Цена власти

Зима, холод. Наступление в тяжелых боях медленно, но верно отодвигает линию фронта все дальше от Москвы. Рокоссовский всегда на передовой, со своими солдатами. Потери велики, но отступать они больше не имеют права. Теперь только вперед, к Берлину. После легкой контузии он попадает в медсанбат и видит ее — она оперирует в полевой операционной, маленькая, худая, невероятно серьезная. Первый разговор за полчаса до этого был глупым, ему стыдно за свое поведение. Он спутал ее с медсестрой и, так давно не видавший женщин, стал топорно заигрывать: — Девушка, а вы почему генералу честь не отдаете? А Галина смерила его взглядом и сказала: — Не девушка, а военврач второго ранга. И картинно так это ладошкой — р-раз! — к виску. Мол, ну и дурак вы, товарищ генерал. Дурак, ой, какой дурак. Стоит и смотрит на эту хрупкую отважную женщину, а в голове имя жены. Юлия. Они так похожи… Второй диалог подчеркнуто официальный. Хватает ли бинтов, медикаментов? Много ли раненых? Бинтов достаточно, с лекарствами хуже. Да, вашими стараниями, товарищ генерал, скучать не приходится. Спустя неделю — короткая передышка между боями. Возможность помыться, переодеться. И первая близость. Не страстная, а скорее отчаянная, тихая, без единого слова. Просто потребность двух уставших, замерзших людей согреться друг о друга. Он сразу говорит, что у него жена и дочь, и он обязательно к ним вернется. Галя не просит, не настаивает. Оба понимают, что это не навсегда, а только «на сейчас». Без клятв и признаний. Просто чтобы не сойти с ума от одиночества. Битву за Москву оканчивают уже без него. Восьмого марта, когда он впервые понимает, что теперь будет писать поздравления не только домой, его тяжело ранит под артобстрелом. Пробито легкое, печень, задет позвоночник. Перед тем, как отключиться на операционном столе, он видит ее бледное, испуганное лицо — и через силу улыбается. «Все хорошо, ведь ты мой доктор». В следующий раз он приходит в себя уже совсем в другом месте. Это московский госпиталь. И уже другой врач, строгий мужчина, проводит еще ряд операций. Черт знает как, но они вытаскивают его буквально с того света. Он боится, что больше не сможет ходить, но ноги слушаются как раньше, и это самая хорошая новость на данный момент. Он быстро идет на поправку. В госпиталь с концертом приезжает театральная труппа, поддержать бойцов. В авангарде — блистательная Валентина Серова, манящая и прекрасная. И пока все смотрят на нее, она не сводит глаз с Рокоссовского. Ему льстит внимание красавицы. Серова испрашивает разрешения посещать его. Он позволяет. Валентина оказывается невероятно мила и незаносчива. Она приходит почитать ему книги, иногда рассказывает что-то из жизни театра. Всегда приносит вкусные гостинцы, правда, Константин потом раздает их другим пациентам. В нее вполне легко влюбиться, к тому же, что она сама совсем не против. Но где-то между читкой сценария к новой пьесе и какой-то веселой песенкой, Серова невзначай сообщает: — А кстати, знаете стихотворение «Жди меня»? — Конечно знаю. Это мой тезка, Константин Симонов написал. — Это он мне посвятил, — с горделивой улыбкой делится Серова, начиная декламировать… И все ее манящее обаяние тут же разлетается в клочья. Рокоссовский видит больше не кукольной внешности девушку, а черные, промерзшие, сырые окопы где-то там, далеко отсюда, где только страх и смерть. И поэта Симонова в них. А его единственный луч света, ради которого он заставляет себя выживать, сражаясь за Родину, сидит тут и совсем уже без стеснения заигрывает с ним. «Жди меня» — это не какой-то лирический стишок из тех, что по молодости пишут все влюбленные мужчины, и над которым можно хихикать, обсуждая его с подружками. «Жди меня» это молитва солдата. — Уходите, — резко обрывает ее Рокоссовский. — И больше не возвращайтесь. Она непонимающе хлопает глазами, но дежурная медсестра, наблюдавшая за ними со своего поста, быстро помогает ей собраться и с мыслями, и с вещами. — Все, милочка, прием окончен. Цирк уехал — и вам пора. Рокоссовский старается не думать о том, что он, в принципе, недалеко ушел от Серовой. Разница лишь в том, что он к жене точно вернется… Если конечно товарищ Сталин не перевернет все с ног на голову. Надо же… Целых три месяца про него не вспоминал. *** — Товарищ Сталин!.. Берия так спешил догнать его через весь коридор, что от усилий чуть не потерял очки по дороге. — Товарищ Сталин. Я сейчас такое узнал про товарища Рокоссовского!.. Сталин резко остановился и вперил тяжелый взгляд в излишне радостное, запыхавшееся лицо советника. — Что он идет на поправку, я надеюсь? — подсказал Сталин. — Эээ, ну… Это тоже. Но я про другое. — В кабинет. Берия послушно засеменил чуть впереди, предвосхищая каждый шаг вождя. Забежал вперед, услужливо открыл дверь его кабинета и погрозил пальцем секретарю: — Никого не впускать! Сталин смерил его подозрительным взглядом. — Товарищ Берия, не томите. Работы много. Лаврентий Палыч все же сделал театральную паузу, а потом зачастил, едва не захлебываясь от удовольствия: — Товарищ Рокоссовский совсем распоясался. Ведет себя крайне аморально. Соблазняет красивых женщин. Вот недавно появилась у него новая любовница — артистка Серова. Это же скандал, совсем никуда не годится! Где это слыхано — женатый генерал и молодая кокотка? Недостойно ведет себя товарищ Рокоссовский. Что будем делать с товарищем Рокоссовским?.. Сталин выслушал его с каменным лицом и вынес вердикт: — Завидовать будем товарищу Рокоссовскому. Берия чуть не задохнулся от несправедливости, но перечить побоялся. Сталин сел за стол, пробежал глазами свежие документы на подпись. Прокрутил в голове «доклад» советника. Конечно, глупо было бы надеяться, что Константин будет ходить непорочным аки дева Мария. Здоровый мужик в расцвете сил. Понятно, что без жены да в окопах за год осатанеешь, и начнешь на всяких артисток вешаться… И все же кое-какой момент следовало уточнить. — А что значит «новая любовница»? — спросил он, не поднимая головы. — А, есть там еще одна, — отмахнулся Берия. — Военный врач. «Боевая подруга» — так это, кажется, принято называть. Ничего особенного. «Сразу две? Ай, молодец, Костя». — Фотокарточка есть? — Это которой? Артистки? — Артистка я и без вас знаю, как выглядит. Другой, врача. — Эээ… — маленькие черные глазки забегали в стороны. — Достанем! Еще нет, но достанем! — Не надо. Забудьте. Можете идти. Ему вдруг в голову пришла замечательная идея, как узнать о пассии Константина. И, подняв трубку телефона, позвал секретаря. *** Когда в госпитале появляется посыльный из Кремля, Рокоссовский понимает: больничный на исходе. И это в тот самый день, когда Галя приехала навестить его. Ему приносят целую стопку документов: здесь свежие сводки с полей, донесения разведки, карты. Несмотря на подспудное желание еще немного поваляться в койке, — и желательно не одному, — он уже через полчаса с головой уходит в работу. Галя видит, что долг взял верх над чувствами и с понимающей грустной улыбкой уходит. Проанализировав разведданные, он понимает, что следующая крупная цель немцев — Сталинград. Им крайне важно захватить этот город. Это как вбить клин в давший трещину камень. Если получится, то сразу убьют двух зайцев: блокируют транспортное сообщение между центральными районами и выйдут на прямую дорогу к кавказской нефти. К тому же, какой плевок в спину товарищу Сталину. Он машинально повторяет про себя название города, чувствуя смутный укол совести: там сейчас его место, а не в госпитале со всеми удобствами. Задумавшись, он не сразу замечает, что из последней стопки бумаг выпал сложенный вчетверо листок. На нем, без подписи и обращения, слитным колючим почерком было выведено всего одно слово:

Красивая?

Константин узнает этот угловатый разборчивый почерк с первого взгляда. Каждая буква стоит как солдат, строки идеально ровные. Это было похоже не на вопрос, а на требование доложить обстановку на новом, неизвестном ему фронте. Он быстро комкает лист и прячет в карман больничного халата. «Красивая?» Кто успел рассказать ему про Галину? Неужели даже в больнице есть его шпионы? Бред какой-то. Зачем вообще следить за ним?! Очередной приступ паранойи? Ему казалось, что в пору военных действий у Сталина мозг был занят другим; не оставалось времени за каждым углом, в каждом темном закоулке искать врагов. Чего их искать — вон они, гады… Или это… Рокоссовский достает смятый лист и разглядывает буквы. Проводит подушечкой указательного пальца с обратной стороны бумаги, ощущая вдавленность надписи. Точка под знаком вопроса почти пробила бумагу. Заточенный частокол букв ощетинился острыми углами даже в круглых «а» и «с». Нет, не паранойя. Ревность. Константина невольно прошибает холодный пот. Только этого ему не хватало. Что случалось с людьми, которых ревновал Сталин? Никто не знал. Но стены Лубянки — они наверняка помнили. Он идет курить на улицу, хотя врачи запретили. Прячется за углом здания, как какой-то школьник. И вертит в голове этот ребус. Не отвечать — опасно. А ответить — подписаться неизвестно под чем. Красивая ли? Для него — да. Не сражающей наповал красотой артистки Серовой, а тихой, уютной женской мягкостью, нежностью. Тем, что идет изнутри, а не от внешности. Но не писать же в ответ лаконичное «Очень». Это вождю позволено изъясняться рублеными фразами, похожими на выстрелы в упор. От Рокоссовского явно требуется обстоятельный доклад на пару листов. Как, где, при каких обстоятельствах. А рассказывать ему про Галину совершенно не хочется. Хочется сохранить хоть что-то личное, интимное. Не быть для него настольной книгой, которую можно раскрыть и днем, и ночью на любой странице. Вот, если бы просто показать. Мол, вот она какая: маленькая, худенькая. Веселая и живая. Настоящий воробушек. А уж красивая или нет, решайте сами… И его осеняет. Ну, конечно. Показать! Он возвращается в палату и находит в личных вещах их с Галей общий снимок, сделанный незадолго до его ранения. Там они совсем не похожи на пару, просто стоят рядом, как генерал и военврач, вышедшие на минутку из медчасти подышать воздухом. Недолго колеблясь, он заворачивает фотокарточку в помятый лист с заданным вопросом, прячет его в куче документов и вызывает дежурного. Получите, распишитесь. *** Ответ приходит в тот же день, хотя Сталин был уверен — вмешательства в личную жизнь Рокоссовский не потерпит. Но видит сильно измятый лист бумаги со своим вопросом и усмехается. Проглотил, но не сразу. Он извлекает фото и долго смотрит на него. Вот стоит красавец Рокоссовский, а рядом… Сначала он подумал, что это ребенок. Слишком худой и маленький. Едва достает Константину до подмышек. Потом присматривается: нет, женщина. Молодая, не слишком привлекательная. Ничего особенного, как и сказал Берия. Мимо такой пройдешь и даже не заметишь… А он, получается, не просто заметил. Прислал это фото в ответ на его вопрос. Считает ее красивой… Плохи дела. Влюбился генерал. Досада и раздражение занимают на несколько долгих минут все его мысли. Уж лучше бы Серова — эффектная, яркая. Картинка, а не женщина. Увлечься такой не зазорно, а даже наоборот. Как получить медаль за особые заслуги. И на фотографии смотрелась бы в сто раз лучше, с таким-то мужчиной. Он складывает карточку вертикально пополам, проводя ногтем по линии слома, безжалостно рвет, бросает левую половину на стол. Правую, с Рокоссовским, бережно убирает в нагрудный карман. Идея вызвать его в Ставку немедленно, под надуманным предлогом, и с пристрастием допросить, какого черта он себе позволяет, появляется как искра, но тут же гаснет. Сталин хмурится. Слишком много эмоций. Не к добру. Он медленно выдыхает. Ладно. Пусть кувыркается с кем хочет. Его совершенно не волнует, что Рокоссовскому нравится, а что не нравится. Так или иначе, он будет делать то, что он скажет. Секретарь появляется по первому зову. — Слушаю, товарищ Сталин? Сталин медленно поворачивается к нему. На лице — ни тени недавнего раздражения, только привычная, каменная массивность. Он смотрит на портфель с бумагами, ждущий решения по кадровым назначениям. — Подготовьте проект директивы, — его голос глух и ровен. — Генерал-лейтенант Рокоссовский, по выходе из госпиталя, назначается командующим… Брянским фронтом. Мысленно он прочерчивает линию от Брянска до Сталинграда. Еще есть надежда, что там отобьются без гения маневров Рокоссовского. А если нет… Что ж. Это будет довольно символично, отправить его именно туда. Но сперва пусть охолонет немного, поиграет на вторых ролях. — И проследите, — добавляет Сталин, подавая левую половинку фотокарточки, — чтобы в распоряжение штаба фронта был направлен опытный медицинский персонал. Понятно? Поскребышев молча принимает обрывок фото и вопросительно смотрит на вождя. — Хороший военврач, — ровно поясняет Сталин. — Она должна находиться в распоряжении медслужбы штаба товарища Рокоссовского. — Так точно, товарищ Сталин. Дверь бесшумно закрылась. Он позволит ему иметь эту женщину. Но отныне ее присутствие будет не личным утешением и не его выбором, а частью служебного положения. Его тенью. Его слабым местом. Пусть покатается по фронтам со своей зазнобой. И в горе и в радости, да, Костя? *** Август. Дела на Брянском фронте идут терпимо. Рокоссовский эффективно командует, но его гложет внутреннее беспокойство. Он видит, что под Сталинградом горит, а его держат на «второстепенном» направлении. Чувствует, что его талант маневра там был бы куда полезнее, чем здесь. Галя получает перевод в штаб его армии, и для всех вокруг это невероятное счастливое совпадение. «Везунчик генерал», шепчутся его подчиненные. Только Рокоссовский знает, это не везение. Это рука вождя подвинула на доске истории еще одну пешку. И, разумеется, он бесконечно рад тому, что Галя теперь всегда рядом, выслушает, поддержит. Но при каждом артобстреле вздрагивает: что, если накроют медсанбат. Плохие мысли все ворочаются в голове. Чувствует себя в неком изгнании, в ссылке. Наказанным. Вождь ревнив и не любит, когда его люди делают что-то без его ведома. А то, что он в каком-то роде собственность, вполне очевидно. Вызов в ставку приходит в конце сентября. Вместо обычного автомобиля за ним присылают самолет, чего раньше никогда не было. Выходит, ситуация критическая. В том, что вызывают его именно по поводу осады Сталинграда, он не сомневается ни минуты. Злится только, что так долго тянули: город уже задыхается под натиском врага. В кабинет Сталина он входит уверенной, твердой походкой. Внутри толпа генералов, в их числе Жуков, лицо которого при его появлении принимает знакомое бульдожье выражение. Он даже руки не подает. Не сильно-то и хотелось. Рокоссовский, поприветствовав собравшихся, пытается поймать взгляд Сталина. Но он сначала обстоятельно набивает трубку, потом раскуривает, а после устраивается в кресле у стены, — в том самом, думает Рокоссовский, — и, совершенно не глядя на него, велит Жукову излагать план. Все слушают план товарища Жукова по освобождению Сталинграда. Рокоссовский пытается быть вежливым и хранить субординацию, но когда понимает, что они на полном серьезе собираются собрать все доступные силы двух армий в одном месте и нанести один сокрушительный удар, не выдерживает. Потому что уже видел «котлы», в которые попадали армии после таких вот «сокрушительных ударов». Знает, что перечить Жукову, да еще в присутствии Сталина — самоубийство. Но молчать было еще страшнее. — Так нельзя делать, — он выходит вперед, к карте на стене, отбирает с некоторым сопротивлением у Жукова указку и тычет ей сначала на север, потом на юг от города. — Здесь и здесь. Два удара. Взять врага в клещи. Не дать окружить себя. Не таранить, а бить с двух рук, клинком и кинжалом. Только тут вождь поднимает на него нечитаемый взгляд. Рокоссовский может поклясться, что в этот момент они оба мысленно перенеслись на Кунцевскую дачу. — Один удар! — Жуков отбирает у него указку и тоже тычет в карту, оставляя в ней дыры. Наверное, со стороны они похожи на двух полководцев древности, спорящих над картой сражения перед своим императором. — Товарищи, — вождь медленно поднимается из кресла и входит в круг генералов. — Кто поддерживает товарища Жукова? Рокоссовский бледнеет. Большинство «за». — Кто поддерживает товарища Рокоссовского?.. «Лес рук», думает про себя Константин, имея в арсенале только свою собственную, да еще Василевского, спасибо ему за попытку. — Товарищ Рокоссовский, вы назначаетесь командующим Донским фронтом, — вдруг говорит Сталин, и в его глазах мелькает нечто, понятное только ему одному. Этот спорный план нуждался в гениальном исполнителе. А кому, как не тому, кто его оспаривает, доказывать его несостоятельность — или неожиданную эффективность? Но на фоне решительного несогласия Рокоссовского с планом Жукова это звучит как издевка. — Я не буду командовать, зная, что тактика неэффективна и приведет к большим потерям, — Рокоссовский тоже умеет вставать в позу. В кабинете становится так тихо, что слышно, как в оконное стекло долбится муха. — Будете, — вкрадчиво говорит Сталин. — Вам следует лучше вникнуть в ситуацию на фронте. План утвержден. Езжайте и приступайте к выполнению. Рокоссовский, бледный от ярости и унижения, берет под козырек, резко разворачивается и уходит. Дверь за ним закрывается. В наступившей тишине Сталин медленно возвращается к карте. — Товарищ Жуков, — он задумчиво скользит взглядом по карте, по тылам немецкой группировки. — Проработайте на всякий случай и вариант товарища Рокоссовского. Ему пока об этом знать не обязательно. *** Дача в Кунцево, поздний вечер. В рабочем кабинете мрак, горит только тусклая настольная лампа. Сталину приносят ужин, но он машет рукой: не надо. Нет аппетита. Он только что закончил тяжелый телефонный разговор с Жуковым, в котором убедил его принять план Рокоссовского к действию. Не приказал — именно убедил. Это было важно, доказать его состоятельность и обосновать свою позицию. Он дал ему время до вечера, намекнул передумать, но Жуков, конечно, остался при своем. Пришлось прибегнуть к красноречию. Мог конечно и приказать, но… Он не мог терять сразу двух своих лучших генералов, которые после Истры погрязли в личной неприязни — и он был косвенно тому виной. Теперь вектор немного сместился. Жукову будет лестно, что товарищ Сталин говорил с ним как с равным, и смену тактики будет рассматривать не как план Рокоссовского, а как замысел вождя. Вместо ужина он предпочитает налить в широкий бокал немного коньяка. Садится в кресло и долго сидит один в тишине, катая янтарную жидкость по стенкам бокала. Ловит ноздрями сложный букет, бездумно смотрит в пустоту. В рабочем кабинете обстановка аскетичная, ничего лишнего, как он привык. Но одно послабление все же дозволено им самому себе: маленькая фотография матери в простой деревянной рамке в книжном шкафу между Робертом Виппером и сочинениями Владимира Ленина. Мать была глубоко религиозной женщиной, простой, малообразованной, но со стальной волей и характером. Истово любящей своего Сосо — и беспощадно лупившей его за малейшую провинность. Так, от матери он усвоил урок, что истинной любви можно добиться только через страх и наказания. Когда отец спился и умер, она взяла на себя все заботы об образовании и воспитании сына. Екатерина Георгиевна мечтала, чтобы он стал священником. По меркам того времени он получил блестящее образование в духовной семинарии, но возненавидел ее люто, на всю жизнь. Его бунтарский нрав никак не вписывался в церковные догматы. Смирение и покорность вызывали отторжение. Жестокая дисциплина семинарии, ее лицемерие породили в нем глубочайший антиклерикализм. Борьба с религией была его личной местью. Он не стал священником, но усвоил модель избранности человека, несущего «истину» массам. Она ему была по душе. Карл Маркс и Ленин стали пророками, а инквизицией — НКВД. Он научился мыслить догматами, видеть мир в черно-белых категориях — есть «правые» и есть «виноватые». Любое отклонение в серые тона вызывало почти физическую боль и панику. Он любил и боялся свою мать. Когда она умерла, он не поехал на похороны. Ни вид ее иссушенного годами и аскетичным образом жизни тела в гробу, ни понимание самого факта смерти не делали ее мертвой. Для него она всегда была рядом, невидимой, но ощутимо вязкой тенью преследуя в каждом слове, мысли, поступке. И ледяным эхом метались в памяти слова, перемежаемые розгами: «Все для твоего же блага, Сосо. Чтобы человеком стал. Чтобы дурь из головы выбить». «Вот я и выбиваю, мама. Всю дурь из страны выбиваю. Тебе бы понравилось». Он отставляет бокал в сторону, так и не пригубив. Пальцы сами тянутся к нагрудному карману и достают фотографию, что теперь все время носит с собой. «Вот он, мама. Тот, кого тоже надо воспитывать. Умный, талантливый, но своевольный. Ты бы знала, что с этим делать…». Большой палец жадно обводит лицо, скользит вниз по широкой груди. Не сегодня так завтра он узнает, что его план одобрен. Приосанится, глаза загорятся тем самым светом, к которому его так неумолимо тянет. Жаль, что не увидит этого воочию. Жаль, что вообще неизвестно когда теперь увидит его. А хотелось сейчас, сию минуту. Впрочем… К своей реальности он давно привык, и имя ей одиночество. Не буквально. Вокруг полно охраны, прислуги. Постоянно звонит телефон, проходят деловые встречи… Но по-настоящему, на глубине, где кончаются приказы и начинается человек он одинок до зубовного скрежета. Цена власти — абсолютная пустота вокруг. Он может приказать кому угодно, но все равно останется в своем рукотворном вакууме.