Le printemps vous a brisé

«Ты приходишь в себя, отступает страх,

Свет в кабинке погас, ты сидишь в темноте, сидишь на кортах, ага,

По стене стекает бордовая слизь

И лифт улетает, и лифт улетает из дома ввысь.»

4 позиции Бруно – весна.       Острый локоть, опираясь на деревянную лакированную поверхность, слегка подрагивает от нарастающего в теле напряжения. Громкий глоток слюны разбавляет оглушающую кухонную тишину напару с глухим стуком настенных часов. Блондинистые, истрёпанные волосы, едва касаются чётких линий ключицы. Тело лихорадочно потряхивает. Жёлтый свет от старого холодильника гудит и пульсирует в такт его сердцебиению, не доходя до угла столешницы, наполняет маленькую кухню удушающим маревом. Казалось, ещё немного – и этот свет можно будет пощупать, липкий и тяжёлый, словно тягучий мёд.       Опухшие глаза едва слипаются. Маккормик не даёт этому случиться. Каждая навязчивая мысль заставляет его тело машинально сжиматься, ощущая дискомфорт, переходящий от физической боли в груди к почти тошнотворному, головокружительному обссесированому состоянию. Полуприкрытый тюль вызывает чувство дискомфорта и почти иррациональное состояние – возникает чёткое ощущение, что он под наблюдением кого-то очень неадекватного и ещё неизвестного ему существа.       Рука сама собой тянется к голове, пальцы вгрызаются в грязные волосы. Не думая, не отдавая приказа – просто следуя старому, изъеденному нервными путями импульсу. Запястье дергается короткими спазмами, и с каждым щелкающим звуком у корня на подушечках пальцев остается очередной волос. Кожа головы под этой разоренной соломой противоестественно чистая, бледная, как у куклы. А позыв – разодрать, разворотить это фальшивое спокойствие – пышет жаром в висках, гуще и яростнее, чем это было вчера.       И тут его накрыло. Не страх, а нечто более примитивное и физическое. Воздух в кухне внезапно стал жидким стеклом – видимым, но непроницаемым. Вдох застрял где-то в пищеводе, короткий и бесполезный. А сердце – чёрный неуклюжий молоток – принялось долбить изнутри по грудной клетке, выбивая ритм приближающейся смерти.       Зрачки расширились, выхватывая из полумрака обрывки: зазубренный край ножа, жёлтый глазок холодильника, собственную руку на столе – чужую, дрожащую, с синеватыми прожилками. «Началось», – пронеслось в голове обрывистым, приглушённым голосом, а следом, не давая передышки, накатила лавина:

«Сойду с ума. Умру. Прямо здесь. На этом стуле. Они найдут.»

      Лицо едва немеет перед тем, как ноги перестают ощущаться. Головокружение, переходящее в язвительную телесную слабость, почти заставляет рухнуть на холодный, давно немытый пол.       Противное опустошение в груди разъедает изнутри раз за разом, пока лёгкие заходятся спазмами, отказываясь сделать вдох. Слабость была такой всеобъемлющей, что даже моргать было в тягость. Веки смыкались, но стоило им закрыться, – как за ними снова вспыхивали искажённые тени кухни и слышался стук его же сердца – уже как эхо будущего приступа. Он лежал в полной прострации, парализованный усталостью, которая не приносила покоя, и страхом, который уже не кричал, а тихо и методично точил изнутри. Казалось, от него осталась одна только оболочка – хрупкая, как яичная скорлупа, готовая треснуть от самого тихого звука. Сознание медленно возвращалось, как неверный сигнал. И приносило с собой не облегчение, а стыд. Едкий, горький. Он осмотрел кухню: сдвинутый стул, капли пота на столешнице. Здесь всего минуту назад умирал человек. А теперь тут сидел он – взрослый мужчина, размазанный по полу, с солёным вкусом слёз на губах. «Идиот», – прошипел внутренний голос. И это слово жгло больнее, чем любая боль в груди. Вонзалось раз за разом в сердце заострённым кинжалом, оставляя после себя незаживающие, истекающие раны.