Самая длинная ночь

Жаркое воскресенье третьей недели августа тянулось бесконечно долго: солнце, приклеенное к небу на две ладони от линии горизонта, все никак не хотело отлипать и начинать двигаться вниз. Жаркое марево неподвижно висело над этой многострадальной выжженной землей. Непривычная даже для засушливого юга Италии погода загоняла местных по домам сильно раньше времени, и ей приходилось подчиняться, как и любой стихии. Вынужденные кормить семьи люди вставали уже не с рассветом, а за час до него. Многим маленьким городкам этой глубинной земли угрожала засуха и может даже голод, и потому так кстати оказался для всех них приезд в Корлеоне старшего сына того, кто когда-то родился здесь, уехал в Америку и стал там великим человеком. Дон Вито никогда не забывал свою родину и привил это чувство всем своим детям. И потому, закончив тяжелую утреннюю работу, пастухи, мелкие лавочники и простые землепашцы выстраивались в очередь на поклон к Дону Сантино Корлеоне. Отдыхом назвать это было нельзя, но Сантино исправно исполнял все обязанности. Это было его первое посещение земли предков в таком статусе. И первый визит в Корлеоне без отца. Сонни, естественно, нервничал. И хотя, обыкновенно, нервничает Сонни или нет, было понятно любому человеку на несколько миль вокруг, сейчас же это видел один Том. Сонни сильно изменился после смерти Дона Вито. Конечно, его знаменитый крутой нрав и жестокость никуда не делись. Но его грубость и совершенно уличная, так порой некстати прорывающаяся честность наконец-то были спрятаны им в дальний угол. И пусть по его живому тяжелому лицу все еще можно было читать как по открытой книге, его консильери, Том Хаген, надеялся, что и это удастся с годами ослабить. Том был бесконечно благодарен Сантино, что тот был готов его слушать и меняться, а то ему раньше бывало казалось, что Сонни — паровоз, который невозможно ни остановить, ни замедлить, и все что остается окружающим — это стараться не попасть под колеса. За то время, что прошло со смерти крестного отца, Хагеном была проделана титаническая работа, которой он по праву гордился. Ему удалось удержать многие политические связи семьи, и Корлеоне, почти не утерявшие позиций, смогли достойно вступить в новую половину двадцатого века. Почивать на лаврах не было времени, но идея съездить на Сицилию, поначалу воспринятая Томом без особого восторга, все-таки возымела на него действие. И дело было даже не в том, что пора было проверить свои активы и наладить подугасшие связи в Европе, нет. Откровенно говоря, он устал. Хаген работал без отдыха десять лет. Десять лет с начала болезни Дженко Аббандандо он бился как проклятый, доказывая всем вокруг и самому себе в первую очередь, что он, не сицилиец по крови, имеет право им считаться. И вот впервые со своих пятнадцати лет он снова был здесь, в Корлеоне. По традиции вместе с Доном и консильери на родину приехала едва ли не половина многочисленного семейства. Дом был полон с утра и до ночи визгами, беготней и детскими голосами. За эти годы ничего не изменилось в этом древнем, застывшем в солнечном мареве крае. Он был неизменен сотни лет, и ничто не могло поколебать его ленивой неподвижности. Последняя война почти не затронула этих земель, бедные не стали беднее, богатые не разбогатели, производство героина, начатое Турком Солоццо, а позже подхваченное Браззини совместно с Корлеоне, процветало, но мало приносило денег местным. Зато с последней поездки изменились они сами. Том больше не был угловатым растерянным подростком. С местными мальчишками тогда у него подружиться получилось не сразу. Бледного голубоглазого чужака они избили в тот же вечер, как он впервые оказался в окрестностях без провожатых. Он пришел тогда домой в сумерках с позорно опущенной головой, и Кармелла долго охала и всплескивала руками, а Вито нахмурился и ничего не сказал. Зато Сонни… Том зажмурился, вспоминая, и мечтательная улыбка сама пробежала по его губам. То лето в итоге оказалось одним из лучших на его памяти. Сонни, Сонни… Сонни сидел и маялся. Поток людей к Дону Корлеоне не иссякал. Приходила бесконечная родня друзей из Америки, шли те, кто знал Дона Вито в детстве, шли настолько дальние родственники, что были уже и сами не вполне уверены, а родственники ли они. Но Сантино выслушивал всех. Он терпеливо и участливо кивал, проявлял к кому-то практически искреннее сочувствие, журил другого, молчал и хмурился, глядя на третьего. Он был и не был похож на отца одновременно. Хаген думал, что Сонни все-таки не хватало отцовского почти животного чутья на людей, но зато у него была совершенно магнетическая харизма, и он мог влюбить в себя с порога кого угодно. Он мог улыбкой разогнать любые тучи, но порой причиной этих туч был он сам. Атмосфера в небольшом кабинете была предгрозовая. Сантино уже начинал раздраженно трясти ногой и то и дело порывался вскочить из-за стола, нервно оглядываясь в окно. Спустя еще час, когда захлопнулась дверь за очередным бесконечно кланявшимся и благодарившим его пекарем, Сантино треснул ладонью по столу и в сердцах гаркнул: — Все! Хаген пожал плечами и коротко пролистал свой блокнот. Все так все, он в целом был согласен. Да, у них уже половину месяца висела над головой дамокловым мечом потенциальная сделка с евреями из Бруклина, плюс оставалась пара незначительных дел, но это все могло подождать. Они были в Корлеоне чуть больше недели, и поначалу все было куда менее мирно. Сонни, одуревший за день от бесконечного потока чужих забот и просьб, по вечерам бесился, срывался на Тома, орал и пинал ногами кресла. На Хагена это не действовало, и Сонни, покружив по комнате еще несколько минут, виновато опускал голову и, с минуту посжимав кулаки, поднимал глаза и тихим голосом, сокращая расстояние между ними до неприличного, хрипло извинялся. А вот это на Тома уже действовало. Он склонял голову набок и, улыбнувшись своей самой нежной, самой редкой улыбкой, вероломно доставал блокнот с расписанием на следующий день. Хаген уже понял, что только в эти короткие десять минут угрызений совести Сонни у него был единственный шанс без потерь и новых скандалов обсудить все текущие дела. Но в последние пару дней что-то неуловимо изменилось в этом устоявшемся укладе… Теперь под вечер, едва Сонни начинал выходить из себя, Том вместо того чтобы встать на ноги и начать спорить, лишь глубже опускался в плетеное кресло и запрокидывал голову, закрывая глаза. Сонни быстро надоедало орать в одиночестве, и он замолкал. И сегодня, как только Сонни стукнул ладонью по столу, Том, болезненно морщась, попросил: — Сонни, я прошу тебя… Сонни остановился, не успев даже начать круг по комнате, и вопросительно посмотрел на Хагена. Он в два шага преодолел расстояние между ними, сел у его ног и, положив ему ладони на колени, заглядывая в лицо, спросил, что происходит. Том открыл глаза и вздохнул, запустив пальцы в свои редеющие на макушке волосы, снова достал из внутреннего кармана записи. Он пролистал их, даже не видя, и, мотнув головой, сказал: — Если сейчас не хочешь, можем обсудить все потом. Завтра начнем в это же время. Том попытался встать, но Сонни вцепился ему в колени сильными пальцами. Сонни всегда было плевать на какие-то ограничения, на жалкие попытки Тома как-то делить их жизнь на частную и ту, что касалась дел семьи. Он хотел и делал. И всегда было так. И сейчас он сидел у ног своего консильери, силясь разглядеть в любимом лице хоть намек на недомогание. Но видел лишь огромную степень усталости. Сонни, в раздумьях нахмурившись, качнулся и прижался губами к коленям Тома. Том немедленно покраснел и, мягко нажав Сонни на плечи, отстранил его от себя. — Сонни, мы не дома. Здесь надо осторожнее. Сонни кивнул и поднялся. Он не дал Тому опомниться, обнял его за шею и по-хозяйски прижался губами к его губам. Том позволил себе на секунду забыться и ответить, после чего отвернулся и тихо, но твердо сказал: — Сонни, не надо, пожалуйста. Я не представляю, что произойдет, если нас кто-то увидит. — Я его убью, — просто сказал Сонни. — А если это будет Конни, мама или дети? — Хаген, не выдумывай, — нахмурился Сонни. — Я не выдумываю, а продумываю. Это моя работа. А сейчас правда отпусти меня, если мы закончили, я должен хоть немного побыть отцом своим детям и подготовиться к завтрашнему дню. Том выпутался из кольца рук Сонни и решительно вышел, растирая затекший и саднящий бок. Утро началось куда раньше, чем планировал Том. В половине шестого в дверь его с Терезой спальни раздался сокрушительный стук, и Том, едва продрав глаза, увидел на пороге Сонни. Тот был одет, гладко выбрит и широко улыбался. Увидев, что Том уже не спит, он зашептал скороговоркой так, что было слышно, наверное, во всем Корлеоне: — Собирайся, ты мне нужен, поедем. — Куда? — Том начинал быстро соображать. Будь что-то действительно страшное, Сонни бы не улыбался во весь рот. Он что-то задумал, но почему это не может подождать еще хотя бы пару часов… Будто прочитав его мысли, Сонни нетерпеливо добавил: — Я потом объясню, это важно… Привет, Тереза. — Что случилось? — спросила она испуганно, опираясь на локоть и растирая ладонью заспанные глаза. — Ничего, Тереза, спи, а ты вставай. — Я понял, Сантино. Дай мне десять минут, — Том спустил ноги с кровати и обернулся на застывшего в дверном проеме и явно не собиравшегося уходить Сонни. — Да выйди ты наконец, черт тебя дери! Сантино оскалился, но вышел. Через пятнадцать минут Том, откровенно сонный, но идеально собранный, спустился в холл. Только этого и ждавший Сонни подскочил и хлопнул его по плечу: — Ну, поехали. — Куда? — Том хмурился. В такую рань им совершенно точно никуда не надо было. Если только Сантино не решил устроить что-то совсем экстравагантное. — Узнаешь, — Сантино, не утруждая себя лишними объяснениями и считая, что уже достаточно потратил на них времени, залез в свой «Бьюик» на водительское сиденье. Том сделал знак телохранителям, и двое парней молча запрыгнули в непримечательный черный «Фиат». Они ехали в молчании двадцать минут. Том все ждал, что Сантино не выдержит и уже хоть что-то скажет, а вот Сантино будто бы действительно считал, что все уже сказано, и потому, сложив одну руку на руль, а другую выставив в окно, вальяжно вписывался в повороты, мурлыча мотивчик похабной народной песенки. — Ну и что ты делаешь? Сантино, у нас с восьми утра дел невпроворот. Хаген достал свой знаменитый блокнот. — Помимо прочего, в 12 часов у нас встреча, к которой мне еще надо подготовиться, она с местными упр… Сонни развернулся к нему и, не глядя на дорогу, крепко поцеловал в губы. Выцепил у него из пальцев блокнот и закинул на заднее сиденье. Том пихнул его в грудь, но больше возмущаться не стал. Помолчали. — Куда мы хоть едем, Сонни? — В Палермо, — просто сказал тот. — Что? Зачем? У нас там нет дел, — Том уставился на него как на умалишенного. — Все наши дела в Корлеоне я отменил, — сказал Сантино просто. Том ахнул: — Ты не мог… как? Давно? Сантино, а почему я не в курсе? Ты меня вообще не считаешь нужным предупреждать, я не имею права знать? — Том начинал заводиться. Он в сотый раз подумал: «Не хотел бы я быть консильери Дона Сантино». Проблема в том, что он уже был им. И другого Дона ему не видать. — Ну, вот теперь ты знаешь, — беспечно хмыкнув, сказал Сантино. — Сонни, меня это не устраивает, — Хаген смотрел на него с неприкрытым раздражением. Телячьи нежности — это телячьи нежности, но работа… — Ты собираешься и на яхте со мной ругаться? — На какой еще яхте? Ты… Сонни улыбнулся во весь рот, и на его лице появилось самое хитрое и довольное выражение, свидетельствующее о крайней удовлетворенности самим собой. — Господи, Сантино, что ты задумал… Но Сонни явно не собирался продолжать. Какое-то время Хаген смотрел в окно, осмысляя происходящее. — Сантино, говори толком или высаживай меня к черту, я пойду пешком. Но Сонни только расхохотался: — Томми, ты давно стал таким скучным? — Я??? Немедленно останови машину. Сантино послушно затормозил. Том едва не стукнулся носом о торпедо и схватился за внезапно кольнувший бок. — Ладно, тебе, разворчался, — Сонни повернулся к Тому. — Мы едем отдыхать. На яхте. Пару дней, не больше. Я уже обо всем договорился. Ну, почти что обо всем. — Это должен был быть подарок тебе, но ты, похоже, самый скучный человек на Сицилии. — Мне не нужны такие подарки! Это безответственная блажь, мальчишество… твой отец бы… Сонни впервые за всю поездку перестал улыбаться и мгновенно посуровел. — Если желаешь, можешь выметаться хоть сейчас и идти пешком в любую сторону. Где-то в десяти милях отсюда есть городок. Может, там даже будет телефон. — Сантино, что ты устраиваешь? — негромко спросил Том, уже сдаваясь. — Я не хочу я ни на какую яхту и вообще. — Да кончай уже ныть, Томми. Будет весело. Ты, я, Тирренское море. Сонни ему лихо подмигнул и, сжав его бедро, шепнул: — Поверь мне, это путешествие будет незабываемым, — и снова ударил по газам. Том сделал вид, что его лапу на своем бедре он не заметил, и отвернулся к окну, за которым, слипаясь в бесконечную массу, мелькали оливковые рощи. Они прибыли в Палермо к десяти утра, но город Сонни осматривать явно не собирался. «Бьюик» резко затормозил у самого причала, едва не врезавшись бампером в груду выцветших канатов. Сонни выскочил и, не дожидаясь Тома, уверенной походкой направился к небольшому свежевыкрашенному строению с аккуратной новенькой вывеской «Яхты и лодки Бертолуччи». Том потянулся и глубоко вдохнул. Воздух густо пах морем, жареными в оливковом масле рапанами и мазутом. Над головой оглушительно кричали чайки, описывая круги у побережья. «И когда Сонни только успел свести знакомство с местными и уж тем более договориться?» — Том внутренне отругал себя за невнимательность. Вот так не заметил, а Сонни оказывается способен быть не менее скрытен, чем Майк… Владелец конторы, щуплый и черноусый мужичок средних лет с проплешиной на широкой покатой голове, с необычайной для своего возраста проворностью выскочил из-за стойки как ошпаренный и кинулся к Сонни, с готовностью тряся протянутую руку и подобострастно кивая. Он явно был в своем самом лучшем чесучовом костюме, и ему явно было невыносимо в нем жарко. Но он, обливаясь потом, улыбался так, будто Сантино вот-вот объявит его своим преемником. Тому нравилось смотреть, как Сонни производит на людей впечатление одним своим появлением. Он был на голову выше местных, шире в плечах, и лицо его, высеченная из мрамора маска античного бога, как нельзя лучше вписывалось в эти древние края. Наверное, люди, увидев сошедшего к ним с Олимпа бога, так бы и реагировали… Том смущенно улыбнулся сам себе. В голову порой лезли совершенные глупости, так мало соответствовавшие его серьезному статусу и так сильно приближавшие его к поэтам и влюбленным подросткам… Тем временем раскрасневшийся от приятности встречи синьор Бертолуччи, подобострастно глядя снизу вверх на Сантино, пел соловьем о своих лучших яхтах. Тома утомляла его манера говорить, и он, продолжая скорее по сложившейся привычке внимательно слушать поток витиеватых выражений, не спеша осматривал помещение. Деревянные свежезалаченные полы и стены, увешанные обычной морской рухлядью. И фотографии. Том быстро оглядел их, но не увидел на ничего компрометирующего и никаких знакомых лиц. Дела у этого синьора явно шли в гору, и Том все не переставал думать о том, откуда Сонни вообще его знает… Бертолуччи, заметив заинтересованность Тома, осекся на середине фразы и, заискивающе улыбнувшись, спросил: — Синьор интересуется историей моей скромной фирмы? Раньше это была лучшая фирма на всем побережье, но… Сонни нетерпеливо отмахнулся, и владелец конторы мгновенно замолчал, будто ему заткнули рот. К удивлению и неудовольствию Тома, от капитана Сантино отказался наотрез. И хотя Бертолуччи, бесконечно извиняясь, заикаясь, настаивал на обязательном наличии хотя бы кого-то из команды, Сонни, подняв на него мрачный взгляд, с убийственной серьезностью заявил, что если на яхте окажутся лишние люди, то в конце их придется прикончить, потому что они будут слишком много знать. Том на секунду недовольно поджал губы. Сонни все еще любил дешевые театральные эффекты. Однако на Бертолуччи они, видимо, работали. Он нервно растянув губы в подобии улыбки, бледный и потеющий, согласился на все. Том наблюдал за всем этим безобразием, тяжело провалившись в косяк входной двери. Ему было жарко даже в легком льняном костюме. И сначала он снял пиджак, затем ему пришлось расстегнуть рубашку. Теперь он, уже отставив рамки приличий, обмахивался шляпой, но и это не спасало. Наконец-то они вышли на улицу и последовали туда, где пришвартованная покачивалась на волнах белоснежная, безупречно белоснежная яхта. Она была настолько хороша, что даже совершенно ничего не смыслящий в морском транспорте Том почувствовал невольный восторг. Сантино удовлетворенно кивнул, глядя на него, и, склонившись на ухо, прошептал: — Я же говорил. Грузчики заносили на яхту провизию. И Хаген повернулся к своему Дону. Тот, будто став разом моложе лет на десять, явно чувствовал себя прекрасно. Жара не действовала на него никак, чего нельзя было сказать о самом Томе, чьи щеки горели некрасивыми красными пятнами и пот, катившийся по лбу и шее, заставлял болезненно морщиться. К тому же у него с самого утра саднило в боку. Но жаловаться Хаген не собирался. Пока они были на суше, он все еще был консильери, и его задачей было быть незаменимым подспорьем своему дону, пусть даже и начавшему так некстати чудить. Он выскажет ему все, что он об этом думает, дайте срок. Но пока что в этом не было необходимости. Том наконец нашел позу, сидя в которой не причиняло такую боль, и теперь даже мог улыбаться, а не вымученно кривить губы. Он прикрыл начавшие болеть от белоснежных яхт глаза. Удивительно, как все изменилось за последние пять лет. Он любил Сонни сколько себя помнил, и тогда же смирился со своей участью, ведь, по правде говоря, ему и так жилось богато. Том был для Сантино ближе всех братьев, товарищей и всей его банды. Но все-таки однажды он решился…. Том до сих пор так и не смог адекватно объяснить, как он вообще смог найти в себе тогда силы и смелость… Сонни ведь отпихнул его, хотел было ударить, но… да, именно с того дня все изменилось. Том коснулся пальцами губ, будто сейчас, спустя пять лет, призрак того поцелуя все еще витал где-то рядом… А тем временем Сонни царил в своей стихии. Он стоял, упираясь в пирс широко расставленными ногами, и раздавал команды, проверял оснастку, дергал канаты, перевязывал узлы. Он был везде одновременно. Сантино был таким красивым в свои почти что сорок лет. Казалось, что старость не коснется его никогда. Широкоплечий, загорелый и с горящими глазами. Том откровенно любовался им и позволил себе в какой-то момент просто смотреть на него, не думая ни о чем. Сонни, будто почувствовав его взгляд, обернулся и лихо подмигнул. Люди Бертолуччи управились за полчаса, и Тому пришлось вылезти из своего небольшого укрытия в тени и перейти по сходням под нещадно палящее солнце прямиком на эту неровно покачивавшуюся на волнах белоснежную посудину. Сантино завел мотор, и они начали отдаляться от берега. Том, нахмурившись, смотрел, как все меньше и меньше становится береговая полоска. Его грызло нехорошее предчувствие, но он знал, как к подобным заявлениям относится Сантино, и поэтому оставил эти мысли при себе. Вряд ли что-то, кроме внезапно налетевшего тайфуна, может угрожать им на яхте. Но все-таки, море…. Том бросил быстрый взгляд на синее-синее небо с желтым кругом палящего солнца ровно посередине. Ни облачка: ни тучки, ни дуновения ветра. Том тяжело вздохнул и спустился в едва уловимо пахнущую лаком каюту, оставив Сонни восторженно играть в капитана. В каюте все было новеньким и отделано по последнему слову моды и техники. Врезанные доски, подогнанные одна к другой, сидели как литые, пластик и хромированная сталь навевали ассоциации с космическими ракетами из недавно вышедшей фантастической киноленты про космос. И огромная, просто огромная кровать. Том стремился не думать о том, что мог бы решить этот синьор Бертолуччи, и, стараясь не смотреть на этот монструозный предмет обстановки, сел за небольшой столик, рассчитывая быстро накидав расписание, закончить с этим делом и вернуться к Сонни. Он положил лоб на сцепленные замком пальцы, и голова показалась ему свинцовой. Ни одна мысль не могла более в ней шевельнуться. Слипались глаза, он лишь на секунду их закроет… Том заснул, уронив голову на руки. Он не слышал, как Сантино несколько раз спускался к нему и, видя, что Том спит, тихо уходил обратно. Но через час Сонни окончательно заскучал и плюхнулся позади него на кровать, держа в руках тарелку сварганенных на скорую руку брускетт с томатами и оливковым маслом. Том почувствовал движение, открыл глаза. — Ты хочешь есть, Томми? — спросил Сонни, жуя и облизывая пальцы, по которым текло оливковое масло. Том, хмурясь и не отрывая рук от лица, мотнул головой. — Мне что-то не очень хорошо. — Как не вовремя ты решил заболеть, консильери, — сочувственно протянул Сантино, перелезая к нему поближе и подтягивая Тома за талию вместе со стулом к себе в объятия… — Я не заболел, — мотнул головой Том. — Но мне кажется, что меня укачивает. Сонни сочувственно цокнул и поцеловал Тома куда-то в висок пропахшими базиликом и томатами губами. — Ты иди, иди, я скоро буду… Сонни сжал руки у него на боках сильнее, и Том охнул от неожиданности. Сантино и не думал его отпускать, крепко держа его за талию, повлек за собой и, подпихивая в спину, практически вытолкнул на палубу. Солнце стояло в зените, немилосердно превращая палубу в раскаленную сковородку. Сонни наслаждался каждой секундой своей великолепной затеи. Он нырял в бесконечную синеву прямо с борта, фыркая и отплевываясь, плавал на спине и животе, лежал на воде, раскинув руки, и, наконец, вдоволь нанырявшись, залез обратно и устроился на шезлонге, заложив руки за голову. Том сидел в тени тента: его мутило. Морщась от непонятной тяжести под ребрами и списывая ее на неудобную позу для сна, он окончательно решил, что у него морская болезнь, и стоически приготовился страдать все двое суток. Ничего, он отыграется еще. От легкой качки ему становилось все хуже, он пил воду, но сухость во рту не проходила, а мысли о еде вызывали лишь тошноту. — Томми, ты чего там разлегся, иди ко мне, — разведя руки в стороны, позвал его Сонни. — Мне и тут неплохо, — отозвался Том, стараясь говорить ровным голосом. — Сказал самый скучный человек на Сицилии, — рассмеялся Сонни, которого явно задевала апатия Тома, но сделать он с этим ничего не мог. Сонни еще пару раз прыгнул в воду и уже сам подошел к Тому. Он потянулся, чтобы обнять его, но тот едва заметно отклонился и с едва уловимым раздражением больного попросил: — Сонни, не здесь. — А где, Томми? Ты теперь еще и рыб стал опасаться? — рассмеялся Сонни, но в голосе его была слышна досада. — Нееет, так дела у нас не пойдут. Соленые губы, мокрые пальцы, горячее колено, упирающееся ему между ног… Том отвечал вяло, и в итоге Сонни отстранился сам, нахмурившись, изучая его лицо. — Да что с тобой? — Просто жарко, — соврал Том. — Я посижу, и все пройдет. Правда, тут очень здорово, спасибо тебе. Сонни пристально смотрел на него долгих пять секунд, но затем махнул рукой и нырнул за борт. Том закрыл глаза. Тупая и навязчивая тревога снова всколыхнулась в углах его сознания, смешанная на этот раз с физической болью. Остаток дня прошел как в тумане. Иногда ему становилось даже тяжело дышать, как после изнурительного бега, и тогда он садился в тень, сидел пару минут и снова мог поддерживать иллюзию того, что все в порядке. Начинало смеркаться. А промежутки между приступами становились все меньше. Том не выдержал и сказал: — Сонни, ты извини, мне что-то снова нехорошо. Я прилягу на двадцать минут, а потом вернусь. Но ни через двадцать минут, ни еще через полчаса он так и не пришел. Сонни нахмурился и спустился в каюту. Том лежал, вытянувшись на кровати поверх одеяла, и, комкая его в пальцах, смотрел широко раскрытыми глазами в потолок. Он часто дышал со страшным, незнакомым присвистом и не обратил никакого внимания на Сонни. Сонни поразила перемена, произошедшая с ним за этот час. Том ощутимо побледнел, а вокруг посеревших губ залегла какая-то синева. — Томми…? — почему-то шепотом спросил Сантино и встал над ним, опустив свою широкую, чуть влажную от морской воды ладонь ему на лоб. Хаген кое-как оторвал блестящий лихорадочно взгляд от потолка и с трудом перевел глаза на Сонни. В его взгляде появилось узнавание, и он, едва разлепив пересохшие губы, сказал, что с ним все в порядке, что он полежит и все пройдет. — Где болит? — Бок прихватило. — Давно? — С утра еще… — И ты все это время молчал?! — взвился Сантино и тут же осекся, видя, что Том будто побледнел еще сильнее. — Мы немедленно возвращаемся. Понял меня, консильери? Том зажмурился, собираясь с силами, и почти обычным своим ровным голосом рассудительно, как обыкновенно на советах, сказал с расстановкой: — Сейчас ночь, мы заплывем черти куда без капитана. Прошу, все будет хорошо. А с утра, если лучше не будет, тогда уже к доктору. Со мной ничего, Сонни… все пройдет… мне уже лучше, видишь… — он глубоко вздохнул и выдавил улыбку. — Прошу, давай отложим до утра. Я не хочу оказаться в открытом океане, я справлюсь, не переживай… Грош цена Дону, который не доверяет своему консильери. Но и гроша не стоит консильери, который обманывает своего Дона. Том врал. Лучше ему не становилось, а становилось только хуже. Но всего масштаба происходящей с ним трагедии он, стратег и прекрасный тонкий дипломат, просчитать оказался не в состоянии, так как никогда до этого сердце его не беспокоило. А вот привычка закрывать глаза на недомогания, отмахиваться от боли была у него с детства. Терпеть он умел получше многих. Сантино лег рядом с ним и подложил руку Тому под голову. Они лежали нос к носу, почти касаясь лицами друг друга в темноте. Их дыханию вторил плеск темных волн, что остался единственным звуком в их мире. — Ну что ты, Томми, иди сюда, — так когда-то в детстве Сонни шептал Тому, когда мальчик, мучимый ночными кошмарами, всхлипывал под одеялом, не в силах заснуть. Тогда это помогало. А сейчас… Сантино обнимал его, целовал нос, щеки, виски, а Том смотрел на него, почти не мигая, своими оказавшимися вдруг огромными нездорово блестящими глазами. В его взгляде было так много любви и доверия… Рот Тома иногда кривился от боли, и Сонни немедленно целовал его. Он не знал раньше и сам, насколько он может быть нежным любовником и сколь он может быть предупредителен. Эти изменения тоже были вызваны Томом. И Сонни не жалел ни о чем. Он вообще никогда ни о чем не жалел. Минуты, а может, и часы прошли. А Сантино все так же лежал напротив Тома и болтовней, грубыми солеными шутками и словами любви отвлекал его от боли, и это помогло. Том заснул. Прошло не больше получаса, прежде чем, крепко обняв своего консильери, заснул и Сонни. Тому снились обрывки старой полуяви-полусна. Вкус собственной крови во рту, стук гравия в днище автомобиля, крики, плач Конни и такое огромное, такое невыносимое облегчение, ощущение прошедшей мимо самой страшной катастрофы в жизни… Том открыл глаза и не понял, который был час. За иллюминатором была беспросветная мгла, а в каюте приглушенно горел ночник, едва могущий рассеять непроглядную ночь. Сонни метался во сне. Вода была в легких, в глазах, заливалась в нос. Надо было немедленно спасти, вытащить Тома, но он спал. И как он его ни тряс, он не просыпался, и Сонни понял чудовищным внутренним чутьем, что Том не отзовется, и тогда он закричал… Сантино проснулся от собственного крика. Том и сам едва не подскочил и, поглядев на него по руке, прошептал: — Я сейчас. Спустив ноги с кровати, он тяжело встал и пошел к столику, у которого стоял графин с водой, и вдруг замер. Как в ставшем вдруг немым кино на заевшей пленке, Сонни увидел, как Том стал заваливаться на бок. Время растянулось невероятно, Сантино чувствовал, что проходят секунды, минуты и часы, а Том все продолжал падать, а Сонни все никак не мог двинуть ни рукой, ни ногой… и тут паралич прошел, Сантино вскочил с кровати, но он не успевал…. Том в одно мгновение рухнул как подкошенный прямо на порог каюты, стукнувшись виском о злосчастный столик. Раздался страшный в абсолютной тишине грохот. Зазвенел упавший графин… Крик Сантино пробивался через зыбкую дымку, затянувшую сознание. Он был далеким, искаженным, и гул его напоминал гул неисправного радио. Том не видел ничего, кроме размытого светлого пятна. Но он чувствовал. Он чувствовал острую, выкручивающую все внутренности боль в левом боку, холод пола под щекой и теплую кровь, заливающуюся в глаза и рот, растекающуюся под головой. Его схватили, тряхнули, боль вспыхнула ослепительной силой, и Том застонал. Он не видел его. Сбылся самый страшный кошмар. Он ослеп. Плачущим незнакомым голосом, будто плакал кто-то другой, он простонал: — Сонни…. Сонни, как темно, где ты, Сонни? Руки, державшие его, задрожали. Это было хуже всего, это было чудовищно. Руки Сонни не дрожали никогда. Том хотел сказать, что все будет хорошо, что все в порядке, но из горла вырвался только булькающий хрип. Его тело не слушалось его, он был заперт. Его глаза не видели, его собственные ноги бессмысленно конвульсионно колотили по полу, и только пальцы цеплялись из последних сил за руки, плечи, грудь того, кто держал его в своих объятиях. Он почувствовал, как его пытаются поднять, и тут боль в левом боку просто разорвалась, и вместе с ней прочь полетели ошметки сознания, разметавшиеся по раскалывающемуся от боли черепу, он уже не понимал, где он, кто его держит, сколько это длится. Тьма накатывала с краев тяжелой мягкой волной, эта тьма гасила свет и смывала свет, боль, она не была страшной, она была ничем. Беззвездная бездонная пустота. Самая страшная ночь в жизни Сантино Корлеоне только начиналась.