амбивалентность

      

✦༺༻✧༺༻✦      

      В своем фонаре ратник прятал чужое сердце, и это не сказки, не байки и не вымысел; без преувеличения и шуток, без всякого домысла, прикрас и выкручивания истории в максимально выгодном для рассказчика свете: фонарь Флинса — крохотная переносная тюрьма для куска плоти, сожранного Бездной.              Вспоминая об этом, Кирилл улыбается: немного прибито, немного криво. Склоняет голову и выдыхает, загоняя под веки строптивую суеверность: она у него наваристая и липкая, как алкогольный осадок на дне стакана.       Одно из увлечений Варки — великого магистра ордена рыцарей, чье название Флинс регулярно забывает из-за громогласности, обаяния и неумолимого сияния этого самого магистра; так вот одно из увлечений Варки — регулярно заманивать ратника в таверну в Нашгороде, аккуратно стравливая его коктейлями с водкой; каждый раз новые. Их названия Кирилл забывал с таким же успехом, с каким забывал название мондштадтского ордена, той самой таверны и прочие наименования, то и дело снующие туда-сюда в разговорах полушепотом. Информация всегда шла полукругом, связывая голову невидимым обручем; слова вылетали от уха до уха и ускользали дальше, мешаясь в гудении таких же диалогов: у каждого свой, на свой манер и своем языке.       Нашгород — пристань заблудших душ со всего Тейвата.       А Кирилл, пришвартованный аккурат посередине, был обречен выслушивать бесконечные монологи магистра.              Впрочем, болтливый Варка ему нравился.       А одна из бесед с ним породила имя, которое Кирилл запомнил сразу же. Даже повторять не пришлось — и может, было в этом нечто вроде предзнаменования. Флинс прислушался.       Имя соскользнуло по стеклянной грани, налипло к невидимому отпечатку губ и нырнуло к ладоням, неожиданно дрогнувшим. Рери.       Мазнув полумесяц лужицы под стаканом, Кирилл вонзил в нее палец. Закусил губу.       Имя он опробовал на кончике языка, подмяв под корень, а Варка не унимался:       — Фатуи, Фатуи, — тарахтел он, вдыхая хмельные пары. — Конечно так себе компания — эти Фатуи, — но Рери, поверь, гораздо хуже.       — Разве?       Варка взглянул из-за плеча: рассеянно, но с пригоршней суровой сосредоточенности. Чуть наклонив голову, он помолчал и кивнул:       — Точно тебе говорю. Само разрушение.       И хотел добавить что-то еще, однако умолк, как-то слишком резко уйдя в себя. Кирилл пожал плечами. Рери горчил ему язык и вязал горло, а в груди сделалось как-то тревожно; причем не из-за мрачного лица Варки и его голоса в половину громкости. Нет, дело было в чем-то другом; в чем-то инаковом и потустороннем, берущим свое начало на отмели волшебного промежутка, который не увидишь глазом, но почувствуешь сердцем.       Оттого, быть может, ему вмиг сделалось тревожно. Разного рода мистику Флинс ощущал отменно: по долгу службы и по факту рождения. Быть может из-за того, что он альв.       А может из-за врожденного любопытства, потягаться с которым задачка та еще. Так или иначе, возросшее ощущение фатального перекоса засвербело кусачим трепетом — как и то, что Варка успел рассказать о Рери. Один из пяти Великих Грешников.       Искушенный запретными знаниями.       Псих, повернутый на мести, Флинс, держись-ка от него подальше. Отчего-то воображение Великого Магистра рисовало картины, в которых полупьяный-полууставший Кирилл непременно отправится бороздить Нод-Край в поисках одного из Грешников аккурат после того, как Варка произнес его имя. Вот только Флинс не собирался лезть на рожон.       Да и Рери нашел его первым. Из-за фонаря.       Из-за диковинной окаменелости, которую Кирилл подобрал из чистой любви к коллекционированию; подобрал, полюбовался и заточил в мини-клетку. Он догадывался, что поступает неправильно; что лиловый перелив, скалящийся с заостренных граней, явно нездешней природы, но к нездешнему Флинс привык, а любопытство — штука капризная, как любовь или вдохновение. К тому же не помешало занять себя чем-нибудь между стычками с Дикой Охотой, патрулированием окрестностей и подслушиванием сплетен у сонмы неупокоенных душ.              Маяк, на котором он жил, напоминал зазор в заборе: расщелина ночи между миром живых и миром мертвых. Самоцвет нереалистичной огранки, мрачно взирающий на остальной мир откуда-то с периферии; ударяясь в романтику, Варка называл маяк кораблем на вечной стоянке, на что Флинс мрачно парировал, мол, разве придет кому-нибудь в голову называть корабль Кладбищем ночи? В ответ — неизменный смех, всегда в новой тональности. Кирилла он смущал, и он отворачивался.       В расслабленный кулак ратник прятал скромную улыбку.       После чего возвращался в свой корабль на вечной стоянке. К своим надгробиям, рыбалке, драгоценным камням и бесконечным отчетам, из-за которых ныло под веками. Вероятно, от переутомления Кирилл однажды заснул прямо за рабочим столом; ткнул носом в кипу бумаг, обронив на пол ручку, и был таков. С ним и раньше похожее случалось, однако прежде, болтаясь в колких полудремах, он не видел никаких снов. После Дня Найденной Окаменелости сон Кирилл все же увидел; притом вполне реалистичный.              Сон этот — миф и тайна, потопленные в румяном тумане. Туман в глазах, на щеках — почему-то горячих — и он же, пущенный по стоку артерий; тело словно выпотрошили и набили густой туманностью, сковывающей разум и тело. Подчиняющей себе всякую волю и околдовывающей подобно дурману.       Во сне Кирилл чувствовал, как напрягает пальцы на ногах и двигает бедрами, притираясь ими к бедрам того, чьего лица не видел. Откуда-то взявшееся вожделение (это оно? или что-то еще?) огненным смерчем пожирало с головы до ног, после чего ужималось до малюсенькой крохи, воткнутой куда-то под горло.       Кирилл раздвинул колени.       Запрокинул голову.       Фантомное скольжение тысячи рук по рукам и ногам дразнило его разжиженные мозги. Чувствительность ратника обострилась, набрала обороты, разогрелась и вспыхнула, будто сверхновая, — и не успел он отреагировать, как между распахнутых губ ему грубо всунули пальцы. Крупные и когтистые, они едва помещались в мелкий полураскрытый рот.       Одновременно с ними вторая рука нашарила его член, и Флинс, бедняга Флинс, взведенный в самозабвенном небытии донельзя, сдавленно вскрикнул, едва не зажевав чужие фаланги.       По крайней мере, так ему показалось, будто он вскрикнул — прежде чем шумно вздохнуть перед пробуждением.              В первый раз было странно.       Распахнув глаза, Кирилл вспорхнул спиной вверх по стулу, больно стукнувшись затылком о стену. Робкий скол света лег на изможденное лицо, пока Флинс, растирая затекшие мышцы, пытался переварить произошедшее.       Проснулся он там же, где и заснул: за рабочим столом, в трогательной компании документов, книг и мебели, припорошенной пылью. На нем все та же рубашка, расстегнутая сверху, и все те же брюки; сапоги, понуро склонив голенища, лежали рядом, а рухнувшая на пол ручка покоилась неподалеку. Ничего странного.       Ничего нового. Все как всегда.       Продираясь сквозь дремотное похмелье, Флинс неторопливо ощупал себя: шея, предплечья, грудь, живот.       Бедра.       Рукой чуть ниже — и он измученно улыбнулся, нащупав эрекцию. Мягко сжал ширинку, пригладил ее, тугую и плотную, и нахмурился, слегка оробев. Сон — все равно что маленькая смерть, репетиция Неизбежного, генеральный прогон Завершающего; однако в его случае сон стал своего рода росчерком, гранью, тонкой чертой, под которой раскрывались низменные пороки. Какие-то сожительствовали с Флинсом давно.       Какие-то появились недавно.              Выдохнув, Кирилл щелкнул застежкой. Вялая дрожь в ладонях напоминала ему ту, что тронула пальцы, стоило Флинсу услышать имя Одного из Пяти Грешников давно сгинувшей цивилизации. Со смакованием этого факта Кирилл просунул руку между ног: ледяные фаланги и жаркая промежность. По-прежнему сонный, он никак не оценивал свои действия и задвигал рукой на автомате, расколов на пробу пару похотливых грез.       Приятная заторможенность вперемешку с распаленной пульсацией ослабили болты, скрепляющие разум ратника, и в свое спонтанное желание он ступил как в речной поток. Воды было по щиколотку, но этого оказалось достаточно, чтобы потонуть, а потонуть ему хотелось уже очень давно.              Во сне Кирилл явственно ощущал, как растягивалась его нежная кожа под нажимом чужого члена. Чувствовал, какие влажные у него стенки — и как скользко притиралась к ним чужая плоть. Чувствовал, как натягивались волоски у него на макушке, цепляясь за когтистую пятерню, и как он вздрагивал, принесенный в жертву одурелой похоти.       С широко расставленными ногами, с влажными пальцами во рту и такими же — на члене, Флинс стачивался, изнашиваясь в мешанине ощущений, и стирался с каждым новым рывком бедер. Скоропалительное напряжение прочно нагорало изнутри; оно чем-то напоминало саднящую кожу, к которой не прикоснуться.       Все тело будто сплошная ноющая гематома.       На которую еще и давят, а Кириллу нравится; пусть и во сне.       — Странно, — шепнул Флинс, устало сложив голову на подушку из смятых листков. Слов у него больше не нашлось, дыхание сбилось, и он прикрыл глаза, растирая подсыхающую сперму между пальцев. Мысли в голове гудели как рой назойливых мух.              Спустя время Кириллу стало любопытно: что другие бы сказали по этому поводу? Заверни он все в скупую сводку новостей про бессонницу без сексуального подтекста в анамнезе?       Любопытно.       Айно бы наверняка предложила смастерить робота, помогающего заснуть. Какой-нибудь «Бум-Бац-Засыпай-80%»: милый металлический уродец, эдакая розовощекая обезьянка с цветными гайками вместо глаз. Даст резиновым молотком по голове — и лежи себе, смотри черный экран до рассвета. Можешь даже свет не выключать и не раздеваться; вырубит моментально.       Лаума бы помолилась за бедолагу — сакральный напев по адресу ложного бога, — и отправила бы его, фальшиво-благословленного, обратно на маяк. Быть может, дала бы какой-нибудь амулет или чего-нибудь съестного; приятно, но бесполезно. Инеффа бы мгновенно уличила в утаивании пикантных подробностей, просканировав его мозг, и хуже беспощадно-стабильной работы роботизированного чуда была, пожалуй, плотоядная интуиция Нефер. С ними двумя Кирилл бы точно не хотел пересекаться.              Варка.       А что Варка? Варка, находивший его коллекционирование милым занятием и предложивший однажды ящик вина за один самоцвет из Ли Юэ, пожал бы плечами да схватил в охапку — спаивать водкой. Быть может из-за нее у Флинса начал разрушаться рассудок, но эту мысль он отмел одной из первых; в конце концов, пил ратник не так много.       И меру знал.       И насколько знал меру в употреблении напитков с огненной водой, настолько оставался дезориентированным касательно своей Проблемы. Похабные сны повторялись все чаще. Казались реалистичнее. Обрастали подробностями и пресыщались ими, будто перезрелые фрукты: такие жирные, что от них вот-вот бы полопались ветки.       У Флинса начали лопаться сосуды в глазах — от утомления, — и, казалось, еще немного, как начали бы лопаться нервные окончания. Во снах вожделение полоскало ему кости — и его же он начал испытывать наяву, когда, просыпаясь, раскидывался звездой на кровати. Происходящее с ним нарушало не только естественный ход вещей, но и ход его жизни, и от этой липкой дряни как будто не было выхода. Кириллу хотелось утопить ее в безмолвии, подальше от чужих глаз и призраков, и тут же оставить при себе.       Отречься от нее и украдкой следовать дальше.       Забыть и не забывать никогда. Все сразу.       Ему было любопытно — и страшно; не призраки его пугали, не маркая вечная ночь, породившая угрюмый маяк, а нечто необъяснимое, потайное и явно связанное с чем-то… проклятым.              В своем фонаре ратник носил осколок чужого сердца, о чем узнал совершенно случайно: при разговоре с его обладателем. Примерно через два месяца после того, как он приютил лиловый кристалл, активизировался кое-какой отряд Дикой Охоты; там-то он и познакомился с ее вожаком.       Именами не обменялись, но интуитивно Флинс догадался, что перед ним Рери. Рери в полусборке, с пятью процентами своей истинной силы; у него не было левой руки, выглядел он неважно, дрался хуже чем выглядел, и Кириллу удалось загнать его в угол. Тогда-то, глядя сверху вниз на поверженного Грешника — вернее на то, что от него осталось, — Кирилл услышал пару интересных фраз.       Про кристаллы и сердце.       Многословием Рери не отличался и по мелочи не разменивался, хотя Кириллу не составило труда разгадать его ребус.              — Сердце? — спросил Флинс сам себя, сидя за полночь с фонарем между колен. Его (и кристалл внутри) он рассматривал как самую отвратительную и прекрасную вещь во всем мире; одновременно родную и инородную. — Получается, тот камень — кусок плоти этого подонка? Вот ведь…       И усмехнулся. Было в этом нечто извращенно-интимное, интригующее и по-своему трогательное, — но больше жуткое; Кирилл даже поежился, хотя никогда не ежился и ничего не боялся до дрожи в коленях. Изнутри его скребли откуда-то взявшиеся стыд и сожаление; гнев — на грани отчаяния, — и увлеченность. Интрига.       Одержимый им Рери бесил Флинса до чертиков. В следующий раз он с радостью бы свернул Грешнику горло — так он думал, — однако нечто теплое и близкородственное Пониманию, расцветало внутри, пуская корни плотно под ребра. Оно сияло, будто зов маяка в непроглядном тумане: свет надежды, пробующий на зуб мрачную злобу.       И откуда взялась эта нежная путеводная звезда на давно иссохшем навигационном ориентире? Воистину странно.       Амбивалентность чувств и мыслей вконец запутала Флинса.              В обновленной грезе, которую он увидел следующей ночью, его цепко держали по рукам и ногам. Руки тончайшей выделки с длинными пальцами и когтями могли растягиваться до бесконечности и сворачиваться на манер веревок вокруг суставов. Облепив белое голое тело, они связали Кирилла тут и там: протянулись под мышками, перетянули грудь и бедра. Развели ноги шире, намертво зафиксировав лодыжки — и так же сковали запястья. Плечи.       Горло.       Не шелохнуться; как ни старайся, и даже во сне Флинс ощутил тошнотворную прохладу и скользкость, будто его держали щупальца морского монстра. Эти руки, целая сотня тонких лоскутных рук, были оттенка грешной плоти.       А когти оставляли царапины. Жгучие.              Подвешенный на живых веревках, Кирилл болтался над дымчатой пустошью. Зубами он дергал нижнюю губу — до крови, — пока щеки кромсали подтеки туши: серые мглистые ручейки. Подводка еще держалась, цепляясь за нижние веки, но скоро добавила бы красок; Флинс напрягся, дернув связанными запястьями. Откуда-то сверху, из сюрреалистичной расплавленной темноты, выскользнули две лиловые пятерни и перекрутились сзади, связав его длинные волосы в хвост.       Флинс закусил губу. Прогнулся в спине, задрав согнутую в колене ногу; пальцами второй он пытался нащупать пол, но пола здесь не было — как стен и потолка. Во сне нельзя чувствовать боль или усталость, но Кирилл их чувствовал; боль — в одеревенелых мышцах и в каждой клетке, изрешеченной неспособностью пошевелиться, и усталость потому что он просто устал.       — Эй, нет. Так не пойдет. — Шепнули позади. — Не дергайся.       Сводящая с ума заполненность жалила ниже пояса. А необъятная когтистая рука крепко держала под коленом.       Кирилл попытался ответить, но во сне нельзя разговаривать. Он открыл-закрыл рот и зажмурился, когда его грубо схватили за хвост. Тот, кто выкручивал Флинсу запястья, тянул за волосы и кромсал бедра в кровь; тот, кто с размахом двигался в его узкой заднице, кто стирал его в труху и доводил до точки; тот, кто породил хоровод бесчисленных рук, что лапали Флинса тут и там, он даже не потрудился показаться перед ним.       Хоть в представлении и не нуждался, но Кириллу хотелось увидеть его; хотелось как следует избить Рери — в качестве аперитива, — после чего придушить, вонзив ногти в необъятное горло. Хотелось залезть на тугие мясистые бедра.       Хотелось уничтожить все, что от него осталось; пролезть пальцами под черные бинты и нырнуть ими в очаровательную красную полость: там, где когда-то покоилось проклятое сердце.       Хотелось содрать повязки с остроносого лица, изгрызть чертовы губы и шею.       Хотелось, чтобы Рери никогда не существовал — и чтобы оставался здесь, с Кириллом.       Хотелось пригладить края румяной звезды прямо над разлетом ребер — и выдрать эту гниль с корнем. Вывернуть ее наизнанку и узнать: правда ли Флинс в чем-то понимает Рери или весь этот мрачный двойственный фарс — не более чем побочный эффект лилового кристалла? Правда ли он хочет трахать его так, будто ненавидит всем сердцем, — а может ненавидит без одуряющей похоти, без всякого запретного колдовства, и ситуацию можно разрешить без раскрытия всевозможных сексуальных сценариев?              Скользкие лиловые руки стискивали грудь, пульсируя поверх взбешенного сердца. Складывалось впечатление, будто они — вспоротые артерии Флинса, и Рери вил из него веревки, терзая зимующий внутри адреналин. Сердце у Кирилла ранимое, скроено из мягкого шелка.       — Не дергайся, я сказал.       А мелкие розоватые коготки отвратительны. Одни щекотали живот, другие прижимались к соскам; третьи давили под горлом, туго стискивая его, — четвертые же игрались с прядями. Пятые царапали бока и спину, шестые скользили по стволу, даже не пытаясь оставить его в покое, и они все сменяли, сменяли, сменяли друг друга, не оставляя без присмотра и сантиметра взведенного тела. В какой-то момент Кирилл ощутил себя с ними одним целым: единый организм, единая взволнованная мышца по центру. Почти трогательно.       То, что Рери сказал про кристалл — это правда?       Разве у него когда-то было сердце?       Разве мог он чувствовать то же, что чувствовал Флинс? Как самый простой смертный.              Отстранившись, Рери схватил ратника под коленями; тот прислонился лопатками к чужой груди. Рери заметно выше и крупнее что здесь, что наяву; запрокинув голову, Кирилл уткнулся макушкой между чугунных ключиц — и никогда, никогда он не чувствовал себя таким слабым и крохотным. Таким податливым.       Его подводка потекла по алебастровым щекам: безмолвная ода разгневанной похоти. А лиловые руки продолжали хозяйничать, оставляя клейкие следы на коже.       Вжавшись в грудь Грешника, Флинс опустил голову ему на плечо. Под изменившимся углом проникновение ощущалось глубже, и ратник приоткрыл рот; Рери просунул руки под его коленями и развел ноги шире, из-за чего Флинс стыдливо раскраснелся. Вернее, раскраснелся бы, будь оно взаправду — но ему это снилось, ему до одури хотелось обернуться и увидеть лицо Рери, но нельзя. Судорожно выдохнув, Флинс застыл; лоскутные руки держали его цепко, перетягивая кожу и мышцы, и надежно фиксировали над пространством.       Все для вас, господин Грешник.              Мягкие фиолетовые пряди липли к загривку, лицу и губам.       Ногти вплавились в мякоть ладоней, (свои же) а жилки на тыльных сторонах у Флинса набухли, из-за чего они стали казаться больше. Пальцы — розовее.       А щеки налились магмой, выкачанной из недр земли. Вернее, налились бы, будь оно взаправду, но ведь Кириллу это все снилось.       — Ты украл мое сердце, — наконец шепнул Рери, мазнув кончиком носа по бледной скуле, — за что я уничтожу сначала твое тело, а затем душу. Око за око, слышал про такое, а? Флинс?       Кирилл туго стягивал его член изнутри, проскальзывая по всей длине, а нервы у него свисали как оголенные провода. Болтались прямо здесь, в фантазии внутри фантазии, и искрились, щеголяя звездным парадом в полуприкрытых медовых глазах. Дыхание, которое он не слышал, но чувствовал, таранило стенки черепа.       А ствол проникал все глубже — и чем ближе они становились друг к другу, тем крепче вонзались когтистые пятерни в бедра Флинса.       — Я буду делать это медленно.       Рери обхватил горло Кирилла, сдавив его локтем. Почти до удушья.       — Я хочу насладиться процессом.       Дрогнув, Кирилл зажмурился и дернул пальцами на ноге: милый невинный саботаж. Инстинктивно он подался вперед, но без толку — живые веревки держали его запястья и бедра. Вернее, держали бы, будь оно взаправду, но ведь ему это все снилось?       — Ты красивый, ты в курсе? — Усмешка острием поддела кожу, жарко влившись в иллюзорную рану. Одна из лиловых рук протянулась к лицу ратника, ласково пригладив щеку. — Поэтому я вдвойне хочу тебя уничтожить. Ненавижу все красивое, все безупречное как лунный лик. Раздражаешь.       Этот парень мог бы затрахать его до смерти, пока Флинс не станет единым целым со своей странно-приятной болью, от которой одновременно эйфория и злоба. Когда эндорфины объявляют бойкот, приходится несладко; но он во сне — да, точно во сне, — эндорфины тут ни при чем, а всякая сказка имеет свойство заканчиваться.       Разумеется, на самом интересном.              В то утро Флинс проснулся удрученнее обычного. Измученным, будто мифический секс-марафон происходил на самом деле — и ему хотелось бы покончить со всем прямо там, но он не знал как. Дьявольский кристалл отбирал у него силу наяву, а теперь проник в голову, затеяв ментальную перестройку. Разворошил осиное гнездо.       Вытащил пару-тройку замшелых желаний и вывернул их наизнанку; если подумать, между гневом и сексом — ладно, между гневом и страстью — немало общего, и Кирилла отчего-то позабавило спонтанное открытие. Ранее он не задумывался об этом да и о себе, о своих чувствах — и тем более о чем-нибудь потайном, тщательно замаскированном — особо не размышлял; не было причин. Дрейфуя на задворках магии и мистики, долга и добровольного отшельничества, Флинс из года в год нянчил свое статичное одиночество под полуразрушенным куполом маяка. Там безопаснее.       Жить, мечтать, гулять среди надгробий.       Плыть себе по течению, рыбачить, выпивать с Варкой на закате недели и готовиться надрезать новую — такую же рутинную, как и прежние. Дни, недели, годы.       В жизни Кирилла не было ничего лишнего.       В до-Рерин период.              Не так давно они встретились снова: обменялись дюжиной крепких ударов и вышли вничью. Рери стал сильнее — пусть по-прежнему с одной рукой и какой-то увядший, — и мало что имел общего с Грешником из полуночных фантазий, потому что этого Грешника ткала не похоть, а стопроцентная ярость. Как говорил Варка — Будь осторожнее, мол, он сама Месть, — и нахождение рядом с ним леденило вены.       Флинса возбуждала опасность. Щекотала нервы, а ведь по нему, такому собранному и флегматичному, и не скажешь. Наделенный карательной функцией, Кирилл работал как положено, дрался как надо и в целом оставался славным малым: учтивый, вежливый.       Милый. Внимательный к мелочам и чуткий до чужого настроения; как ты к нему, так и он к тебе, — а ведь по Кириллу и не скажешь, что его не на шутку распаляет вальсировать на острие ножа.       Флинса возбуждала опасность, потому что она привносила в его жизнь что-то новое. Чистейший адреналин без добавок и примесей, из-за которого воркует распаленное сердце; устрой ему Рери дождь из кинжалов, Кирилл бы подставил лицо, но поддаваться не стал — выскользнул бы.       Лезвие за лезвием, сверкающие, будто брюшки диковинных рыб; да, устрой ему Рери нечто вроде, отправь он все по его адресу, Флинс бы, смеясь, лавировал между орудий: одновременно в ярости и вожделении.       В испуге и похоти.              Недавно Кирилл ощутил в Грешнике что-то, что некогда нанесло тому глубокую рану; не в оправдание ему — вообще-то ублюдку, — но все же. Впрочем, Рери приходил не за исповедями, а ради мщения; Кирилл же знал пару молитв, но те за упокой мирских душ — и не для Рери. В чем-то ему сострадал, во многом же ненавидел; в чем-то пытался понять, но по бóльшей части предпочитал не вспоминать лишний раз и не проникаться невесть откуда взявшимся сочувствием.       Он словно сочувствовал Господину Месть?       Ладно, это уже слишком.              Проще всего было бы сжечь все мосты, но подобные Флинсу мостов не сжигают, а Рери едва согласится станцевать с ним на тлеющих углях. Пожалуй, главной Проблемой Кирилла была совокупность латентных желаний, иррациональной тяги к опасному и банальной сексуальной неудовлетворенности, усиленной действием зачарованного самоцвета.       А еще эта мягкотелая впечатлительность, из-за которой прочные изгибы жизни способны свернуться в петлю для шеи — это если воспринимать все всерьез. Тоже имеет место быть. В конце концов, не познав отчаяния, не познаешь и надежду, а беготня из крайности в крайность делала Флинса живым и указывала на то, что он функционирует как надо, переживая полный спектр самых простых человеческих чувств.       Кирилл познавал себя через кусок Бездны и дурацкие зачарованные видения.       Такой вот парадокс.              Рери говорил, что Флинс украл его сердце, но что если это не кража, а равноценный обмен? Он отдал Грешнику что-то свое, но что именно — еще предстояло понять.       И все-таки.              В следующем сне губы Кирилла похабно вытянулись под ширмой длинных волос; он тихонько взвыл, стоило Рери снова сдавить бледную глотку, и улыбнулся шире. Кадык плотно вжался в угол чужого локтя. Хотелось сказать Рери душить его полегче, но говорить по-прежнему было нельзя.       Коленями он полировал матрас. Цепкие когтистые ладони — широкие и огромные — скользили по худым бедрам вверх-вниз, оставляя бороздки заалевших царапин. Там, где брали начало мирские слезы, заканчивались слезы ратника и перерождались в витиеватом Забытье, полные злобы, страсти и коварного удовлетворения. Между сексом и яростью есть нечто общее — как есть нечто общее между азартом и похотью.       Между искушением и страхом.       Не сколько чувство, сколько судьба.       Кирилл ненавидел Рери, но гнев его — вот ведь ирония — подпитывал тайное желание быть придушенным им же. Вдавленным в кровать его необъятной, тяжелой грудью и истерзанным его руками, руками его рук, мрачным присутствием позади — и жарким, скользящим внутри.              Когда он наматывал волосы Флинса на кулак и держал его, как за поводок.       Когда скользил кончиком носа по выемке между взмокших лопаток.       Когда вытаскивал член и тут же всовывал обратно, проникая до основания и склеиваясь с заалевшими ягодицами вязкой смазкой. Если сон — это маленькая смерть, репетиция Неизбежного, генеральный прогон Завершающего, то в его случае это своего рода блаженная укромность, где нежная проникновенность сменялась животным, первобытным порывом; грязным и грубым, но от него почему-то хочется сойти с ума.