Горизонт отчуждения

Небо над Шотландией — это не одно небо. Это слоистая, живая масса из свинцовых туч, пронзительной лазури и клочьев тумана, меняющаяся каждую секунду. Для него, человека за штурвалом сверхзвукового истребителя Eurofighter Typhoon, это не поэзия, а математика. Давление, температура, скорость ветра. Цифры на стеклянной панели приборов — его единственная реальность. Капитан Генри Эванс проверяет курс. Рука в перчатке лежит на РУДе, привычно, почти небрежно. Взгляд скользит по приборам, сканируя пространство с холодной точностью. Позывной «Ястреб-1» — это он. У него есть имя, документы, история. Все аккуратно, легально, выстроено за пятнадцать лет упорного труда. Ничего лишнего. Ничего из прошлого. Мысль о прошлом — это щемящее чувство где-то глубоко под рёвом двигателей. Он гасит его, как гасил сотни раз. Концентрация на полёте. Только полёт. Именно поэтому он замечает неладное раньше, чем система выдает официальное предупреждение. Едва уловимая вибрация, не та, что всегда сопровождает мощь машины. Потеря тяги в левом двигателе. На секунду его мир сужается до размеров кабины. Пальцы летят по переключателям, голос абсолютно спокоен, когда он докладывает на землю. — «Ястреб-1», отказ левого двигателя. Пробую стабилизировать. Но машина не слушается. Предупреждающие сирены воют, превращая кабину в адский оркестр. Красные лампы мигают, отражаясь в его глазах — глазах, скрытых за затемненным стеклом шлема и цветными линзами, которые делают их холодно-серыми. Не изумрудными. Никогда изумрудными. — «Ястреб-1», потеря управления. Катапультируюсь. Решение принято за доли секунды. Выжить. Инстинкт, отточенный годами. Рука тянется к кольцу между ног. Резкий, оглушительный удар. Его вышвыривает из кабины в неистовый ветер. Небо и земля кружатся в бешеном вальсе. Купол парашюта наполняется воздухом с громким хлопком, выдергивающим его из штопора. Тишина, наступившая после рёва двигателей, оглушает. Он видит под собой море зелени. Густой, древний лес. Не карта, не координаты, а живой, дышащий организм. И на его краю, знакомый до боли силуэт, от которого сжимается сердце, — башни и стены Хогвартса. Он не должен был оказаться здесь. Никогда. Попытка скорректировать падение тщетна. Ветви старых дубов, словно руки великанов, хватают его. Удар о землю отзывается в костях глухим, костным хрустом. Боль, острая и безжалостная, пронзает плечо, ногу. Голова ударяется о мягкий мох, но и этого хватает, чтобы сознание поплыло. Последнее, что он видит перед тем, как погрузиться во тьму, — это испуганные лица детей в чёрных мантиях и суровое лицо пожилой женщины с палочкой в руке. Мир, который он покинул. Мир, который его нашел.

***

Его сознание возвращается обрывками. Ощущение левитации, странное, забытое чувство парения в воздухе без парашюта. Запахи. Резкий, антисептический, но под ним — тонкие ноты целебных трав. Сухой, пыльный камень. Запах Хогвартса. Он не дышит им пятнадцать лет, но его тело помнит всё. Он лежит на чем-то твердом, но не неудобном. Не маггловская больничная койка. Глаза открываются с трудом. Потолок. Высокий, готический, знакомый до каждой трещинки. Больничное крыло. Паника, холодная и стремительная, заставляет сердце биться как сумасшедшее. Он пытается подняться, но острая боль в плече и рёбрах приковывает его к постели. Его правая рука инстинктивно тянется не к штурвалу, которого нет, а к карману на груди комбинезона. Там, под тканью, маленький, плоский предмет. Он нащупывает его контуры сквозь материал. Палочка. Она на месте. Дверь в палату скрипит. Он мгновенно закрывает глаза, притворяясь спящим, выравнивая дыхание. Шаги. Твердые, быстрые, решительные. Он знает эти шаги. — Никаких улучшений, мадам Помфри? — Это голос МакГонагалл. Тот самый, стальной, с шотландским акцентом, который не смягчили годы. — Физические травмы я вылечила за полчаса, Минерва. Сотрясение, перелом ключицы, два ребра. Стандартный набор для падения с неба. Но он не приходит в себя. Это не магическая кома. Это… шок. Глубокий шок. Его маггловский мозг, должно быть, не может обработать происходящее. — Маггл… — МакГонагалл произносит это слово с сомнением. — Вы уверены, Попи? Тишина. Он чувствует на себе тяжёлый, изучающий взгляд. — Я видела его документы, — наконец говорит Помфри. Её голос ближе. Она стоит у кровати. — «Капитан Генри Эванс». В кармане были фотографии… маггловские. Какой-то аэропорт. Он в форме. Выглядит… уверенным. — И всё же? — И всё же, — голос Помфри срывается. В нём появляется что-то мягкое, почти материнское. — Я мыла ему лицо. Стирала сажу и кровь. Я видела шрам. И… глаза. Под этими дурацкими линзами. Я бы узнала эти глаза где угодно, Минерва. Даже спустя пятнадцать лет. В воздухе повисает гробовая тишина. Он чувствует, как сердце готово вырваться из груди. Они знают. — Не может быть, — шепчет МакГонагалл. Её голос потерял всю свою твёрдость. В нём только изумление и старая, давняя боль. — Гарри Поттер мёртв. Он исчез. Он… — Он лежит здесь, — тихо, но чётко говорит Помфри. — И он сломан. Не только телом. Я чувствую это. Что мы будем делать? — Ничего, — ответ МакГонагалл звучит быстро, почти отчаянно. — Пока ничего. Ни слова никому. Ни ученикам, ни преподавателям. Это… это слишком опасно. Для него. И для школы. Шаги удаляются. Дверь закрывается. Он остаётся один в тишине больничного крыла, сжимая под комбинезоном рукоять своей палочки. Он больше не капитан Генри Эванс. Он снова Гарри Поттер. Пленник своего прошлого.