Грешки

Калаштар, расслабившись, откинулся на спинку "ванны". Разумеется, по сравнению с теми умывальнями, что были в его доме - это просто корыто, но ожидать другого от таверны не приходилось. Хотя, таверна же в столице, неужто тут такое мало уделяют внимания гигиене? Горячая вода расслабляла нывшие после долгой дороги мышцы. Дверь немного скрипнула, приоткрывшись. Люциус повернул голову в сторону внезапного вторжения в личное пространство, хотя по шуршащим шагам уже прекрасно узнал нарушителя. — Азей, тут вообще-то... Занято, — калаштар недовольно провёл по волосам, стараясь скрыть смущение. К тому, что в момент его ванных процедур в помещении будет кто-то ещё он не то, чтобы привык. — Я не хочу с этим придурком оставаться. Ведёт себя так, будто дикая кошка. У меня с ними плохие ассоциации, — совлин недовольно поморщился, подобрав перья, нахохлившись. Люциус хохотнул, прикрывая рот ладонью. Новый "знакомый" был действительно странный. Молчаливый, тощий и белый, словно скелет, ползающий по потолкам странный то ли парень, то ли мужчина, шарахающийся от каждого громкого звука. Хотя, стоило отдать должное - пусть он и вёл себя как заносчивый лицемер, пару раз оказался полезен. Да и не в принципах Люциуса было отказываться от этого паукообразной пираньи - каждый заслуживает права на добро - так считал калаштар. — Да ладно. Я думаю, он станет лучше, — Люци легонько улыбнулся. — Просто дай ему время. Он не выглядит как великий знаток общения. Привыкнет, — калаштар пожал плечами, легка плеснув водой на пол. Кажется, только после этого до Азея медленно начало доходить, что, возможно, не стоило заходить в комнату без стука. Лицо полусовлина порозовело, он немного взъерошил перья, будто прячась от собственной неловкости. Люциус, осознав реакцию, неловко отвёл взгляд. Повисла пауза на долгие полминуты: каждый даже дышать боялся от смущения. — Кхм... Так... Какие планы на столицу? — решил неловко продолжить диалог калаштар. Это правда было странным. Всё: от того, что Азей не постучал и до того, что Люциус до сих пор не попросил его выйти из комнаты. — Найти работу, полагаю. Без средств к существованию не выжить, — полусовлин неловко мотнул плечом. — Я... Пойду, наверное... Калаштару последняя фраза не понравилась. Распаленный то ли горячей ванной, то ли смущением мозг явно не хотел отпускать мягкую птицу из комнаты. Не успел Азей развернуться, как чародей вылез из ванны и в два шага оказался рядом, прижимая алхимика лицом к двери, зарываясь руками в мягкие совиные перья. Влажные пальцы скользнули по крыльям, проходясь от основания к маховым перьям, горячие губы прижались куда-то в район покрытой пухом шеи, выбивая не то скулёж, не то чириканье. Пальцы алхимика впились в деревянную дверь, но мысли потянуться к ручке, чтобы выскользнуть из горячего и мокрого плена не было. В голове царила пустота, а прижимающееся сзади тело вовсе не способствовало тому, чтобы прийти в себя. Когда руки калаштара в очередной раз вжались куда-то под перья, обжигая чувствительную кожу под пухом, совлин вздрогнул всем телом, хватая воздух губами. Заметив яркий отклик на свои действия, Люциус лишь вжался в тело сильнее, вдыхая приятный аромат перьев. Запах, мягкость пуха, реакции — всё это от чего-то казалось до боли правильным, особенно нужным. Страдал ли калаштар от нехватки тактильного контакта? Ещё как, а потому такие извращенные обнимашки заставляли сердце делать неясные кульбиты где-то в груди. И совершенно не важно, что они оба парни, что они сейчас занимаются в ванной, за стеной их ждёт напарник, который бы явно не одобрил подобные "нежности". Чего только стоило лицо Энди, когда Азей решил подарить Люциусу серьгу — ядрёная смесь отвращения с непониманием. А самому же чародею за это время надоела невозможность увидеть лицо своего "друга", а потому он резкием движением перевернул алхимика, вдавливая того спиной в дверь. Азей выдохнул, не сопротивляясь — уж слишком он сам сейчас был разнежен непрошенной лаской и горячим паром. Стоило взглядам пересечься, как оба парня потянулись за поцелуем. Мягким, почти что невинным, не смотря на ту позицию, в которой они находились сейчас. Плавясь под давлением чужих губ, алхимик лишь вздрогнул, когда влажные руки калаштара опять зарылись в перья крыльев, мягко массируя. Прикосновения ощущались горячими, нежными и отчего-то правильными. Поцелуй пришлось разорвать, чародей практически не отстранился, утыкаясь носом в изгиб шеи. Начинало хотеться большего, гораздо большего, но это было непозволительно рано. Даже поцелуй был слишком неуместным, слишком поспешным, пусть и подтверждающим тёплые чувства в груди. Парни простояли так несколько минут, прислушиваясь к стуку сердец, утопая в тепле. Возможно, они застыли бы на более долгий срок, но Люциус, вылезший из горячей ванны начинал остывать, тело покрылось неприятными мурашками, а промокшего Азея начало раздражать ощущение слипшихся от влаги перьев. Первым, естественно, ушёл из комнаты совлин. Зайдя в общую комнату, алхимик обнаружил, что их напарник уже спит, чему был рад. В конце концов, обсуждать, почему Азей внезапно вернулся в комнату в мокрой одежде не особо хотелось. В груди осадком опустилась клокочуще-странное чувство, как у ребёнка перед днём рождения, будто вся его душа замерла в ожидании какого-то приятного сюрприза. *** С этого момента всё и началось, пожалуй. Постоянные переглядки, улыбки, перешёптывания. Энди недовольно морщился каждый раз, когда видел эти "сопливые нежности", но молчал. Видимо, действительно смог привыкнуть. Возможно, вклад внёс и Люциус, постоянно таская напарника за собой за шкирку, как беспомощного котёнка, невольно заставляя как-то участвовать в диалогах. И вот, они уже в Трисе. Казалось, что всё будет просто прекрасно — романтичный город, вкусное вино, куда менее снежный ландшафт, Энди, уже готовый закатывать глаза и бурчать на парочку. Ровно до тех пор, пока калаштар не решил взять перо на площади. Всего лишь маленькое пёрышко в знак благодарности за повествование от бардессы, но у Азея внутри что-то всколыхнулось в молчаливом протесте. Совлину казалось, что он отошёл от своей птичьей природы достаточно, чтобы понимать незначительность такого жеста, только вот на душе противно заскребли кошки. И сдалось ему это перо? У чародея ведь уже есть сережка с его пером, мало ему, что ли? Азей ничего не сказал, но тихо лязгнул зубами. Энди, заметивший это, не смог сдержать тихого "покашливания". Честно говоря, проявление таких эмоций было нетипичным, а потому дампир словил вопросительные взгляды компаньонов. Кажется, Энди исключительно забавляла сложившаяся ситуация, но после того, как Люциус отвернулся, парень сочувственно похлопал Азея по плечу. Какой бы противной для Энди ни была их привязанность, кажется, даже его социофобный мозг понимал состояние совлина. В любом случае, Азей был до ужаса рад, когда оказалось, что калаштар в темноте не видит. Нейтральному совлину было в целом всё равно: в какой-то степени, маньяк заслужил быть расчленным, но добрый чародей вряд ли бы по достоинству оценил навыки разделки гуманоидов Энди. Дампир с азартом в глазах мастерски орудовал над трупом. А после ещё и крови из чаши себе в бурдюк перелил — но тут хоть какое-то оправдание было: не каждый день увидишь кровь Зверя. Но помимо этого было кое-что ещё: тепло тела, опирающегося на совлина калаштара было настолько опьяняющим, что хотелось уткнуться в него и зачирикать. Что-то инстинктивно клокотало в душе, различаясь приятным чувством умиротворения. Странно, до ужаса странно, но приятно. Азей сам толком не понимал, почему так происходит и не хотел особенно заострять внимание на подобном. Любовь? Нет, наверное, не она. Не было животного желания. Просто тепло, словно нежишься на солнышке. Или любовь может быть и такой? Отсутствие интереса, возможно, даже отвращение к интимным вещам обычно проедало душу, стоило совлину попытаться сблизиться с кем-то, но почему-то Люци вызывал какое-то птичье счастье. Запах, температура тела, улыбка, волосы, поведение — сливались в одну сплошную карусель ощущений, отчего-то приятных, нежных. Словно он был дома, в каком-то родном гнёздышке. Что же чувствовал Люциус? Тоску по дому, отвратительную нехватку внимания и чужой ласки. Несмотря на внешний оптимизм и воодушевленность от путешествия, душу проживало какое-то странное ощущение одиночества. Он вёрнется домой с подвигами, его признают... Верно? А если нет? Назойливые мысли родились тут и там, как бы калаштар ни старался их отогнать, у него не получалось. Зато сделать это отлично выходило у Азея. Мягенький пух, внимательный взгляд — совлин своим видом источал какое-то убаюкивающее спокойствие. Словно не было ничего, никакого мира кроме того, что здесь и сейчас. Не было семьи, смотрящей с отвращением, не было косых взглядов. Были друзья, горячий завтрак в таверне, комната, пахнущая сосной и неизменный алхимик, то и дело роняющий перья. А ещё были приключения, сражения, новый неизведанный континент. Хорошее плацебо от тоски, но ведь помогает, так какая разница? А Азей всё сильнее пах домом. Не тем, что отказался и отвернулся, нет. Именно убаюкивающим, таким, какого у калаштара никогда не было.