Главная Злодейка

      Госпожа Цимао перевернулась на спину и гибко потянулась, разметавшись на шёлковых простынях. Утро ещё не успело смениться днём, а ночные проказы отняли у неё немало сил, и открывать глаза совсем не хотелось. За окном, в отдалении, взбудораженно чирикали детские голоса. Сквозь полудрему тонкой струйкой просочилось удивление: Цинцзин просыпался рано, но его насельники обыкновенно не тревожили покой своего Главы без веских причин и от Бамбуковой хижины старались держаться подальше, в особенности по утрам...              Очень уютно было дремать вот так, греясь в солнечных пятнах и знакомых ароматах – бамбуковые веточки, хризантема и тонкие ноты чайной терпкости. Однако эта Госпожа добровольно взяла на себя множество обязательств, их следовало выполнять.              Шэнь Цинцю был пташкой ранней. Тихие рассветные часы они обыкновенно посвящали чтению, совершенствованию искусств и ненавязчивому общению. Но сегодня в доме никого не было, даже привычный утренний запах свежей туши и жасминового чая уже вымело сквозняком из открытых окон. Аппетит вдруг пропал: сяо Цимао уже и забыла, когда в последний раз завтракала в одиночестве. Может, что-то случилось?              Надо сказать, на Пике Госпожу побаивались, некоторые даже кланялись при встрече и приносили небольшие подарки. Потрудиться ради этого пришлось немало, и для безродной, живущей милостью своего покровителя, это был законный повод для гордости. Многие поначалу к ней относились снисходительно. Кое-кто кто даже позволял себе – в отсутствие Главы, разумеется – презрительные слова и дурные поступки. Впрочем, она и теперь нечасто показывалась на людях, предпочитая домашний уют, а гуляла обычно в одиночестве.              На тренировочной площадке Шэнь Цинцю не оказалось. У пруда тоже. Даже в ученические классы она заглянула, собрав удивлëнные взгляды, но его не было и там. К дому она вернулась уже порядком рассерженной – и застала там свою пропажу в окружении детей, от чего настроение испортилось окончательно.              Главный ученик был несколько назойлив, но полезен, а потому вполне терпим. Но вот девица не понравилась ей с самого начала – её голос был гораздо громче, чем приличествовало воспитанной деве, да ещё и звучал рядом слишком часто – и не нравилась до сих пор. К сожалению, Шэнь Цинцю питал к ней явную симпатию, и Цимао пришлось смириться.              А сегодня в дом пустили ещё одного, незнакомого, мальчишку. Он смотрел восторженными глазами и, преклонив колени, протягивал Шэнь Цинцю чай.              Госпожа Цимао и сама не поняла, что же так встревожило её в этой сцене – до вырвавшегося из горла взрыка, до прижатых к голове ушей. Сама собой встопорщилась шерсть и выскользнули крепкие, старательно заточенные когти. Она взлетела по стене до самого потолка, оттолкнулась задними лапами и рухнула прямо в протянутые руки Шэнь Цинцю.              Изящную гайвань прозрачного голубого фарфора обтекающий чаем мальчишка всё-таки успел поймать. ***              Цимао несколько мгновений повисела на его вытянутых руках, подвывая и хлеща хвостом, вывернулась и умчалась в спальню. Шэнь Цинцю подавил вздох и перевёл взгляд на застывших учеников.              – Вон, – тихо бросил он и ушёл за кошкой. Мин Фань сообразит навести порядок.              Цимао, устроившись на постели, намывала заднюю лапу с такой восхитительной невозмутимостью, будто скачки по потолку ему померещились.              – Так нельзя, – сердитым голосом проговорил он и поморщился: почему-то каждый раз эта строгость звучала наигранно. – Подношение чая – важная часть церемонии принятия ученика. То, что принимать именно этого я не особенно хотел – ничего не значит. Что на тебя нашло вообще?              Цимао подняла на него полный искреннего непонимания взгляд, примостилась к мягкой подушке и принялась вылизывать пушистый бок. Шэнь Цинцю понаблюдал, вздохнул и сел рядом, взлохматив тщательно наглаженную шубку в качестве мести за испорченный рукав. Лгать самому себе не было никакого смысла – кошка ни в чем не виновата. Она всего лишь сделала то, чего хотел он сам – в который уже раз.              Пушистого котёнка он принёс на Цинцзин три года назад – из Тёплого Красного Павильона. Ещё-тогда-не-Цимао нагло пробралась в приоткрытое окно. Шэнь Цинцю проснулся от ощущения пристального взгляда и едва удержался, чтобы отправить меч туда, где сверкали зеленью любопытные глаза. Кошка запрыгнула на постель, покрутилась, с видом хозяйки устроилась у Шэнь Цинцю под боком и, затарахтев, принялась умываться. Восхитившись наглостью, он собрался было сбросить комок шерсти с кровати – ни вставать самому, ни будить сопящую за спиной девушку не хотелось – но отчего-то ладонь, опустившись на тёплый бок, стала такой тяжёлой, что пошевелить ею стало невозможно. Сил хватило только на малую меру ци для очищения от грязи и блох. Кошка заурчала ещё громче, и Шэнь Цинцю вдруг вспомнил: однажды ночью четвёртая сестрица рассказывала сказку о богах, оставивших кошек наблюдать за людьми. Сказку он тогда не дослушал, уснул на середине – голос сестрицы так же убаюкивал, как мурчание тёплой кош...        Несчастная перепёлка наутро едва не разрыдалась от ужаса, увидев, как гость достаёт из-под одеяла сонное животное, заглядывает ему под хвост и перекладывает к подушке. Шэнь Цинцю отлично выспался, пребывал в благодушном настроении и, подумав, что питомица в доме не слишком его обременит, велел принести корзину с крышкой. Это оказалось самым ценным приобретением после Сюя. Свои непосредственные обязанности тощий котячий подросток выполнял на зависть почтенным мастерам залов, не говоря уже о юных остолопах, зовущихся учениками: ела Цимао так деликатно, будто готовили её в императорские наложницы, тщательно следила за чистотой своей шубки и надежно убаюкивала по ночам. Территорию охраняла на зависть любой собаке: не всегда успешно из-за размера, зато очень ответственно. А ещё – отгоняла кошмары. Это Шэнь Цинцю знал точно: в те ночи, когда Цимао уходила на прогулки, мирно доспать не удавалось. Кошку страшно возмущало, что постель к её возвращению не была нагрета бестолковым хозяином. Поэтому свои охоты она перенесла на другое время, а по ночам проминала добрых две трети кровати, укладываясь вечером в изножье и к утру переползая на грудь. Вздохнув тяжело и почти по-человечески возмущенно, кошка обхватила лапами его ладонь и прикусила – болезненно, но аккуратно возвращая в мир. Шэнь Цинцю улыбнулся, забрался на постель – средь бела дня и не снимая парадных одежд – и обернулся вокруг теплого кренделька, прикрыв глаза. До него, конечно, доходили слухи о том, что свой злобный нрав и повадки Цимао переняла от хозяина. Может, вместо того, чтобы старательно блюсти приличия, стоит попробовать подкрепить эти слухи? ***       Новые угодья Цимао, в целом, нравились. Конечно, тут почти всегда было ветрено и холодно, особенно ближе к вершине, где она проводила большую часть времени, а дети – и некоторые взрослые – норовили кто затискать, кто прогнать, а кто и пнуть. Но не стоило гневить по мелочам кошачьих богов – ей сказочно повезло. В пыльной темени под деревянным крыльцом, где она впервые себя осознала, ей бы и первой зимы пережить не удалось. Здесь же днём всегда можно было спрятаться в беседке и поспать в солнечном пятне, если не хотелось оставаться дома. А на охоте на такие мелочи и не отвлекаешься: слишком заняты другие чувства, отслеживая шорохи трав, поскрипывание бамбуковых стеблей и стрёкот насекомых.              Жаль только, что охотиться тут почти не на кого. Привычных мышей отчего-то не водилось, а залетные птицы до сих пор были ей не по размеру. Поначалу Цимао развлекалась ловлей цикад и бабочек, а повзрослев – и осмелев – переключилась на жирных тушканов со скорпионьими хвостами, живших ближе к подножию горы и полосатых ящериц с самой вершины, почему-то покрытых густым мехом.              Не то, чтобы ей очень уж хотелось поймать мышь, но из прежней жизни она смутно помнила, что это вроде как тоже кошачья обязанность – а к обязанностям она всегда относилась серьёзно. Умурлыкать разозленного подопечного с вечера и разбудить его, заспавшегося, с утра; отвлечь от затянувшейся медитации; составить компанию за завтраком и вообще регулярно напоминать о мясе насущном; погреть бедро, когда он засидится допоздна за бумагами или, реже, гуцинем; приструнить чересчур наглых учеников, блюдя репутацию – работы с Шэнь Цинцю всегда было невпроворот.              Прежняя жизнь помнилась смутно и казалась скучной по сравнению с нынешней. Детство, пора ученичества, какие-то люди вокруг, кажется, даже замужество... раздражающие правила поведения в обществе. Какая-то нелепая шерсть, местами чересчур длинная, местами слишком редкая. Мир вокруг – пусть яркий, но не такой чёткий, как сейчас, бедный на звуки и запахи. Две слишком длинные ноги, руки со слабыми, мягкими когтями – ничего общего с нынешним великолепием, за которым она ухаживала при помощи собственных зубов и домашних пинфэней из какого-то великолепного дерева, одновременно и твердого, и бархатистого. Когти затачивались остро и совсем не расслаивались, как от обычной древесной коры!              Немного смущала её, разве что, собственная пестрота. Живописные пятна в палитре от кремового до темно-коричневого – это очень, конечно, красиво и удобно для охоты, как помнилось из прежней жизни, но в компаньонки владыке целого пика хотелось бы чего-нибудь более строгого. Хотя сам он, кажется, её видом был вполне доволен, и возмущался разве что мусором, остававшимся на полу после заточки когтей. Но тут уж Цимао поделать ничего не могла – у Цимао лапки.              По чему она действительно скучала, так это по книгам. Все её попытки научиться читать оказались безуспешны, хотя и заслужили ей определенную репутацию: отличать книги от официальных писем и ученических сочинений было несложно. Последние она сбрасывала со стола или даже рвала, различая по запаху и качеству бумаги. К книгам же и, в особенности, каллиграфическим свиткам относилась со всем возможным почтением, изредка позволяя себе подремать на них, ожидая, когда подопечный закончит работу.              У Шэнь Цинцю быстро вошло в привычку читать ей вслух: оскорбительная вежливость официальных писем Золотого Дворца, нефритовые бусины мудрости настоятеля Чжаохуа, возмущенные кляузы с соседних пиков, жемчужины слога из отчетов с ученических миссий. По утрам – стихи классических поэтов. Перед сном – трактаты о добродетельном поведении для девиц, с дальнейшим рассуждением, что напрыгивать ночью на мужчину, ловя пылинку в лунном луче, бесконечно далеко от приличий. Цимао возмущённо фыркала и уходила в другую комнату с задранным хвостом, намекая, что спать у мужчины под боком тоже вроде как неприлично. Она знала, что без неё он не уснёт. Он знал, что она вернется, как только он затихнет под одеялом: мягко вспрыгнет на постель, покрутится, и свернется у ног или под левым боком, пристроив голову на предусмотрительно отставленный локоть.              Вскоре к развлекательным чтениям добавились трактаты признанных мудрецов, а совсем недавно Шэнь Цинцю медленно и вдумчиво продекламировал ей несколько глав из пособия для начинающих совершенствующихся. Что это на него нашло? Цимао, конечно, внимательно прослушала, чтобы не обидеть, но под конец всё-таки задремала в надежде, что это сойдет за медитацию.              Она пыталась запоминать иероглифы, но они были похожи на расползающихся жуков, закогтить которых лапы тянулись против её воли. Маленькие кошачьи мозги, кажется, просто не могли в себя их вместить. Зато ей удавалось запоминать талисманы и печати, да так хорошо, что она вполне могла указать на ошибку недотёпе. Это подняло уважение к ней на недосягаемую для кошки высоту – и вызывало почти священный ужас и ненависть недотёп. Что же, репутацию следовало поддерживать хотя бы так, если уж не вышло внешним видом.              С давно облюбованной для утренней разминки поляны – там водились особенно бодрые сумчатые жужелицы – слышались голоса Нин Иньин и Ло Бинхэ – того самого ученика, что отведал ритуального чаю вместо наставника. Мальчишка оказался на диво непонятливым: периодически пытался её погладить, прикормить мышью – где только нашёл! – и даже поймать. Цимао раздражённо дёрнула хвостом и решительно направилась к своей поляне выгонять вторженцев, но остановилась, приметив краем глаза нечто неожиданное: наверху, слабо бликуя, покачивалось что-то совсем не похожее на листья.              – Мы обязательно найдём твой кулон, А-Ло, – весело щебетала Иньин. – Он ведь не мог убежать отсюда сам!              Младший ученик тёр покрасневшие глаза испачканными рукавами, но молчал, и Цимао почти замурлыкала при мысли, что это прекрасная возможность расквитаться за все попытки её "приласкать". Взлетев по стволу, она подцепила зубами обмотавшийся вокруг сучка кожаный шнурок, аккуратно прижав когтем, перехватила у самого кулона и спрыгнула в траву, напугав Нин Иньин.              – Да вот же твой кулон, А-Ло, смотри! – присмотревшись, заверещала девушка, заставив кошку нервно прижать уши и распушить хвост. На Цимао воззрились две пары широко раскрытых глаз и она, неожиданно для себя, даже занервничала. Не думают же они в самом деле, что она отдаст им свою добычу? Это она ее увидела и поймала!              Напушившись ещё внушительнее, покрепче сжав зубы и низко зарычав, она прыснула в кусты и исчезла под горестный вопль Ло Бинхэ.               ***       – Цимао, остановись! Прекрати сейчас же! – Шэнь Цинцю смял в упругий комок результат часа кропотливой работы и запустил в умывающуюся кошку. Поганка отбила её лапой и как ни в чем не бывало продолжила призывать на голову своего хозяина худшую из всех возможных кар – Юэ Цинъюаня. Каким бы безумным это ни казалось, но примета была вернейшей: если Цимао садится у окна и начинает намывать лапой морду – жди беды. Один раз ему даже удалось обратить это себе на пользу: он сбежал раньше, чем Глава школы успел добраться до бамбуковой хижины – и с тех пор Цимао, кажется, терпела до последнего, лишь бы не дать ему ни шанса на спасение.              У, два предателя.              В отчаянном и безнадежном порыве избежать неотвратимого он хотел подняться и подхватить кошку на руки, но едва положив кисть услышал, как открывается дверь.       Когда вошёл Юэ Цинъюань, вместо того, чтобы встать и произнести должные слова, Шэнь Цинцю продолжал сверлить яростным взглядом Цимао. Глава школы, по обыкновению, предпочёл не замечать вопиющее нарушение приличий.              – Как твоё самочувствие? – участливо спросил он после того, как формальные приветствия все-таки были произнесены, а очередной драгоценный чайный сервиз, на этот раз из белоснежного фарфора, вручен. Шэнь Цинцю вспомнил, что направлял прошение на медитацию в Линси.              – Этот мастер пребывает в полном здравии! – с расстановкой произнёс он, подозревая, что у него потребуют осмотра с письменным подтверждением от Му Цинфана. Цимао величаво сошла со своей подушечки, в который раз с подозрением издалека обнюхала меч гостя и вдруг совершенно по-плебейски залезла к нему на колени, подставляя горло под ласку.              В последние дни её поведение беспокоило Шэнь Цинцю всё больше. Настроение кошки менялось гораздо чаще обыкновенного: она то долго ходила из комнаты в комнату, с муркотанием обтираясь об углы, то застывала, пристально глядя в пустоту или даже шипя. Цимао постоянно умывалась, часто лезла на руки и требовала постоянного присутствия рядом, с воплями выбегая встречать, если ему случалось выйти. Она почти перестала покидать хижину и ночью, кажется, совсем не спала. Во всяком случае, утром он обнаруживал её в том же самом месте, куда она улеглась вечером, всё так же размеренно мурлычущей.              Оказалось, что во всей библиотеке нет ничего об обычных кошках, поэтому старательно изучил всех тварей, которые хоть сколько-нибудь на них похожи, включая покрытых шерстью Вечно Девственных Кошкоголовых Дев из Бездны, прикидывая повадки к сезонам года. И вынужден был признать: он бессилен помочь Цимао, ей нужен кот. Увы, других котов на Цинцзин не было.              – Этот Юэ рад. Шиди совсем не бережёт себя, и почти не покидает хижину, закопавшись в делах. Но, стало быть, ты можешь отправиться на выбранную миссию? Конечно, если это доставит тебе неудобства, ты можешь передать её другому. Нет никакой нужды всё время приглядывать за учениками лично.              Шэнь Цинцю, с головой нырнув в своё беспокойство, не сразу понял, о чем говорит Глава. Что же, миссия в Шуанху всплыла как нельзя вовремя: у купца, просившего помощи, наверняка были коты! И может быть, даже не дворовые, а домашние любимцы. Цимао умница, дальше двора не уйдёт и найдёт, как обстряпать свои дела. Мысль о том, чтобы нянчить котят, конечно, не слишком вдохновляла, но в крайнем случае, их вполне прилично было бы отдать в семью отца.              Цимао же на него за это не обидится?..               ***       – Какая жалость, шиди. У нас не хватило лошадей, и тебе, видимо, придётся бежать за повозкой – В мягком голос Мин Фаня сочувствие было уже почти достоверным. Цимао царапалась и скреблась в корзине молча, но чуткое заклинательское ухо улавливало глубокое яростное дыхание. Шэнь Цинцю подумал, что этот талантливый мальчик вполне заслуживает награды. А позаботиться о любимой питомице главы – награда вполне достойная.              – Оставь ему свою лошадь, – проговорил он, пристально наблюдая за главным учеником, – и живо в повозку.              – Этот ученик повинуется, – Лицо Мин Фаня не дрогнуло и поклон был выполнен безупречно, но глаза опустились недостаточно быстро, чтобы скрыть мелькнувшее в них выражение. Шэнь Цинцю тяжело вздохнул. Учить ещё и учить.              В повозке Цимао выпустили наконец из темницы и она, с ненавистью оглядев людей, немедленно принялась нервно прихорашиваться. По опыту он знал, что в этот момент к ней было лучше не прикасаться – царапины на заклинателях заживали мгновенно, и это возмущало кошку ещё сильнее. Поэтому он занялся защитными талисманами на окнах. Вжавшийся в противоположный угол Мин Фань старался не шевелиться, переводя взгляд с кошки на Учителя, будто слуга, наблюдающий ссору хозяев дома.              Случайно всплывшее сравнение отчего-то отдалось горечью. Шэнь Цинцю скосил глаза на Цимао и устыдился собственной трусости.              – Не сердись. Это ведь для твоей безопасности.              Цимао только шлёпнула хвостом по сиденью, не отрываясь от выгрызания когтей. Шэнь Цинцю мысленно чертыхнулся – ему и самому бы не понравились сомнения в его компетенции. Конечно же, Цимао была убеждена, что может защитить себя сама!              Ладно, попробуем лесть.              — Я не был уверен, что ты согласишься покидать пик, но твоя помощь была бы очень кстати, – и подкуп: – Смотри, что я взял для тебя. Свежайшие.              Страстная любовь Цимао к орехам всякий раз обескураживала, но в таких случаях была очень кстати.              В поместье купца Чэня он вступил уже со спокойной и величественно возлежащей на руках кошкой. Цимао оглядела комнату с видом особы, что повыше любой императорской – и вдруг чихнула, нервно повела усами и вывернулась из рук. Благовоний в доме не жалели, а когда к ним вышел стенающий хозяин дома, у Шэнь Цинцю и самого засвербело в носу от аромата масел и притираний.              Пока купец, срываясь на рыдания, многословно описывал своё горе, Цимао обнюхивала углы, всё более нервно хлестая себя хвостом по бокам.              – Вы обязаны найти преступника! Моя дорогая Ди-эр потеряла уже двух сестриц и совсем пала духом, не желая даже выходить к гостям, но я боюсь отпускать её далеко от себя. Выйди же к нам, милая, – повысил он голос, – и расскажи господам то, что знаешь.              – Ах, эта глупая Ди-эр едва ли может сказать что-то полезное, – в комнату впорхнула и прильнула к господину девочка едва четырнадцати лет. Аромат благовоний вдруг сгустился в ком из колючек, желчи и ненависти, подкативший к горлу: Шэнь Цинцю только недавно осознал со всей ясностью, сколь юна была старшая сестрица, проданная такому же престарелому сластолюбцу. Цимао, кажется, полностью разделяла его чувства, только не считала нужным их скрывать: вздыбив шерсть и выгнув спину, она застыла на полу, пристально глядя на пару и завывая на одной ноте так, что несчастная наложница взвизгнула и спряталась за хозяина.              Подхватить кошку на руки он не успел: Цимао метнулась вперёд, взлетела по застывшему в ужасе толстяку, вцепилась наложнице в обнажённое плечо, раздирая руку когтями задних лап – и нежная фарфоровая кожа под ними расходилась, будто одежда из ветхой ткани, а из ран не текла кровь. В кошачий вой ненадолго вплёлся нечеловеческий визг наложницы – и стих, когда оболочка с неё опала окончательно и вглубь дома метнулась мутная тень. Шэнь Цинцю бросился за ней вслед, призывая Сюя и оставив купца выпученными глазами смотреть на лежащую на полу человеческую кожу в шёлковых одеждах.              – Почтенному господину Чэню очень повезло, – сказал он, прощаясь. Зеленоватый цвет лица нанимателя и его общий потерянный вид были весьма приятны глазу. – Нередко демоны выбирают жертвой таких юных дев для того, чтобы подобраться как можно ближе к их отцам и супругам. Ведь куда приятнее и удобнее быть уважаемым купцом, чем наложницей.              Несмотря на провал обучающей миссии – ученики тварь даже рассмотреть как следует не успели – Шэнь Цинцю возвращался в весьма приподнятом расположении духа: Цимао, выплеснув злость, совсем успокоилась. И никаких котят!                     ***              Шэнь Цинцю, конечно, был прав в том, что от Юэ Цинъюаня всегда сплошное беспокойство: раньше он раздражал только покровителя, на этот же раз все вдруг забегали, как муравьи с горящими… лапками. Когда к дому потянулась вереница назойливых детишек, Цимао сразу ушла спать. Напрасно – упустила момент, когда Мин Фань приволок в её дом корзину с крышкой.              Но последние дни выдались очень тяжёлыми. Глупый подопечный совсем закопал себя в делах, и его с большим трудом удавалось загонять в постель вовремя. Когда он начал отказываться от еды, она демонстративно приносила ему к обеду жирных летучих лягушек – сначала как следует придушенных, а потом полуживых, чтобы взбодрить. Дыхание его становилось всё более поверхностным, сердце билось нескладно, и всей немаленькой Цимао уже не хватало, чтобы улечься на все нужные места.               В воздухе витала опасность, и даже бамбуковая хижина перестала быть убежищем: на стенах мерещились неясные блики, при виде которых шипение и рык зарождались сами собой. Цимао обметила все доступные углы своим запахом, а под кроватью даже начала тихонько вырезать когтями отпугивающую нечисть печать. Рассудок иногда шептал, что посреди школы совершенствующихся нечисти взяться неоткуда, но она давно больше доверяла инстинкту. Она совсем не спала по ночам, бдительно отлавливая в темноте малейшие шорохи и изменения, а днём нервно ругалась, когда Шэнь Цинцю пытался сбежать, пользуясь её усталостью.              Они нуждались в помощи, и Юэ Цинъюань не подвёл: бедовый подопечный не только оторвался от работы, но и взял её с собой, пусть и пришлось пережить несколько унизительных минут в корзине. Долго копившееся напряжение она с наслаждением слила на удачно подвернувшуюся тварь, и домой они возвращались в покое и умиротворении.              Кто же знал, что это была только кратковременная передышка, и Шэнь Цинцю удерёт в затвор, не слушая никаких разумных аргументов. Цимао терпела сколько могла, выматывая себя охотами ночью и присмотром за учениками днём, но луна сделала полный оборот, потом ещё один и пошла на третий, и скрывать беспокойство от посторонних становилось всё труднее.              – Она ничего не ест уже неделю.              Даже если так, это ещё не повод снова ловить её в корзину и нести к лекарям!              – Но мы не лечим кошек!              – У звероловов ей не понравилось, и она сбежала.              Вообще-то, Цимао не нравилось и здесь тоже.              – Но меня этому не учили!              – Чему?              Цимао навострила уши. Этот вкрадчивый голос как будто был ей знаком.              – Кошка Шэнь-шибо отказывается от еды, и Мин-шисюн принёс её сюда, – наябедничал адепт Цяньцао.              Шаги послышались ближе, на крышку корзины легли чьи-то руки. Цимао, уже готовая осмотреться, выпрыгнуть и дать деру, едва она поднимется, вдруг аж присела от неожиданности.              У этого человека были усы. Усы! Ещё никогда она не видела у совершенствующихся усов. Цимао завороженно смотрела на склоняющееся к ней лицо и даже упустила момент, когда наглец приподнял её и пощупал белое брюшко.              – Му-шишу удивительный, – послышалось бормотание Мин Фаня.              – Кошка не голодна. Просто скучает по хозяину, – произнёс усатый заклинатель, нагло почесав её за ушами.              Что же, если вы к нам без почтения, то и мы к вам с тем же гостинцем. С этой мыслью она оперлась о край корзины и потянулась лапами к его усам.              Разочаровывающе.              Похоже на бесполезные человеческие брови, никакого сравнения с её природным великолепием. Интересно, зачем они ему? Может, помогают лучше чувствовать пропорции лекарств?                     ***              Медитация с самого начала шла так гладко, что, учуяв тревожный шум на самом краю сознания, Шэнь Цинцю даже не удивился. Отрешаться от него удавалось с трудом, но он не сдавался, вспоминая Цимао, пренебрегавшую всем, что мешало ей умываться, охотиться или спать. Иногда она делала это равнодушно, иногда с презрением, а иногда яростно пыхтя, когда ему хотелось потеребить её во время сна, но не сдавалась. Поэтому Шэнь Цинцю наспех создал "заглушки" и провалился, наконец, в блаженную тишину.              И лишь ради того, чтобы его выдернуло из неё рывком: такой выброс ци совсем рядом проигнорировать не смогла бы даже кошка. Едва успокоив меридианы, он бросился к источнику – и снова не удивился. В изорванной, будто с кошками дрался, одежде, со спутанными волосами, спиной к нему стоял Лю Цингэ, и Чэнлуань в его окровавленной руке полыхал бешенством. В безумии искажения Бог Войны, кажется, тоже вёл увлекательную охоту: спрятав меч за спину он крался к ему одному видимой добыче в тёмном углу пещеры. Каменная крошка с обломками покрупнее хрустела под ногами, но азарт, видно, заглушал их звук.              Ладони зазудели: ци будто начала скапливаться сама собой, прежде мыслей. Он не думал о себе как о лекаре, но пережил столько искажений сам, что наверняка сумеет справиться.              Меридианы вздрогнули, предупреждая, что сейчас следовало бы отдыхать, но Лю Цингэ приходилось намного хуже. Пока он выберется из пещер и доберется до Му Цинфана, ущерб станет непоправимым – и наверняка его же потом и обвинят в пренебрежении здоровьем боевого брата.              К сожалению, Лю Цинге и правда был хорошим охотником, даже в искажении: едва почувствовав колебания чужой ци, он отпрыгнул в сторону, выставив меч и прижавшись к стене, чтобы видеть обоих "врагов". Взглянув на него в сиянии Чэнлуаня, Шэнь Цинцю обеспокоился ещё сильнее: лицо было расцарапано так, будто Лю Цингэ чесал его о каменные стены, правый глаз залит кровью из рассеченного до кости лба. Эта рана уже начала подживать, но кровь текла ещё и с разорванной губы.              Воспользовавшись его замешательством, ЛЦГ атаковал. Он уже потратил много сил, но резерв у этого дуболома был огромный. Подловить его всё никак не удавалось. «Интересно, станется ли с него обвинить меня в нечестности даже сейчас?» – мелькнула было мысль и тут же развеялась, когда из того самого угла выметнулась крошечная тень. Шэнь Цинцю едва удержал руку, не направив всю накопленную ци в неожиданного врага, чудом уловив что-то знакомое. Цимао почти взлетела Лю Цингэ на спину, с воем вцепившись зубами в шею. Подлый, подлый приём, подаривший Шэнь Цинцю драгоценное мгновение.              Их общая жертва начала заваливаться на спину. Шэнь Цинцю, подхватив полубессознательного шиди под плечи, заботливо уложил его на лицо – так, чтобы не повредить кошке, повисшей у него на загривке, – и принялся аккуратно вливать ци, пока беспамятство не превратилось в тяжелый, но спокойной сон.              – Ну всё, всё кончилось, – он провёл дрожащей от усталости рукой от макушки и по спине питомицы, напоследок пощекотав ногтями основание хвоста. Цимао взвыла снова, уже от возмущения его наглостью, и отпустила добычу.                     ***              Уши работали в полную силу, но не улавливали ничего важного, кроме дыхания двух людей: одного тяжёлого и прерывистого, второго – очень тихого, но ровного. Цимао обошла бешеного охотника, осторожно положила лапу на бедро, ожидая подвоха, но он, кажется, действительно был без сознания. Осмелев, она прошлась по спине, задержав лапы у сердца и прислушиваясь к сердцебиению – жить будет, а жаль, –- обнюхала ухо. Шэнь Цинцю следил за ней краем глаза с очевидным интересом, и она не отказала себе в удовольствии «прикопать» свою жертву. Подопечный фыркнул, а потом и вовсе тихо рассмеялся. Ну, вот и хорошо, вот и славненько – Цимао села напротив, обвив лапы хвостом и посмотрела на него внимательно и строго, как наставница на недоросля: мол, видишь, чем обернулось твоё непослушание?              К сожалению, Шэнь Цинцю не проникся серьёзностью момента – смех стал громче, а её сгребли в охапку и уложили на плечо. Он что же, думает, ей будет интересно смотреть в стену?! На спину легла рука – знакомая, но будто слишком тяжёлая. Чужое сердце, прямо под её собственным, билось куда заполошней, чем следовало. Цимао повернула голову, щекоча ухо мокрым носом, и громко замурлыкала, согласуясь с беззвучным мерным гулом, наполнявшим пещеры. От этого он словно проникал в каждую частичку тела, даже в шерстинки, убаюкивая обоих.               Кажется, они просидели так довольно долго, Цимао и задремать успела, когда Шэнь Цинцю, осторожно придерживая её и почти кряхтя, поднялся на ноги и, коснувшись запястья спящего заклинателя, направился к выходу. Она немедленно завозилась, взбираясь ему на плечо и, спрыгнув оттуда, пристроилась рядом.              – Нужно позвать Му Цинфана. Пожалуйста, держись рядом, – хрипловато произнес он. – здесь легко заблудиться. Даже кошке.              Цимао хотела было возмутиться, но пристыженно прижала уши: она действительно знатно поблуждала. Запахи больше тревожили, чем помогали, камень везде выглядел одинаково, кое-где света не было вовсе, а другие чувства напрочь сбивал царивший в пещерах гул. Иногда Цимао казалось, что она блуждает уже месяц, что, конечно, не могло быть правдой – вода иногда встречалась, а вот есть там было нечего.              Выйдя из пещеры, Шэнь Цинцю снова подхватил её на руки, вгляделся вдаль и встал на меч, на все возмущения только цыкнув:              – Посиди тихо.              Цимао послушно затихла. Над Цюндин поднимался дым пожара: сосны, раскалённый камень и горящая плоть. Вскоре до них долетел звон тревожного колокола. Ничего хорошего это означать не могло.              – Наставник Шэнь! Наставник Шэнь! – послышался галдёж, и спустившегося Шэнь Цинцю немедленно окружили незнакомые ученики – и несколько знакомых. – Демонические твари прорвались на Цюндин и пытаются обрушить Радужный мост! Мы не можем вызвать подмогу, они уже ранили множество учеников!              – Где глава школы? – Шэнь Цинцю перевел взгляд на Мин Фаня, который никоим образом не должен был находиться здесь, тем более в компании младших адептов и Нин Иньин.              – Глава покинул школу, отбыв для обсуждения будущего Собрания Союза Бессмертных, – Мин Фань, к его чести, даже не запнулся.              – Что здесь делаете вы?              – Ищем Госпожу Цимао.              – Почему вы ищете её на Цюндин?              – Госпожа пропала почти луну назад, и Цинцзин мы уже обыскали.              Цимао возмущенно навострилась – какая ещё луна? Она бы умерла от голода, если бы бродила по пещерам столько дней. Впрочем, сейчас у них были проблемы посерьезнее, и её подопечный, с обнаженным мечом в одной руке и кошкой в другой, повел вереницу учеников к главным залам Цюндин, где свору демонов сдерживали старшие адепты пика и ученики других вершин, оказавшиеся здесь по несчастливому стечению обстоятельств.              Шэнь Цинцю прижал её к себе крепче, уговаривая не бояться и посидеть смирно. Глупость! Ему сражаться с грузом будет неудобно, а её на земле ещё поди поймай. Отчаявшись объяснить всё голосом, она уже примерялась как следует его цапнуть, но рядом появился Мин Фань. Сделав вид, что согласна перейти под его опеку, она ловко вывернулась, затерялась в ногах адептов и, отбежав подальше, залезла на парапет.              За три года знакомства ей ещё ни разу не довелось видеть, как Шэнь Цинцю сражается с настоящим противником. Не считать же за сражение Свежевателя, едва ли не выдранного у неё из зубов!              Что же, сейчас сражения тоже не вышло. Шэнь Цинцю в сравнении с одноруким демоном по размерам был все равно, что мышь по сравнению с кошкой, но кошка из Дуби была так себе – это она, будучи кошкой, могла сказать точно.              Второй бой оказался гораздо интереснее. Ленты демоницы вились так завлекательно, что Цимао сама не заметила, как снова оказалась среди учеников. Жаль, что еë противница была скучноватой – если бы Цимао знала, чем сражается Ша Хуалин, она бы вызвалась сама!              Третьим противником был шипованный демон такого большого роста и до того ароматный, что Цимао расчихалась, попятилась назад, и драгоценный хвост её попал под сапог какого-то недотëпы. Взвыв, она обернулась, вскинулась и вцепилась в ногу обидчика повыше колена. Когда жалкий трус, пытаясь избежать нападения, вскрикнул и неуклюже вывалился из толпы, Цимао снова чихнула от накатившего запаха и разжала когти.              – Хорошо, Ло Бинхэ, выходи. – раздался усиленный ци невозмутимый голос Шэнь Цинцю.              Цимао подняла голову и встретилась с расширенными от ужаса глазами надоедливого младшего ученика Ло.                     ***              Вот уже три дня, как весь пик словно сошёл с ума: выдавались новые ханьфу, обновлялись вышивки на старых, натирались до блеска лошадиные сбруи, чистились и украшались ножны мечей. И днём и ночью лихорадочное оживление наполняло тренировочные площадки и даже библиотечные залы – и трудно было поверить, что всё это оживление создавал всего десяток молодых, на первый взгляд хорошо воспитанных учеников, которым предстояло отправиться на Собрание Союза Бессмертных.              Цимао была твёрдо намерена присматривать за бедовым подопечным и там, но собираться было не надо – всё её великолепие всегда было при ней. Поэтому нервное напряжение она сбрасывала охотой. Тем более что сейчас выходить на промысел было куда увлекательнее, чем раньше.              После приключения в Линси она подросла, стала гораздо быстрее, и недоступные прежде птицы оказались на расстоянии порядком удлинившегося коготка. На поверку птиц украшали не мягкие пëрышки, а перьевидные щупальца, да и когти были подлиннее, чем у неё, так что Цимао пришлось нелегко – но сегодня, наконец, она гордо несла свою добычу домой, старательно обходя человеческие тропы.              Даже в бамбуковой хижине в эти дни не стало покоя: постоянно забегал главный ученик, дважды заходил Юэ Цинъюань, один раз появился лекарь. Му Цинфан снова непочтительно почесал её за ушами, и в ответ она снова пощупала его усы. С прошлого раза они не стали ни длиннее, ни гуще, но оба сочли виру достаточной и разошлись в благожелательном нейтралитете.              Выйдя к дому, Цимао с досады чуть не выплюнула очуневшую добычу: неподалëку от бамбуковой хижины столпилось с десяток старших адептов, а перед ней стоял Лю Цингэ, и в руках у него трепыхалось...              – Поздравляю с удачной охотой! – громко сказал появившийся в дверях Шэнь Цинцю, и от нескрываемой теплоты в его тоне Лю Цингэ отчётливо вздрогнул, но быстро пришёл в себя.              – У меня не бывает неудачных охот, – буркнул он, с подозрением глядя на главу Цинцзин.              – Конечно, шиди, – равнодушно бросил Шэнь Цинцю, по-прежнему не переступая порог, и вдруг почти проворковал: – Что это у тебя?              – Псевдопернатый осьминог-подосиновик. Дикорастущий! – подчёркнуто твёрдо произнёс Лю Цингэ и сделал шаг назад. Стоящие поодаль адепты расплылись в таких предвкушающих улыбках, что варвара стало почти жаль.              – Я вижу, – произнëс Шэнь Цинцю ровным тоном и вдруг ласково позвал, раскинув руки, – Ну, беги же ко мне, хвастайся!              От Лю Цингэ повеяло таким отчаянием, что Цимао испугалась, как бы новое искажение ци не накрыло его прямо здесь. Покрепче зажав в зубах свой дар – тоже, между прочим, псевдопернатый и вполне дикорастущий, – она с достоинством прошествовала мимо варвара к дому.              Завтра им с Шэнь Цинцю предстояло отправляться в Хуаньхуа, о котором Цимао так много слышала, а значит, сегодня нужно было как следует отдохнуть.