Риддл взорвался вместе с большей частью второго этажа. Теперь здесь нет крыши. Глядя в черное небо через обломки наследия Поттеров, я заново учусь дышать. Удивительно, но у меня получается. — Спасибо, па! — кричит Поттер из глубины дома и, смеясь и спотыкаясь, вкатывается в комнату, растянувшись на грязном ковре. Тут же поднимается. Даже слишком резво для человека с тяжелой раной, который совсем недавно принял несовместимый с жизнью наркотический дуэт. Сначала я думаю, что все-таки пережил инсульт и что-то повредилось в моем мозгу. Поттер одет в смутно знакомое темно-оранжевое платье, изрисованное маленькими черными цветами. Он приподнимает подол, доходящий до колен. Нелепо кружится. И снова падает на пол, разбрызгивая вокруг себя капли крови из обрубленной руки. Опиум свое дело знает. — Ты смотри, что я нашел! И еще вот. Поттер победно вскидывает руку с темной бутылкой. От такого маневра старое платье трещит у него под мышкой. И я тут же вспоминаю, где видел эти цветочки в последний раз. Она носила это платье на пятом курсе. — Отец показал, где здесь раздобыть виски, — заявляет моя галлюцинация. Потому что я отказываюсь укладывать эту картинку в реальность. — Встретил его там в коридоре. Он сказал, чтобы ты меня трахнул. — Что?.. — Времени мало, помнишь? — Поттер аккуратно ставит на вид пустую бутылку у кресла и без колебаний забирается на меня сверху, приподнимая платье здоровой рукой. Я скорее чувствую, чем вижу, что под этой тканью воспоминаний у него ничего нет. Голые ягодицы прицельно трутся о мой пах. И это, конечно, очередной кошмар. Ничего более. — Я не сдохну девственником, Снейп. Ни за что. — Я тебя не хочу, — просто говорю я, разглядывая его безумно красивое лицо. Так близко. Грязные щеки. Искусанные в кровь губы. От него несет проклятой карамелью. Возможно, это с самого начала был запах смерти. Просто когда она соприкасается с его светом, ей приходится стать чем-то другим. Чем-то знакомым и приятным. Чтобы не вызывать подозрений. — Поэтому я раздобыл это, — Поттер проводит рукой по груди. Платье. На которое у меня не встанет даже под пинтой возбуждающего зелья. — Нравится? Можешь снова измазать меня этой черной дрянью. Вкус у нее отстойный, но я потерплю. Мой разум удивительно чист. Если бы это был кто-то другой, все точки невозврата остались бы позади. Раньше ведь оставались. Превращались в запятые. Сбивались в многоточия. На моих руках нет просветов от крови и грязи. Впору составлять компанию Риддлу и Дамблдору. Они оба стоят за моей спиной, положив руки на мои плечи. Свет и тьма, смешанные на палитре в непонятную серую массу. Но моя душа им не принадлежит. Ее владелец сидит сейчас на моих коленях. В грязном платье своей матери, которую я когда-то убил. Он предлагает мне себя. А я способен только смотреть. Потому что все остальное не для верных псов. Не для убогих вассалов. — Ты моя мертвая принцесса, — шепчу я, проводя пальцами по его сияющим щекам. Поттер всхлипывает, вжимаясь носом в мою грязную ладонь. Ни один художник не окажет честь этому миру и не нарисует нас такими. Только этот чертов дом в свидетелях. И сумрачные призраки, притаившиеся по углам. — Дай виски, — хриплю я коротко. Поттер послушно изворачивается на моих коленях и наклоняется за бутылкой. Здесь едва хватает на двоих. Но я не жадный. — Ты посмотрел на звезды? Он вскидывает голову и жадно впитывает ночное небо. Грязные дорожки стекают по его скулам, цепляются за мочки ушей и оставляют причудливые узоры на шее. Я не успею на него насмотреться. Раньше всегда себе запрещал. В школе нужно было играть роли и лелять старые обиды на его отца. А потом война. И я смотрел на него, только чтобы убедиться, что с ним все в порядке. У меня не было времени любоваться Поттером. — За что будем пить? Упускаю момент, когда он отрывается от своих звезд и кивает на открытую мной бутылку. По-прежнему слишком близко. Дышит своими ароматами мне в лицо. Трется голыми ягодицами о мои грязные брюки. Совершенно невыносимый. Или невыносимо совершенный. — За красоту, — пожимаю плечами. Он удовлетворенно кивает, делает жадный глоток. Я даже пугаюсь, что мне не достанется. Кривится недовольно. Да, не сливочное пиво. — И за тебя. — За нас, — поправляет Поттер, передавая мне бутылку. Пью без колебаний, смотря только на него. Изумрудная радужка пристально следит за движением моего кадыка. Опустошенная бутылка на этот раз летит в темноту. Звук разбитого стекла как музыка. Он просто целует меня. Соленые губы с привкусом виски и гуталина. Моя амортенция никогда не будет пахнуть так. Невозможно создать любовь из смерти. Поэтому когда он тянется к застежке моих брюк, я мягко его останавливаю и качаю головой. — Почему? — В его голосе абсурдная обида ребенка, которому не дали пудинг после брокколи. Рука без труда находит под подолом этого ужасного платья его полувставший член. Обиды забыты — Поттер охает и прикрывает глаза. Подается ближе и приподнимается, его бедра дрожат от каждого прикосновения. Вниз я смотреть не хочу. Там черные цветы на оранжевом. Лучше я буду наслаждаться выражением его лица. Как он морщит нос, когда мои шершавые пальцы неудачно царапают уздечку. Как закусывает нижнюю губу и стоном одобряет правильный маневр. Мне слишком просто сдержать любые порывы. Внутренний слизеринец в какой-то момент требует внимания. И тогда под протестующий вздох я отрываюсь от ласк и той же рукой заставляю Поттера открыть рот. Тремя пальцами собираю слюну с его языка. Оставляю влажный след на потрескавшихся губах. Не знаю, сколько времени я дрочу своему божеству под звездами. Возможно, дом уже окружили Пожиратели. Стоят вокруг и смотрят с ухмылками. И Риддл в первом ряду. Но даже он не заставит меня остановиться. Поттер скулит, тяжело дышит, изредка тянется к моим губам за короткими поцелуями. Он почти не открывает глаза. Надеюсь, представляет вместо меня какую-нибудь Уизли. Или Грейнджер. Я не в курсе его предпочтений. — Вот так, — шепчет он надрывно и выгибается назад. — Снейп. Сейчас… Да! Его тело сжимает судорога. Горячая сперма стекает по моим пальцам. Она наверняка золотая и светится. Как живая вода. Ей можно исцелять болезни и воскрешать любимых. Я бы хотел попробовать ее на вкус, но не хочу исцеляться. Только когда Поттер валится на мое плечо, отдышавшись, я безжалостно вытираю руку об обивку кресла и свои брюки. Уже неважно. — Он знает, — тихо говорит Поттер мне в ухо через пару минут. Или часов. Мы долго сидим в тишине, обнявшись. — Я чувствую. — Переоденься. — Отстраняюсь, чтобы еще раз увидеть его лицо. Бледное, почти белое. Наша одежда вся в его крови. Просто благодаря опиуму он не чувствует боли. — Думаешь, надо встретить его в парадной мантии? — усмехается Поттер и одним движением стягивает с себя эту оранжевую мерзость. С удовольствием наблюдаю, как платье летит в темный угол. Теперь он смотрит на меня внимательно и серьезно. — Как мы это сделаем? — О чем ты? — Залезем повыше и спрыгнем? Магия может спасти, у меня такое уже бывало. — Он задумчиво проводит пальцем по голому животу, рисуя собственной кровью звездочки вокруг пупка. — Или подождем, пока они сами? Думаешь, он даст нам умереть просто так? Без… ну, ты знаешь. Без пыток и все такое. — Поттер… — Ты можешь сделать это сам, конечно. Но я не хочу тебя им оставлять. — Поттер. — Я беру в ладони его лицо. Глажу большими пальцами щеки, губы. Во мне не может быть столько любви к кому-то. Но она есть. Я поражен, что могу ее почувствовать хотя бы сейчас. — Я убил нас полчаса назад. — Виски? Киваю. Он рвано выдыхает и прижимается ко мне всем своим израненным телом. Карамель бьет в нос. У него острые лопатки. Мягкие вьющиеся волосы. Он такой хрупкий. Тонкий. Легкий, как перышко совы. Ад сворачивается эмбрионом на моих коленях, вцепившись в душу всеми своими острыми углами. Мой ад симпатичен и пахнет теплым воспоминанием о лете. Самым счастливым. Сердце Поттера бьется под моей рукой. Я считаю эти удары и безумно боюсь уйти первым. Боюсь оставить его на растерзание миру, который его недостоин. Удар. Мой судорожный вдох. Удар. Мой хриплый выдох. Мне всегда хотелось, чтобы его имя было последним словом в моей жизни. Но я его не произношу. Страх уходит вместе с биением его сердца. Хлопки аппарации и множество резких голосов. Топот на лестнице. Скрип старого дома. Всего этого я не слышу. И не вижу темных силуэтов, обступивших нас. Только теплый солнечный свет, который вырывается из моей груди и заполняет все вокруг. Поттер соткан из этого света. Он ласково смеется и протягивает мне правую руку.