Откровение

      После той единственной тренировки по развитию умения видеть кожей, закончившейся на неоднозначной — и пожалуй, слишком высокой — ноте, Куай Лян отстранился. Это проявилось не столько в поведении, сколько в общем напряжении, витающем в воздухе. Казалось, даже мысли о причинах случившегося тогда были теперь под запретом. Так ощущал Кенши. Своей кожей. Вблизи от Куай Ляна воздух для него ощущался более плотным и холодным, как если бы тот пытался защититься ледяным куполом, а мысли его путались, хотя наедине с собой он их формулировал без всяких препятствий. Можно было сказать, тренировка не прошла даром. Это вполне походило на умение видеть кожей.       Другие тренировки тоже начали давать свои плоды. Кенши всё чаще определял верно, куда летит камень, успевал призвать Сенто до того, как арбуз разобьётся о его голову, преодолевал столбы, сохраняя содержимое вёдер, и распознавал, есть ли в пище влекущая неприятные последствия добавка. Чуть меньшего успеха он достиг в ловле курицы, но у него уже получалось касаться её. Куда же труднее ему давались тренировки на деревянных мечах.       На осознание причины Кенши потребовалось немного времени — Куай Лян ради него поддался единственный раз. После того он распознавал шаги до опасного поздно. О запахе и вовсе не могло быть речи — с таким же успехом получалось бы, находясь перед вяленым мясом, чуять древний фолиант, лежащий в метре позади. Двигался Куай Лян, если уж брался за дело всерьёз, без лишних затрат энергии, и при этом, казалось, даже не потел. А вот с Кенши пот лился — сказывались напряжённое вслушивание и реакции на ложные выпады. Конечно, с каждым разом у него всё лучше получалось определять намерения того, но он больше ни разу не выходил победителем в их поединках. Прежний Кенши уже бы умер от чувства унижения, но нынешний брался за меч снова и снова. Всё, благодаря словам, отпечатавшимся в самом сердце:       — Сосредоточься не на себе сегодняшнем, а на том, каким ты станешь в будущем. Слова «я не могу» отравляют сильнее чего бы то ни было. Но если поверишь в себя, ты сможешь. И даже если силы Рая и Ада объединятся против тебя — ты сможешь.       Они дали ему то, в чём он нуждался сильнее всего — веру. Сосредотачиваться на себе будущем оказалось сложно, но каждый новый день Кенши ощущал прогресс. Сначала незначительный. Потом неоспоримый. И вот теперь, когда многое уже получалось, он считал, что не имеет права останавливаться. С каждой новой тренировкой на мечах в нём крепла уверенность — однажды поединок останется за ним… И Куай Лян наконец выйдет из-под ледяного купола своей отстранённости. Последнее было скорее надеждой. Кенши не мог теперь позволить себе заставлять кого-либо делать то, что нужно ему.       И казалось, эта надежда оправдалась. Куай Лян предложил ему сакэ — напиток его родной страны, культура которой, к сожалению, не успела отложиться у него в памяти — и сел рядом, готовый к разговору. Но Кенши всё испортил. Вместо того, чтобы задать самый волнующий его вопрос, он решил, что начать следует с более нейтральных тем. И задел за живое. Совершенно этого не ожидая, но без права на второй шанс.       Прошлое Куай Ляна оказалось непосильным грузом вины. Оно не осталось позади, а продолжило преследование, отсекая любые возможности искупления. И тот сдался ему, смирился со своей сущностью монстра. Слова, как осколки льда, пронзали сердце Кенши, их неумолимость ложилась гримасой скорби на его лице:       — Я осознал, что смерть влечёт лишь новую смерть, продолжая цикл насилия. То же отражает и символ Чёрного Дракона — змея, пожирающая свой хвост. Именно поэтому я дал клятву больше не использовать силу, не терять над собой контроль.       Он поверить не мог, что Куай Лян сравнивал себя с Чёрным Драконом. Для него тот не был монстром — лишь жертвой собственной гордости и самоуверенности. Это и связывало их судьбы. Только Куай Лян потерял куда больше. Кенши отчаянно желал возразить, доказать, что тот заслуживает сострадания, а не презрения, но у него не получилось. Мысли его — то ли под влиянием сакэ, то ли по другой какой причине — сбились с курса и наружу вырвались уже в форме бестактного вопроса. Конечно, он попросил прощения. Только смысла в том не было. Куай Лян вновь защитился ледяным куполом, более не казавшимся бесплотным образом.       «Ну и дурак же я!» — думал Кенши, лёжа на полу в обнимку с Сенто.       Сон к нему не шёл, и он, пользуясь силой меча, смотрел на спящего Куай Ляна. Судя по мерному вздыманию груди, кошмар того не мучил. Хотелось верить, что так продлится всю ночь. Однако Кенши предпочёл бы не следить за качеством сна Куай Ляна, а уснуть самому. Если бы ему не мешали воспоминания о разговоре… Он никак не мог перестать жалеть о том, что задал бестактный вопрос. Поражался, как только умудрился заговорить о «благом деле», услышав, при каких обстоятельствах Куай Лян лишился своего клана. И это когда всё, что от него требовалось, — выразить сострадание! Нет, Кенши не чувствовал, что заслуживает сегодня выспаться. Понимал всю абсурдность этого чувства, но заснуть всё равно не мог.       «А если бы я спросил о том, что он испытывает ко мне? — продолжал думать Кенши. — Стало бы иначе?»       Возможно, то было лишь его заблуждение — ему казалось, что Куай Лян в него влюбился. Воспоминания о прикосновениях, то осторожных, то уверенных, но будто нацеленных на продление сладостной пытки, опьяняли сильнее, чем сакэ. Кенши старался переключаться с них на что угодно, но временами не преуспевал в этом и ощущал, как дыхание сбивается, а низ живота стягивает истома. Он полагал, равнодушный человек не смог бы касаться так. Но до конца не был в том уверен. И его сомнения не рассеивала отстранённость Куай Ляна. Она их только плодила.       «Может, ему и думать противно о любви к мужчине? К лучшему, наверное, что мне не удалось спросить его о чувствах. Он, скорей всего, только недавно сумел посмотреть на меня так, будто ничего не было», — пришёл к выводу Кенши. Как ни странно, но тот не принёс и толики облегчения.       Уже казалось, что ночь пройдёт без сна. Смирившись с этим, Кенши перевернулся на спину. Одну руку он закинул за голову, вторую — положил на Сенто, покоившийся уже на нём. В таком положении, по крайней мере, можно было оставаться долго. Но только Кенши перевернулся, в доме что-то изменилось. Неосязаемо, неуловимо. Он слышал дыхание Куай Ляна — оно оставалось таким же мерным, а значит, волноваться не стоило. И всё-таки его не покидало странное ощущение, как если бы в доме вдруг появилось то, чего там изначально не было. Кенши словно бы уловил витающий в воздухе интерес. Беззлобный, только отчего-то неприятный. Но он не поверил своим ощущениям. Куай Лян же на это никак не реагировал.       «Мне точно нужно поспать. Ощущаю уже то, чего нет. Хотя может, клетка оказалась плохо закрыта и Симона выбралась. Теперь вот стоит за дверью и смотрит в щель».       С этой мыслью Кенши попытался подняться — если бы всё было так, как он представил, то странное ощущение бы исчезло с возвращением курицы в клетку, — но не смог пошевелиться. Тело его сковала усталость. Сон, до этого не желавший идти к нему, теперь обрушился на него всем своим весом. И вопреки усиливающемуся странному ощущению, бороться с тем не хотелось. Вязкое спокойствие обволакивало душу, заставляя зевать. Так не действовал даже сонный эликсир. Впрочем это уже мало заботило Кенши. Как и сияющая сфера, что появилась словно из ниоткуда и зависла над ним. Имело значение лишь то, что он наконец мог погрузиться в сон.       Яркие краски закатного солнца, лёгшие на решётчатые стены, ударили ему в глаза так, что боль отозвалась в мозге. На мгновение Кенши зажмурился и лишь тогда осознал — он видит как прежде. После потери зрения сны его с каждым днём становились всё более блёклыми, и теперь просто смотреть для него оказалось настоящим испытанием.       Когда боль стихла, Кенши осмелился открыть глаза. Неспешно, соблюдая осторожность. Краски всё ещё казались слишком яркими, но уже не сражали наповал. А в комнате, маленькой до ощущения нехватки кислорода, появился мужчина. Белые одежды того пропитывались лучами закатного солнца, будто кровью. Не прошло и мгновения, как Кенши осознал, что странное ощущение было связано с интересом этого мужчины. Старательно скрываемым, но как будто… осязаемым и оттого неприятным.       Сидящего перед ним мужчину Кенши не знал. По крайней мере, никто из тех, с кем он сталкивался на своём пути, не имел привычки брить макушку. И уж точно ни один человек, из встреченных им, не мог смотреть одновременно сдержанно и оценивающе. Чувства смешивались, вызывая в душе путаницу. Оттого Кенши хотелось, поскорее покинув эту маленькую комнату, проснуться в доме Куай Ляна. Только он понимал, что никуда не уйдёт, пока мужчина его не отпустит.       Растерянность Кенши, видимо, заставила того смягчиться: прикрыть глаза и позволить вежливой улыбке появиться.       — Прошу прощения за мою непочтительность. Жизнь научила меня с подозрением относиться к людям. Моё имя Тачибана Мунэшигэ, — мужчина чуть склонился. — Я рад встретиться с достойным потомком клана Такахаши.       Одного этого хватило, чтобы путаница в душе улеглась. И пусть сон обычным далеко не был, Кенши расслабился. Теперь мужчина, представившийся как Мунэшигэ, казался ему приятным человеком. Внимательные глаза, по-молодому лучистые, таили за собой лишь жизненный опыт. Плотно сжатые тонкие губы — горечь об утратах. Широкое отёкшее лицо — усталость, накопленную за долгие годы неспокойной жизни. Увидев всё это, Кенши проникся уважением к тому и, представляясь в ответ, склонился ниже:       — Меня зовут Кенши Такахаши. Рад встрече с вами. К сожалению, я мало прожил в Японии и почти ничего не знаю о том, как там принято вести себя в таких ситуациях.       На миг лицо Мунэшигэ вытянулось в изумлении, но в следующий тот уже контролировал свои эмоции. Почувствовав, что в чём-то ошибся, Кенши испытал почти детский стыд и очень удивился, когда вдруг осознал — он не один сейчас устыдился.       «Но почему я это знаю? Откуда? — охватило его волнение. На лице Мунэшигэ не отражалось и намёка на стыд. — Сначала мне почудился интерес… Я до сих пор не уверен, правда ли это, но важнее то, что меня заставило решить так. Не было же ни намёка. И вот опять. Почему я знаю, что он тоже устыдился?»       Но и волнение Кенши не осталось незамеченным — тем более, что оно было написано у него на лице. Мунэшигэ нарушил тишину, в этой маленькой комнате казавшуюся абсолютной:       — Достойный человек может вырасти в любой стране, — сказал тот. — Важно лишь, чтобы он оставался искренен в своих намерениях, не поддавался тщеславию и следовал пути чести. Такого человека перед собой я и вижу сейчас.       Укол стыда вновь достиг сердца Кенши. Слова заставили его развернуться к себе прошлому.       — К сожалению, до потери глаз я стремился лишь побеждать. С того же дня моё мнение на многое поменялось, однако мне до сих пор не известно, что есть честь.       Признание далось тяжело, но он сделал то. Искренность, сопутствующая ему с самого рождения, оказала в этом значительную помощь. Отказ от прежних мнений — выступил дополнительной поддержкой. Да, сейчас Кенши уже точно знал, что не вернётся на путь мнимой чести, взявший своё начало из гордости и самоуверенности. К славе воина он больше не желал стремиться. Но и новой цели у него пока не было. Кенши понимал, что не соответствует последнему пункту из перечня Мунэшигэ, и ждал за то осуждения.       Однако взамен получил одобрение.       — Прошлое не определяет будущее, а поиск является частью пути чести. Я боялся, что потребуется вечность, чтобы тщеславие выпарилось из крови потомков моего брата, но мои опасения, к счастью, не оправдались. Сенто уже обрёл достойного владельца.       Желание возразить, разбившись об удивление, разлетелось на осколки. Два момента оказались для Кенши важнее, чем долг развеять ложное представление о себе.       — Потомков вашего брата? Вы не представились как Такахаши. И Сенто…       — Понимаю, — позволив не заканчивать мысль, кивнул Мунэшигэ. — Много вопросов, на которые я ещё не дал ответа, и их будет больше, если вся история — от начала и до конца — не станет известна. Эта история о необычайных способностях представителей клана Отомо, союзе кланов Тачибана и Такахаши, являющихся его ветвями, но больше о заточении Сенто, меча, созданного, чтобы защитить честь в полном междоусобных войн мире, — на мгновение тот замешкался. — Мне есть за что просить прощение, только прежде я должен открыто поведать о произошедшем перед моей женитьбой.       Просить Кенши слушать внимательно не понадобилось — он сам подавался чуть вперёд, желая ничего не упустить. Пусть и чувствовал горечь Мунэшигэ, как свою собственную. Пусть и знал оттого, что она связана с ним самим. Пусть и представлял уже, как именно.

***

      Вовсю занимался рассвет. Пробиваясь через дымку тумана, тот золотил покатые крыши домов. Улицы быстро заполнялись местными жителями. Все они спешили: кто открывать лавки, кто выходить в море — и совсем не обращали внимания на юношу, для чего-то укутавшегося в плащ и надвигающего соломенную шляпу на самые глаза. Им приходилось сталкиваться и не с такими странными гостями. Этот, по крайней мере, не буянил, а значит, выгонять его пока не имело смысла.       Юноша же интересовался местными жителями не более, чем они им. Шёл он быстро, чуть ли не срываясь на бег, и почти не оглядывался. Со стороны казалось, что ему просто хочется избежать лишнего внимания. Но это было правдой лишь отчасти. У юноши имелась более важная цель, чтобы вырядиться таким образом.       «Сюда же не дойдёт разрушительная волна войн? Хотя есть ли у меня выбор лучше? — задавался он вопросами, прежде чем решиться: — Придётся оставить Сенто в том самом доме».       Плащ ему понадобился, чтобы скрыть от любопытных глаз меч. Соломенная шляпа — чтобы никто не запомнил его лицо, которое скоро станут узнавать все в этих скромных землях. Конечно, юношей был Такахаши Мунэшигэ. Пока ещё Такахаши…       «И уже сегодня ночью. Я не могу опоздать на собственную женитьбу».       Он решил под крылом темноты прокрасться в дом, расположенный на окраине приморского городка. Если верить слухам, что расползлись, казалось, по всему Кюсю, — там произошло убийство. Не обыденное, которыми славилось их неспокойное время. Выходящее за рамки понимания. Подробности Мунэшигэ слышал самые разные, но чаще всего повторяли — муж, ослеплённый ревностью, зарубил свою жену топором. Что случилось с тем, никто точно не знал. Одни говорили, будто утопился, другие твердили — стал жертвой мстительного призрака своей жены. Но дом все местные жители обходили стороной, в чём Мунэшигэ успел убедиться прошлым вечером, когда только прибыл сюда. Одно лишь только его беспокоило.       «Если в доме всё же кто-то есть? Будь это призрак несчастной женщины, как думают жители, мне бы не пришлось волноваться о Сенто. Но туда могут войти и живые, не страшащиеся проклятий, — он не хотел оказаться в своём предположении правым. — Разбойник или ронин не станут препятствием — они владеют оружием и могут сразиться со мной. Но как мне быть, если я встречу нищего?»       Сражаться с теми, кто не способен дать отпор, Мунэшигэ не мог себе позволить. Иначе он бы не был достоин держать в руках Сенто. Потому ему хотелось верить, что дом пуст или — что казалось маловероятным — стал пристанищем для призрака. Но жизнь с самого детства готовила его к худшему.       «Если так, мне придётся. Долг превыше», — решил Мунэшигэ.       По сравнению с потерей Сенто эта жертва оказалась бы незначительной. Вот только и она могла стать напрасной. Если разбойники не страшились забираться в дом, то что бы им помешало перерыть там всё в поисках чего-нибудь мало-мальски ценного? Ронины же были, порой, не лучше них. А любой нищий, найди тот Сенто, разве не посчитал бы это даром свыше? Меч всегда получилось бы выгодно продать. Или использовать. Даже дом, который местные жители обходили стороной, не гарантировал безопасность Сенто.       Но другого выбора у Мунэшигэ не было. И он с надеждой на лучшее и готовностью к худшему проник в дом, стоило ночи вступить в свои права.       В темноте его слух обострился настолько, что звук собственных шагов ему казался грузным и тяжёлым. Хуже всего, внутри находился кто-то ещё, помимо него. Тот шагал увереннее, передвигался быстрее, не пытался таиться. И точно имел плоть и кровь. Но к счастью, пока не подозревал о присутствии в доме ещё одного человека. Сердце Мунэшигэ забилось неистово.       «Разбойник или ронин, пожалуйста», — просил богов он.       И всё равно готовился к тому, что встретит нищего. Рука его тянулась к рукояти Сенто, обещала лишить жизни другого гостя дома одним ударом. Но Мунэшигэ это не давало облегчения — он только крепче стискивал зубы.       Вдруг его слух уловил женский плач. Слабый, отрывистый, полный боли. Ему приходилось слышать подобный — к сожалению, вся страна была им наполнена. Так в ночи плакали матери, сёстры, жёны. Не желая привлекать к себе внимания, но не в силах больше переносить боль. Мунэшигэ застыл в нерешительности. Он был готов убить нищего, но не женщину. И не мог заставить себя действовать даже под гнётом долга.       Звук шагов возобновился, тогда только Мунэшигэ очнулся. Он не помнил, чтобы слышал, как тот прекращался. Из-за этой растерянности вовремя оценить ситуацию ему не удалось. Женский плач сменился пронзительным криком и было уже поздно что-либо предпринимать. Но Мунэшигэ всё равно сдвинул створку сёдзи и вытащил из ножен Сенто. Исходящий от того свет помог разглядеть согбенную фигуру. Всего одну. Принадлежала она владельцу уверенных и быстрых шагов. Тому, кого Мунэшигэ прямо сейчас должен был лишить жизни.       «Нищий, — он крепче стиснул рукоять Сенто, морщась от презрения к самому себе. — Но где же женщина?» — настигло его осознание. Её плач показался ему полным живой боли.       Пока Мунэшигэ колебался, фигура опустилась на колени.       — Если молодой господин считает моё присутствие здесь непростительным, я готов умереть. Но если его обеспокоило другое, смею надеяться, что он выслушает простого монаха, — поклон был плавным и неколебимым. — В этот дом меня привёл долг, ему же я всецело доверяю свою судьбу.       Вопросы жужжащим роем заполонили сознание Мунэшигэ. Он до сих пор не понимал, куда пропала женщина, а теперь ещё и думал об этом монахе. В изношенных одеждах, с ёжиком отросших седых волос, действующем вопреки страху смерти. Откуда тот пришёл? О каком долге вёл речь? Почему не счёл фигуру, облачённую в плащ и соломенную шляпу, за ронина? Последнее, пожалуй, и заставило Мунэшигэ опустить Сенто.       — Я слышал женский плач, перешедший в крик. Что произошло?       В вопросе ему виделась глупая попытка выставить себя в более выгодном свете. Но правда об исчезновении женщины его действительно беспокоила.       — В том и заключался мой долг, — монах выпрямился и положил ладони на колени. — Душам трудно признать произошедшее с ними, но они обретают покой, стоит им смириться с этим. Я только проводник в лучший мир… — на лице того отразилась скорбь. — И всё бы отдал, чтобы их боль стала моей.       — Неужели она была тем самым призраком? — удивился Мунэшигэ.       Ему доводилось во снах встречать души почивших. Достопочтенные предки раз в пять дней являлись каждому, кто следовал пути чести, — это была особенность не столько самих Такахаши, сколько клана Отомо, из которого они происходили, — но ни один из них не хранил в себе столько боли. А такую, какой он стал невольным свидетелем, и вовсе могли испытывать только живые. Казалось Мунэшигэ. И всё-таки он понимал, что души достопочтенных предков обретали покой и, вероятно, отличались от застрявших в мире живых. Но в последние ему до сих пор не удавалось поверить. Разве же могли такие действительно существовать?       — Несчастная женщина, — с тяжким вздохом подтвердил монах. — Умереть от рук своего мужа, а потом оплакивать его смерть — участь, которую и врагу не пожелаешь. Но молодой господин, больше не о чем беспокоиться. Я исполнил свой долг… — тот положил руку на сердце и прикрыл глаза. — Поэтому смиренно жду вашего решения.       Если бы не напоминание, Мунэшигэ и забыл бы, как был готов снести беззащитному человеку голову. Он вложил Сенто в ножны и, поклонившись, покинул комнату.       Только свежесть ночного воздуха помогла ему вернуть душевное равновесие.       «Стало быть, теперь это обычный дом. Когда монах сообщит об исполненном долге, тот перестанут обходить стороной. И решат сжечь, чтобы души точно упокоились и не являлись больше призраками в мир живых, — рассуждал Мунэшигэ. — Спрятать Сенто не выйдет».       Пока он стоял, подставляя лицо мягкому ветру, к нему подкрались. Бесшумно, с самой спины. И ни за что ему бы не удалось это почуять, если бы не Сенто. Тот засиял в ножнах, предупреждая об опасной близости. Мунэшигэ отреагировал мгновенно — отскочил в сторону, разворачиваясь к противнику лицом, и обнажил Сенто… чтобы грубым движением вогнать обратно. Никакая опасность ему не грозила. К нему бесшумно, видно, чтобы не потревожить ход его мыслей, приблизился всё тот же монах.       — Прошу прощения, я не хотел мешать вам. Мой долг велел мне узнать, не нуждаетесь ли вы в помощи, молодой господин.       Это обращение прозвучало уже в третий раз.       — Почему вы уверены, что я не ронин? — наконец спросил Мунэшигэ. Он чувствовал, как Сенто, затаивший на него обиду, гудит в ножнах, и пристальнее всматривался в лицо монаха, силясь найти хоть намёк на эмоцию. К несчастью, темнота, ранее скрывавшая его передвижения, теперь ему лишь мешала.       — Такой дивный меч и вдруг у ронина? — тот даже подпрыгнул на месте от удивления. — Ни за что не поверю! Будь это только выкованный хорошим мастером меч, меня бы одолевали сомнения. Но ваш, молодой господин, полон магии, и она избирательна к владельцу.       — Как вы?.. — растерялся Мунэшигэ. — Погодите, ваше сопровождение душ тоже связано с магией? — осенило его.       Он мало что знал в этом поприще. Клан Такахаши, конечно, приглашал монахов для очищения комнат, в которых заканчивали свой путь члены семьи и верные подданные, но то была дань традиции. Все души обретали покой и без ритуалов — каждый верил в это. Тем более, достойным представителям клана Отомо и всем его ветвям предназначалась отдельная обитель. Великий замок с бесчисленным количеством комнат и окружённый бескрайним садом. Во снах Мунэшигэ видел тот. Иногда, когда достопочтенные предки являлись не ради наставлений, но ради поиска компании. Тогда они приглашали его к себе как равного. И разве, увидев обитель, можно было подумать, что какая-то душа вдруг не пожелает упокоиться?       Но Мунэшигэ понимал — он пока мыслит в слишком узких границах.       — Да, я использовал магию, чтобы указать душе несчастной женщины путь, — кивнул, монах. — И готов ею же оказать помощь вам, молодой господин.       — Такахаши. Такахаши Мунэшигэ, — Сенто противился, искрился… — Передо мной действительно стоит трудная задача, и я буду рад любому доброму совету, — …вопил в самом мозгу. — Но думаю, ваша магия мне не подойдёт. Вряд ли с её помощью удастся найти место, которое отыщет только достойный представитель клана Такахаши и никто другой.       — Только и всего? Позвольте мне взять вашу руку, господин Такахаши.       Просьба не меньше ответа удивила Мунэшигэ. И всё-таки, цепляясь за последнюю надежду выполнить свой долг перед кланом, он доверился. Рука монаха оказалась жёсткой — такой же, как и её хватка. Сенто неистовствовал, требовал остановиться. Но даже если бы Мунэшигэ этого хотел, было уже поздно. И тело монаха, и его собственное охватило сияние, цвету подобное траве после дождя. Тут же они очутились напротив храма из жёлтого камня, вход в который венчала эмблема с головой дракона. Подобного тому Мунэшигэ ещё не видел.       — Мы на юге Африки, — пояснил монах, опережая готовый сорваться с губ вопрос. — В этом храме когда-то готовили лучших воинов для защиты Земного Царства. Но сейчас он лишь печальное напоминание о временах былого величия. Найти его будет под силу только достойнейшим из достойных.       — Действительно, — всё ещё находясь под впечатлением от резкой перемены окружения — ночь в приморском городке сменилась утром в храме посреди пустыни, — пробормотал Мунэшигэ.       Но голос Сенто хлестнул пощёчиной, вынудив прийти в себя. Одно лишь замечание того заставляло кровь в жилах стыть, вопреки теплу слишком дерзкого здесь солнца. Монах до сих пор не представился.       — Вы так и не назвали своего имени, — напомнил Мунэшигэ.       — Прошу прощения, мне показалось, что я назвал себя ранее, — тот поклонился, вкладывая в этот жест всё сожаление. — Зовите меня Сонг. Это имя мне дали с принятием пострига. В Японии я какое-то время жил при храме на горе Нэгора, но скоро вернулся к своему странствию, которое начал ещё в юности, сочтя своим долгом оказывать помощь нуждающимся… — лишь в этот момент возникла короткая пауза. — Предвкушая возможный вопрос — здесь мне тоже доводилось останавливаться.       Слова лились плавным потоком и сливались в целостную картину. Теперь как бы Сенто ни пытался переубедить, Мунэшигэ верил монаху, истинно посвятившего себя людям. Ведь только правда сумела бы сорваться с губ так легко. И только в ней не могло быть противоречий.       — Это мне должно просить у вас прощения, — в ответ поклонился он. — Но надеюсь на ваше понимание — я воин, который видел, как в трудную минуту подданные отворачивались от своих господ и принимали сторону противника, теперь же, застыв в шаге от того, чтобы стать главой клана, каждый день думаю, не ждёт ли меня та же учесть.       — Это осторожность, господин Такахаши. Она необходима, — на губах монаха появилась лёгкая улыбка.       Не сумев её выдержать, Мунэшигэ отвёл взгляд. В груди его расползалось мерзкое чувство, имя которому он не спешил давать — настолько оно представлялось в своём составе сложным. Это были и стыд, и презрение, и ненависть, оказавшиеся в одной чаше. Ему же из той пришлось выпить. Так мерзкое чувство обернулось против него, и Мунэшигэ с готовностью это принял. Всё-таки он посмел оскорбить монаха подозрением, когда ранее чуть того не убил.       — Позвольте мне задать вопрос, господин Такахаши.       Насколько же ядовитым было это мерзкое чувство! Оно отравляло разум, сковывало тело и убивало сердце. Снова Мунэшигэ оказался опасно открытым для удара, но к счастью, врасплох застала всего лишь робкая просьба.       — Конечно, спрашивайте, — в желании искупить хотя бы одно своё подозрение поспешно дал согласие он.       — Для чего вам искать достойного представителя клана Такахаши? Вы очень молоды, но по моему скромному суждению, уже более чем достойный воин и человек. Даже предательства, которые вам довелось наблюдать, не лишили вас сердца. Ваше желание верить людям спасло мне жизнь, — при этих словах Мунэшигэ ощутил жгучую боль в районе горла. Будто бы они действительно могли удушить. — Для меня, простого монаха, непостижимо, в чём заключается намерение человека, узнавшего тяжесть войны. Однако я всё же таю в душе надежду понять вас.       Упоминание намерений растворило яд мерзкого чувства. Мунэшигэ вспомнил о долге и, оживившись от одной возможности тот исполнить, ни на что более не отвлекался. Времени, если он не ошибался в расчётах, у него оставалось немного. Решение принимать нужно было сейчас.       — Прошу показать мне храм. Я хочу найти самое надёжное место, чтобы спрятать меч. Обещаю ответить на ваш вопрос, пока мы будем всё осматривать, — настоял Мунэшигэ.       — Что ж, я знаю подходящее место, — успокоил монах. — Следуйте за мной.       Походка того, уверенная и быстрая, только отягощала сердце Мунэшигэ стыдом. Смиренное терпение и учтивое потакание просьбам были для него подобно искусно выпущенной стреле. Она разила без пощады, без сожалений. Имеющий исключительную предрасположенность к стрельбе из лука, Мунэшигэ и в жизни бы не смог попасть в такую неосязаемую цель, как чувства. Но монах делал это не глядя. Возможно, тем и подвигал людей, которых встречал во время своего странствия, к пути самосовершенствования. Познакомившись с тенью, Мунэшигэ сильнее устремился к свету — дал себе клятву более не отступаться от чести даже под гнётом долга. И наконец ощутил облегчение.       Подвинуть плиту, заграждающую проход в крипту, он помог с энтузиазмом. Его настрой был встречен благодарным поклоном. Монах прошёл вперёд, Мунэшигэ, заботясь о личном пространстве того, — выждал несколько секунд, прежде чем начал спуск. В холодное помещение, наполненное запахом смерти…       — Должен вас предупредить, — нарушил молчание монах. — Крипта в этом храме служила местом заточения для провинившихся. Здесь они голодали и молились до тех пор, пока им не разрешали вернуться. Сюда же отправляли налётчиков, чьи останки лежат у стен, — вдруг тот понизил голос до шёпота. — Но худшая участь ожидала предателей. Их сбрасывали в колодец, на который после надвигалась плита. Мне тяжело и думать, что они, лишённые всякого света, переживали. Теперь, когда вы знаете, решайте, оставлять здесь меч или нет.       — Если колодец достаточно глубок, он подойдёт, — вопреки своим словам Мунэшигэ, смотря на тот, терзался смешанными чувствами. — Достойному представителю клана Такахаши не составит труда призвать меч оттуда. Всё, что ему понадобится, знания…       Об этом же он не беспокоился — его отец был достоин обители, а значит, даже спустя века мог стать и наставником, и проводником. Задачей сложнее казалось спрятать Сенто. Но не теперь.       — Господин Такахаши, так почему вы и вдруг не достойный представитель вашего клана?       — Дело в том, что я скоро стану Тачибана, — вспомнив об обещании, признался Мунэшигэ. — Отец моей будущей жены высоко оценил меня как воина. У него не рождались сыновья, поэтому он особенно упорствовал в переговорах. И мой отец, не решаясь разрушить дружбу, уступил, — его губы тронула горькая улыбка. Молчавший уже продолжительное время Сенто на мгновение засиял, выражая солидарность. — К сожалению, мои братья не оказались достойными этого меча, — он огладил ножны, прося прощения за все свои действия, причинившие когда-либо тому боль. — Кому-то не достало навыков, кому-то — чести. Если уж говорить совсем откровенно, то меч я прячу от Ичиромару. Он способный, но полностью отдался тщеславию — ему нельзя доверять такое могущественное оружие.       — Стало быть, меч проявляет себя только в руках способных представителей клана Такахаши? — верно понял монах.       Мунэшигэ тяжело вздохнул. Впрочем ответ давать и не требовалось.       Проблема пустила корни ещё до рождения Мунэшигэ — в душе Ёшихиро Канри, его деда. Когда тот вознамерился стать основателем нового клана, она дала ростки. Так начался род Такахаши. Если бы на этом всё кончилось… Но проблема расцвела огненными красками Ада с решением того создать меч, служащий только одному клану. Новому, собственному. Так у Такахаши появился Сенто — лучшее творение безызвестного кузнеца, способного, однако, вкладывать в работу сами желания заказчиков… и свою душу. То была жертва во имя чести клана Такахаши. Совершенно напрасная, ведь под её личиной скрывалось тщеславие. Поэтому Сенто требовался истинно достойный владелец — обладающий не только исключительными навыками, но и чистой душой. К сожалению, в клане Такахаши многие наследовали черты прародителя. И всё это монах понял без лишних слов, потому-то опустил глаза в пол, прежде чем предложить:       — Если господин Такахаши не сочтёт это оскорблением… Я мог бы запечатать колодец магией крови в качестве дополнительной меры предосторожности. Место достаточно надёжное, но мы не знаем, что нам несёт будущее. Порой случается и невозможное. Магия крови же не позволит открыть колодец никому, кроме представителей клана Такахаши.       Предложение не показалось Мунэшигэ излишним.       — Наша встреча — благословение для меня, — сказал от всего сердца он. — В век не исполнить мне долг без вашей помощи. И если колодец можно запечатать так, чтобы открыть его могли только представители моего… нет, клана отца, я согласен сделать, что угодно.       — Многого не потребуется. Только надвинуть плиту и пролить на неё несколько капель своей крови. Остальное зависит от меня, — заверил монах.       Отвязав ножны от пояса, Мунэшигэ подошёл к колодцу. Сердце его болезненно сжималось при мысли, что Сенто будет покоиться там, пока не найдётся достойный представитель клана Такахаши. И всё-таки он должен был оставить тот. На далёком континенте. В храме, где некогда исповедовали чуждую веру. В окружении холодных каменных стен. К счастью, Сенто уже смирился со своей участью и покорно, как и подобало мечу, созданному во служение клану, отвечал на волнение Мунэшигэ:       «Нет нужды беспокоиться, я приму того, кто откроет колодец».       «Это обещание! — потребовал Мунэшигэ. — Мне жаль, что всё сложилось так. Будь на то моя воля, я бы возглавил клан Такахаши. Тогда бы не пришлось тебя оставлять…» — он поймал себя на том, что снова оправдывается и прекратил.       Ответа от Сенто не последовало. Их прощальный разговор завершился взаимным умалчиванием самого важного. Слова «прости» и «прощаю» так и не были озвучены.       Мунэшигэ освободил Сенто из ножен и, используя дарованную силу, направил тот на дно колодца. Свечение прочертило весь путь, пока наконец не растворилось. До слуха не донеслось ни звука — значит, получилось именно так, как он хотел. Сенто не упал, а мягко опустился. Надвинуть на колодец плиту оказалось гораздо проще — по крайней мере, для сердца Мунэшигэ. Тем более, ему на глаза бросились писания и символы, принадлежащие храму. Для него неясные, но имеющие значения для тех, кто следовал когда-то исповедуемой здесь вере. Он решил оставить подсказку, понятную достойному представителю клана Такахаши, потому достал из ножен короткий меч и принялся выскабливать слова:       «Здесь, в колодце, таится сила душ Такахаши».       Ни словом, ни взглядом, ни жестом монах его не поторопил, и за это Мунэшигэ был тому благодарен. Закончив выскабливать подсказку, он поднёс короткий меч к ладони. Лишь тогда монах нарушил молчание:       — Помните, достаточно нескольких капель. Только прикоснитесь порезанной ладонью к плите, а я прочту заклинание.       Лезвие короткого меча рассекло кожу, стоило на то чуть надавить. Мунэшигэ не почувствовал боли и понял, что порезал ладонь, лишь когда увидел кровь. Мгновение он колебался. В груди его снова начало расползаться мерзкое чувство, хотя казалось бы, испытывать то сейчас не было никаких причин. Застыв в шаге от исполнения долга, Мунэшигэ вдруг поддался сомнениям.       «Что, если ему не дано ни из слов моего отца, ни из оставленной мною подсказки понять, как важна чистая душа для владельца Сенто? Что, если его одолеет тщеславие и меч, призванный служить, станет повелевать?» — думал он.       Но в следующее мгновение решил верить и положил порезанную ладонь на плиту, как и просил монах.       Заклинание напомнило Мунэшигэ песню. Тягучую, мрачную, торжествующую. Пусть язык был ему неизвестен, он напрягся всем телом и попытался одёрнуть руку. Но та даже не сдвинулась. Голос монаха зазвучал внушительнее, дополнительно приковывая к месту. Только тогда Мунэшигэ понял, почему Сенто не хотел, чтобы он тому доверял. Помощь оказывалась из тайного умысла. И монах своей цели достиг. Как же Мунэшигэ хотелось верить, что это не помешает достойному представителю клана Такахаши забрать Сенто. Но он наблюдал за хлещущей из пореза всё сильнее кровью и ощущал, что вместе с ней утекает всякая надежда.       Однако смерть не забрала Мунэшигэ. Он только рухнул без сознания, стоило последним словам заклинания прозвучать. И в насильно вызванном сне увидел плиту, покрытую густым слоем его крови.       Очнулся Мунэшигэ в доме, расположенном на окраине приморского городка. В том самом, в котором хотел спрятать Сенто. Его мутило, но он, не обращая на своё состояние внимание, поднялся на ноги. Было ещё достаточно темно, чтобы покинуть дом никем не замеченным. Пока только это заботило Мунэшигэ. Мысли в его голове с трудом выстраивались в ряд, и он решил оставить более тяжёлые размышления на утро. Желательно следующее и после плотного завтрака. Конечно, до этого утра ему нужно было ещё дожить.       Сознание снова покинуло Мунэшигэ, когда он пересёк границу леса. Как раз из-за горизонта показался первый луч солнца.       Женитьбу пришлось перенести — его состояние и слова вызвали у Такахаши Шигэтанэ объяснимое отцовское волнение. Неделю Мунэшигэ потратил на восстановление своих сил. Он и не подозревал, что всё настолько худо, когда проснулся в лесу и, приведя в порядок одежды, вернулся в приморский городок за провизией. Даже когда отправился по диким тропам домой, не чувствовал в теле слабости. Она на него обрушилась, стоило родным воротам закрыться за его спиной. Из тихих разговоров приставленных присматривать за ним подданных, Мунэшигэ узнал, что он необычайно бледен и в бреду называет себя глупцом, поверившим монаху. Но ему с трудом удавалось вспомнить, какие события заставили его так думать. Через неделю картина произошедшего всё-таки восстановилась. Как раз тогда отец, оторвавшись от своих обязанностей, пришёл к Мунэшигэ.       — К твоей коже вернулся цвет, — с облегчением заметил тот.       — Отец, я должен всё рассказать об ошибке, которую допустил… — Мунэшигэ попытался сесть, но был остановлен жестом. Не смея ослушаться, он лёг и продолжил говорить из такого положения: — Последствия её проявятся только в будущем, но боюсь, они окажутся ужасными.       — Меня больше беспокоит, как так получилось, что ты почти попал в обитель. На твоём теле не было серьёзных ранений, но лекарь сказал — это из-за потери крови.       — В обитель мне более нет входа, — уверенно заявил Мунэшигэ.       Посчитавший такие слова свидетельством лихорадочного бреда, его отец было поднялся, чтобы позвать лекаря, но он, отбросив почтительность, схватил того за руку и принялся рассказывать о произошедшем с ним и Сенто. Поведал о встрече с монахом, не забыв упомянуть призрака несчастной женщины. Описал своё перемещение в Африку, к величественному, но заброшенному храму из жёлтого камня. Признался, как опустил Сенто в колодец, находящийся в крипте, и как позволил запечатать тот магией крови. В конце же озвучил свои подозрения:       — В заклинании я ощутил зловещее торжество. Отчего-то мне показалось, что оно нацелено на большее, чем защита от посторонних.       Услышав это, его отец впал в мрачную задумчивость. Наконец же сказал:       — Похоже, в тебе пробуждается способность клана Отомо. Радостное событие, не будь оно омрачено произошедшим. Ты не ошибаешься. Это обращение к сердцам людей. Но к сожалению, мы не узнаем о последствиях заклинания, пока не столкнёмся с ними.       — Я подвёл, — в свои неполные пятнадцать Мунэшигэ не думал, что станет теперь плакать, как малое дитя, но он, к своему стыду, разрыдался. — И клан, и Сенто!       — Не подвёл. Ведь ты вернулся живым, — возразил отец.       Решение проблемы тогда так и не прозвучало. Да вряд ли оно вовсе существовало. Потому они оба без дальнейших обсуждений решили относиться к произошедшему, будто никакой угрозы над ними не нависало. Мунэшигэ, как и планировалось, женился, став Тачибана. Его отец продолжил выполнять долг подданного клана Отомо. Их пути на этом расходились.       Но Мунэшигэ не сразу осознал насколько. У него появилась одна, но завладевающая всеми мыслями проблема. Строгая почти до жестокости и неколебимая в своих решениях. Такой оказалась Тачибана Гинчиё. И с ней было бы проще сладить, прими новый клан Мунэшигэ как главу. Но ему приходилось доказывать свою ценность, соревнуясь — о боги! — с женой. Уступать Гинчиё не желала. Даже её отец не имел над ней власти. Тем более, что она заслужила расположение подданных далеко не правом наследования. Волевая, умная и сильная, она не стеснялась соревноваться с мужчинами на их поприще и побеждала. Последнее не раз вгоняло Мунэшигэ в краску. Ему было стыдно проигрывать. Особенно, когда это было нечем оправдывать. Конечно, у него не получалось думать ни о чём другом, кроме соревнования за право называться главой клана Тачибана. Окончательный проигрыш означал бы, что его отец принял неверное решение, а он не мог этого допустить.       Завоевать расположение подданных, равно как и заслужить уважение со стороны Гинчиё, у Мунэшигэ получилось слишком поздно. Когда он уже ничего не мог сделать для отца. Тот, оставаясь верным клану Отомо, избрал смерть, а не предательство.       — Приношу свои соболезнования, — осталась немногословной Гинчиё.       Её отец погиб немногим ранее от болезни, и никто не понимал опустошения, воцарившегося в душе Мунэшигэ, как она. Только отступать от своих решений ей не позволяла гордость. Потому Гинчиё, избрав путь воина, оставалась им, отказываясь при этом быть женщиной. В их неспокойное время одно другому противоречило. Но Мунэшигэ ценил и её порыв. Его способность, рождённая из крови клана Отомо, открывала ему любые, даже самые потаённые чувства окружающих. Он точно знал — она горюет вместе с ним и соболезнует искренне.       — Наши отцы были достойными воинами и людьми, — успокаивал Гинчиё или же себя Мунэшигэ. — Они обязательно попадут в обитель.       «Но я об этом не узнаю…» — тут же огорчился он.       С того дня, когда монах прочёл заклинание, связанное с магией крови, достопочтенные предки отвернулись от него. Никто ему больше не являлся во снах. Теперь лишь одна тьма открывалась его взору. Не было ни грёз, ни кошмаров — ночь заполняла пустота.       — Я скажу, когда свяжусь с ними, — словно бы услышала мысли Мунэшигэ Гинчиё. — Не сомневаюсь, что принесу только добрые вести.       Тогда они оба верили, что их отцы обрели покой. Но время утекало, а вестей — ни дурных, ни тем более, добрых — не поступало. Гинчиё с каждым днём всё сильнее походила на грозовую тучу. Её напряжение передавалось и Мунэшигэ. После встреч с ней он терял сон, а если она решала не приходить, ловил себя на позорной мысли, что рад этому. Так продолжалось двадцать дней кряду, которые казались двадцатью годами жизни.       Наконец Гинчиё вызвала Мунэшигэ на откровенный разговор.       — Буду краткой, — спокойно начала она, но глаза её метали молнии. — В обитель наши отцы не попали. Их души не упокоились. Есть идеи, почему это произошло? — вопрос в действительности же являлся обвинением.       Понимая, что заслуживает к себе такого отношения, он высказал свои подозрения. На милость Гинчиё же не надеялся. К его удивлению, она перестала гневаться на него, как только узнала правду. Сердце её, вопреки избранному пути, ещё хранило женскую мягкость и готово было прощать любые ошибки, сделанные не из злого умысла.       — Виноват лишь тот, кто смеет пользоваться чужим доверием, — сразу отсекла возможные возражения Гинчиё. — Но обо всём этом следует поведать Норишигэ.       — Это же имя взял… Только не Ичиромару!       — Он единственный Такахаши, что выжил при осаде. Иного пути нет. Если это будет проще принять, я сама с ним встречусь. Он сейчас находится в Итошиме, но не собирается там надолго задерживаться.       И сейчас Гинчиё была неколебима. Даже более, чем обычно. Всё, что оставалось Мунэшигэ, — принять своё поражение. Как много раз ранее.       — Я передам его ответ, — заверила она.       Ожидание, казалось, выпивало всю кровь. Снова сон оставил Мунэшигэ, только теперь он знал, что не обретёт покоя, пока не вернётся Гинчиё. Если бы только она принесла добрую весть… Но у него не получалось верить, что душа Ичиромару очистилась от тщеславия, и оттого его изнутри разрывали противоречивые желания. Одинаково сильно Мунэшигэ хотел, чтобы колодец оказался открыт и чтобы Сенто никогда не попал в руки брата. По ночам он стискивал зубы, думая только об одном:       «Выживи из Такахаши кто другой, было бы намного проще», — и ненавидел себя за своё же презрение.       Когда вернулась Гинчиё — задумчивая и растерянная, — Мунэшигэ почувствовал, будто на куски разлетается. От радости. Сам её вид сказал ему уже достаточно, но она, помня об обещании, передала ответ Ичиромару:       — «Я отдам первенца монахам, чтобы из него воспитали достойного человека. Если не выйдет — то же самое будет ждать и первенцев моих детей. Надеюсь, Мунэшигэ останется доволен моим отказом от Сенто», — сказал он. В нём столько обиды и злобы скопилось… Ему легче принять страдания после смерти, чем уступить…       — Он думает, что с Сенто перевернул бы ход сражения, — понял, что замалчивает Гинчиё, Мунэшигэ. — Для него в смерти отца виноват я.       — Сколько же придётся ждать достойного потомка клана Такахаши?       Ответа на этот вопрос не существовало в их неспокойное время. Клан Такахаши теперь, когда остался один Ичиромару, мог как исчезнуть, так и разрастись, став самым многочисленным в Японии. На всё была воля богов. И Мунэшигэ не стал успокаивать Гинчиё ложными заверениями — да она бы и вряд ли в них поверила, — он озвучил лишь то, в чём сам не сомневался ни в малейшей степени:       — Сколько потребуется. Когда-нибудь колодец непременно окажется открыт, в этом точно можно быть уверенными.       Память Мунэшигэ воскресила образ монаха в изношенных одеждах. И показалось, Гинчиё снова проникла в его мысли. Её лицо вдруг исказилось гримасой искрящейся ярости, не менее сильной, чем у него. Как и он, она преисполнилось уверенности — монах найдёт способ открыть колодец.

***

      — Мне жаль… — Мунэшигэ сложился пополам в поклоне. — Я думал, монах подойдёт первым.       По телу Кенши будто ток пробежался. Он вздрогнул, понимая, что знал это и только ждал подтверждения. Рука, лишившая его глаз, принадлежала Мунэшигэ. Несчастному, что был так же обманут Шан Цунгом и из-за того оказался отвергнут предками. И пусть видеть, как прежде, Кенши более не имел возможности, зла на Мунэшигэ он не держал.       Ему не пришло в голову лучшего ответа, чем признание своих ошибок:       — Этот же человек обманул и меня. На самом деле его зовут Шан Цунг и никакой он не монах, а колдун. Я был осведомлён о нём, но всё равно попался. Зато обрёл Сенто и стал совсем другим человеком…       «А измениться мне помог Куай Лян, — подумал Кенши. — Что если моя способность похожа на ту, которой обладает Мунэшигэ?» — осознание захлестнуло его волнением.       — Прощения достопочтенных предков мне уже не заслужить, но я испытываю облегчение, зная, что достойный потомок клана Такахаши вопреки всему научился владеть Сенто и встал на путь чести. Моё время истекает. Я рассказал всё, что должен, поэтому не застряну в мире живых, как та несчастная женщина, погибшая от руки своего мужа. Было приятно поговорить вот так.       Решётчатые стены маленькой комнаты охватило багровое пламя. Они не сгорали, а будто таяли, сжираемые беспощадной стихией. Белые одежды Мунэшигэ же, окрашиваемые до этого закатом, теперь истекали кровью. Не было сомнений, душа того умирала.       Понимая, что можно успеть задать всего лишь один вопрос, Кенши вернулся к моменту, когда пожелал возразить:       — Вы сказали, не прошлое определяет будущее. А что же?       — Настоящее, — с лёгкой улыбкой на губах ответил Мунэшигэ. — Моя способность позволяет обращаться к сердцам людей, поэтому сейчас я не могу ошибаться. Передо мной достойный потомок клана Такахаши. Сенто очень повезло с владельцем, он, должно быть, и сам это понимает, — тело того начало таять, подобно свече. — Я верю…       Слова поглотила тьма. Всё — и маленькая до ощущения нехватки кислорода комната, и облачённый в белые одежды Мунэшигэ — исчезло. Возможность видеть снова покинула Кенши. В ужасе он рванул вперёд, но оказался перехвачен крепкой рукой. Тогда его осенило — это реальность. Куай Лян, наверное, давно проснулся и сидел рядом с ним, не зная, как поступить. Что ж, Кенши понимал с самого начала — сон далеко не был обычным.       — Я уже начал думать, что ты мёртв… — фыркнул Куай Лян.       Признание прозвучало сухо, но Кенши ощущал витающее в воздухе беспокойство. Всё оказалось именно так, как он и думал, — его способность совпадала с той, которой обладал Мунэшигэ. Только пробудили её чувства иные. Правда, причиняющие не меньшую боль.       — Меч твой у стола, — продолжил Куай Лян. — Еле забрал его у тебя — ты никак не хотел с ним расставаться.       «Желание вырвать из рук смерти… Сомнения, можно ли после всего касаться».       Теперь чувства Куай Ляна открывались Кенши без препятствий, но он не испытывал от этого облегчения. Напротив, ему казалось, что его способность по отношению к тому совершенно бесчестная. Если Куай Лян сознательно сковывал свои чувства льдом, Кенши мог только смириться с таким решением. Отступить, дав свободу.       «Мунэшигэ сказал, что верит, — вспомнил он. — Вероятно, в то, что я наконец познаю честь. Пока мне ясно только одно — в насилии её быть не может».       Как бы Кенши ни желал раньше знать правду о чувствах Куай Ляна к нему, ему от неё сейчас становилось лишь горько. Она тяжким грузом давила на совесть, цепями оплетала сердце. И совсем не даровало облегчение понимание, что это же испытывает Куай Лян. Чувства, которые невозможно проявить, сдавливали того, лишая возможности нормально дышать. А всё, что мог Кенши, — разделять эту боль, никак её не уменьшая. В итоге страдали они оба.       «Правду кто-то сказал — о чём-то лучше и вовсе не иметь представления».       Вопреки своим мыслям Кенши улыбнулся. Впервые в жизни он беззастенчиво лгал, принимая чужие правила:       — Мне приснился кошмар, а потом я испугался, что не могу найти Сенто. Сейчас уже всё в порядке. Особенно теперь, когда воздух наполнен запахом омлета, — конечно же, особого аппетита у него не было.       — Замечательно. Поднимайся и приступай к завтраку.       Теперь они оба разделяли игру. В высшей степени трагичную. Они оба делали вид, будто между ними ничего не происходит.