Рыцарь

Фестрал цвета ночного неба, того, каким оно бывает по обыкновению серым в горах Грифонского королевства, одинокой тенью скользил по замку Кантерлот. Длинная тень шла за ним в полумраке, являя себя лишь когда фестрал проходил мимо открытых настеж балконных дверей - он шёл в ночи, без света, прекрасно видя каждый закоулок несмотря на тьму вокруг. Его выразительные, полные решимости зеленые глаза смотрели прямо перед собой. Облачённый в тяжёлый чёрный доспех, он шёл в покои своей повелительницы, и лишь гулкое эхо брони сопровождало его. "Сегодня я точно скажу... " - обещал он себе, проходя очередной поворот, - "Я устал смотреть в эти прекрасные голубые глаза, видеть эту насмешливую полуулыбку, такую многообещающую, но вместе с тем холодную. Я признаюсь, и будь что будет... ". Нелёгкая ноша тяжелых мыслей уже который месяц преследовала молодого гвардейца. Он был силён, даже необычно одарëн той силой, что редко встречается в его роду; не смотря на свою худобу, доставшуюся ему от матери, он оставался высоким воином, который порой нависал над своими соратниками как старший брат среди не подросших жеребят. Он был хорош, и он это знал; порой, даже давал волю себе этим пользоваться, заводя интриги со случайными кобылками. Углы его красивого лица почти всегда выражали ледяное спокойствие, однако в гневе он был страшен - ведь он не щадил ни себя, ни врагов, что успешно доказал в недавних боях с грифонскими бандитами. Однако была у этого фестрала слабость, что разит любые сердца - любовь. Для любого кольта молодая красавица становится подлинным наваждением, а в купе с тем, что она занимает трон, то и дело порождали в голове смелые образы. Как и всё молодые пони, не испытавшие тяжёлых невзгод, его сердце было открыто для самых смелых фантазий - он, выходец из простой семьи, пробившейся в гвардию самой Принцессы и доказавший свою преданность на поле брани, становится ее единственным, возлюбленным фаворитом. Эта мысль опьяняла его всякий раз, когда он давал слабину поддастся ей. Мерно шагая между фресок, он прикрыл свои глаза наслаждаясь лунным светом, что ласкал светлые пряди его гривы. Он вновь думал о Ней, и не было ни дня, когда его мысли бы не возвращались к повелительнице Ночи. К мягким, почти девичьим чертам лица, которую неизменно украшала лёгкая полуулыбка голубых тонких губ, за которыми скрывались едва видимые, но такие острые белые клычки. Всякий раз, когда фестрал смотрел на свою повелительницу, его взгляд неизменно скользил по её прямому, благородному стану, стройной лебединой шее и такой красивой, эфемерной гриве, в которой отражалось полотно ночного неба. Порой ему думалось, что если глядеть в него слишком долго, можно не волей провалится в сам Космос. Однако грёзы молодого сержанта разбивались о простую истину - она не желала связи. Ни с ним, ни с кем либо ещё, ведь у неё уже была страсть, так некстати попавшая на земли Эквестрии почти три месяца тому назад. И имя ему - человек. Одна только мысль о нём проявила на спокойном лице фестрала оттенок жестокости. Ох, как же он жаждал собственнокопытно втоптать его череп в грязь, услышать, как трещат кости под его ударами! Этот безродный, отвратительный лысый червь, посмешвий войти в милость его Принцессы... Однако наваждение быстро отпустило горячее сердце гвардейца. Не может быть, чтобы он впечатлил её - эта мысль показалась ему абсолютно логичной - ведь она держит его при себе как диковинную зверушку, у которой есть лишь одно предназначение: именно что развлекать её Высочество в минуты тоски. "Та же борзая, только обладающая разумом", - повторял себе фестрал, - "И на худой конец раб, который исполняет её поручения покуда свита занята иными делами. Да, такое место у него и есть. Как нельзя лучше подходящее для его убого происхождения". Темные коридоры сменялись один за одним, и вот он уже был на пороге резной чёрной двери, за которой проводила своё дежурство принцесса. Глубоко вздохнув, он трижды постучался в дверь. - Кто смеет?, - отозвался грубый, не характерный для Эквестрии говор. - Её Величество Принцесса Луна желала видеть сержанта её величества, гвардейца Лунной стражи Амора Лайта, - уверенным тоном отчеканил жеребец, почувствовав так ненависный ему запах отделанной кожи и стали. Человек был в её покоях и следил за её безопасностью. Сжав челюсть до скрипа, жеребец с неприкрытой враждой ждал, пока отпирается дверь, будто мантикора, застывшая для прыжка. "Я убью его! О, гармония, я убью его лишь за то, что он посмел своим присутствием опорочить ее покои... ", - думал он в то время как огонь ярости бежал по его жилам. Дверь беззвучно отворилась. В моменте, осматривая дорогое, но не вычурное убранство комнаты Лунной башни, фестрал поймал себя на мысли, что самое дорогое из всех присутствующих вещей здесь - набор серебяных телескопов, до того искусной работы, что даже один из них стоил целое состояние. Кровать же, равно как и тумба со шкафом, были сделаны просто и со вкусом. Фестрал вошёл в опочивальню гневно выпуская пар. Его взгляд метался по тёмным углам, стараясь уловить движение этой мерзости, что секунду назад спросила его намерения. Однако человека не было видно, и оттого всё внимание фестрала завоевала другая персона. Принцесса стояла на балконе. Белый мрамор многовековых плит отражал мягкий свет полной луны, и в этом ореоле белого свечения фигура принцессы была ещё притягательнее. Фестрал неуверенно сделал несколько шагов вперёд и почувствовал запах лилий, исходивший, казалось, ото всюду. Этот пьянящий, два уловимый аромат ассоцииовался у молодого гвардейца только с его принцессой. Заметив движения около двери, она повернулась. В её голубых глазах читалась сосредоточенность, какая бывает у сестёр лишь в мгновения трудного решения. Она посмотрела на фестрала, который не медля склонился перед ней в нижайшем поклоне, и взгляд её стал строже. - Амор Лайт. - произнесла Луна, и холод её тона остудил его внутренний гнев, - Известно ли вам, почему я позвала вас? Фестрал не смог сдержать болезненную гримасу - его возлюбленная, его идол, говорила с ним с жесткостью и властью, как и подобает аликорнам. Всё его смелые мысли разбивались о гранит её суровых, не имевших иного толкования слов. Принцесса не довольна им, и его последний поступок вышел ему боком. Вобрав в грудь воздуха, а также собрав свою смелость под крылья, Амор шумно вздохнул. - Так точно, ваше сиятельство. Луна смотрела на него не мигая, как смотрит сова на мышь в Вечнодиком лесу. Она явно ожидала продолжения. - И что же это? Фестрал сглотнул, но отступать было поздно. Он поднял взгляд на принцессу, и выдавил: - Верно, ваше высочество имеет в виду ту корзину с цветами и запиской, что была анонимно оставлена в ваших покоях. Как вы знаете, ключи в доступе есть лишь у вашего первого лейтенанта, который, ныне отсутствуя по делам государственной важности, передал их мне, как своему заместителю, и... - И вы воспользовались этим удачным случаем в очередной раз заявить о себе. - прервала его принцесса, и в её словах клокотал гнев. - Я вам сказала, ещё в прошлый раз - оставить эту пустую затею и даровать мне покой. Но нет. С упорством, достойного лучшего применения, вы всё ещё ищите связи со мной, ловите мой взгляд во время прогулок, осмотриваете, как товар, считая что я этого не замечаю. - последнее она произнесла с особой горечью, будто бы мать заставшая своё дитя за непотребством. - И всё ради чего? Скажите мне, Амор, зачем вы продолжаете упорствовать, даже слыша явный отказ? Слова принцессы были лишены всякой снисходительности и мягкости, что присуще её тону даже в самые горькие моменты. Она била словами, будто бы кувалдами, лишая Амора последних иллюзий. Без сомнения, она презирала наглые потуги простого гвардейца. Потупив взор, фестрал всё же нашёл в себе силы посмотреть на принцессу Луну. Она держалась строго, её хищные голубые глаза впивались в него, и казалось, что владыка Эквестрии стала непроницаемой, безжизненной статуей. Холод и отстранённость сыграли свою роль. Страх в душе молодого пони уступил место гневу, а после и боли. Его сердце часто забилось, и он, едва сдерживая слезы, часто зашептал: - Потому что я люблю вас!... - Как и сотни тысяч пони по всей Эквестрии, - холодно заметила Луна. - Я готов драться за вас, пролить последнюю каплю крови во имя вашего имени! - его голос перешел на крик. - Как и сотни других моих верных гвардейцев, - безжизненным тоном отрезала аликорн. Повисло тягостное молчание. Фестрал часто дышал, смотря на принцессу, весь вид которой говорил лишь о том, что этот разговор её утомил. - Буду с вами предельно честна: я видела подобное множество раз, и будьте уверены, я точно знаю мотив подобных игр - я не Селестия, и мне не стыдно сказать, что ваши пошлые, дрянные фантазии порядком утомили меня. Я вам отказываю, потому что вы не желаете меня знать, вам не приходила даже мысль о том, чтобы поинтересоваться моими увлечениями. Всё, что вы, и подобные вам, жаждете - это плоть, мою плоть, и нет такой низости или греха, на который вы бы не пошли дабы разделить со мною ложе, - на глазах Луны выступили слезы, - Сотни лет подряд я видела, как подобные вам протискивается в жизни пони, играются с чувствами кобылок, а после уходят, оставляя после себя лишь пепел и поломанные судьбы. И ради чего? Чтобы усладить собственное эго и реализовать свои грязные мечты. Принцесса замолчала и отвернулась, устремив взгляд в чистое ночное небо. Фестрал же, ведомый отчаянием, сделал шаг вперёд. Он не был согласен с доводами принцессы и хотел развеять ложные подозрения. - Молю вас, прекрасная как ночь, эти слова не касаются меня - я чист душой, и намерения мои самые благородные... Луна резко развернулась, и её тёмные крылья угрожающе распахнулись, погружая комнату в непроглядную, бездонную тьму. Она нависла над ним, как гора, и фестрал непроизвольно сжался под её немигающим, абсолютно жестоким взглядом. - Неужели?, - её голос отдавал эхом, в котором звенела сталь, - Давай же я покажу, какие мысли тебя порой посещают, - и не дожидаясь ответа рог принцессы засиял. Мгновение тянулось как вечность. Перед глазами фестрала, со скоростью молнии вспыхивали образы и сцены, мысли и желания. Он чувствал, как подступает к горлу ком, когда перед ним раз за разом проносились фантазии о том, как он смело бы взял принцессу ночи, возможно, даже в тронном зале; ему виделись грёзы и мечты о её мягкой шкурке, сладких тонких губах, которые шептали ему слова любви и преданности, которые не слышал бы ни один пони за тысячи лет существования Эквестрии... И в один миг что-то внутри гвардейца оборвалось и наваждение исчезло. Перед глазами всё плыло, вещи вокруг принимали им не свойственные размеры и формы. И лишь лицо принцессы ночи был нетронутым островом в этом вихре. Она уже не пыталась сдержать собственных слез. - Ни одной мысли о моих чувствах. Ни одного вопроса, что мучает меня светлыми днями. Лишь бездна похоти, в которую ты так отчаянно жаждал провалиться. Амор Лайт хрипло засмеялся. Его зеленые глаза блестели в полумраке, и не были сомнения, что в них читалось безумие. Его мечты, его подлинное желание вырвали из груди и кинули ему же в глаза, как тряпку, дабы он сам увидел низменность своих намерений. И это убило в молодом фестрале все напускное благородство. На боль он хотел ответить болью. И даже страх смерти, страх перед гневом аликорна, что впитывается с молоком матери, покинул его. Гвардеец лишь сипло бросил, смотря себе под ноги: - Если бы же ваше сердце не было так ожесточено, и вы имели в себе мужество любить и принимать любовь, возможно, вам бы не пришлось коротать ночи с двуногим животным и сокрушаться над своей нелёгкой судьбой. Принцесса отшатнулась, будто бы от удара. Дыхание принцессы стало прерывистым, тяжелым; она мягко осела на круп и прижала копыта к груди, будто бы пытаясь заткнуть рану, которую смог нанести её подданный точным, выверенным уколом. Не прошло и секунды, как возле принцессы оказалась громадная тень в тяжелой кольчуге. Человек. Без сомнения, это был он. Облаченный в белые тряпки, на которых неказисто висели вшитые чёрные кресты, он ни секунды не медля упал на колено перед Луной, сжимая её в своих объятиях. Принцесса же вжалась в него, будто бы пытаясь спастись от тех слов, что ядовитым бичем хлестанул её душу, уткнула свою лицо в его грудь и тихо заплакала. Чужеземец шептал слова успокоения на одном ему известном языке, но взгляд его был прикован к фестралу. Правая рука до бела сжимала рукоять потертого временем меча. Минуты прострации, где были слышны лишь тихи тихие всхлипывания принцессы и тяжелое дыхание её рыцаря, наконец, кончились. Луна отстранилась от его груди человека, и поднялась. Следом за ней встал и её защитник. Фестрал же смотрел на этих двоих с открытой неприязнью. Человек, не говоря ни слова, одним движением впустил из ножен меч и шагнул вперед. - Пьер, нет. - коротко сказала Луна, преградив ему путь своим крылом. - Я не позволю пролиться крови в моих покоях, тем более крови моего поданного, которого я поклялась защищать, взойдя на престол. - голос принцессы дрожал, но в нём была твёрдость тысячелетней правительницы. Ярость ушла с молодого лица человека, и он также, без слов, отступил. Тихая песнь стали, утонувшей в кожаных стенках ножен, был ей ответом. - Благодари Бога за сегодняшний акт милосердия, фестрал. Благодари Небесного Отца за то, что он наградил Принцессу великой мудростью и умом; в противном случае я бы вырвал твой поганый язык прямо сейчас, и не колеблясь скормил бы его цепным псам. Голос человека был сухим, лишенным всякой эмоции, как бывает лишь в приступах сильного гнева. Луна молчала. Она позволила человеку высказаться, и это дозволение лишь подтверждало то, что она была согласна с каждым его словом. - Я помилую тебя, Амор Лайт, и надеюсь этот разговор более не повторится, - произнесла принцесса, - Однако наказанием твоим за зло, что ты породил своими устами, станет изгнание из рядов Гвардии и полное отстранение от военных дел. Отныне, твоим главным кормильцем станет либо твоя семья, либо же тяжёлый труд на полях нашего государства. Иди же, фестрал Амор Лайт, я ныне не хочу тебя видеть. Не смея противиться, бывший гвардеец удалился, сдерживая слезы. Только ему самому было известно, что за мысли были на его душе. Дверь также не слышно закрылась за ним, оставляя наедине только человека и аликорна. Рыцарь глубоко вздохнул и сел подле принцессы. Его чёрные волосы непослушными локонами свисали на его могучие плечи, и едва не закрывали лицо. Своим могучим телосложением он был обязан не хорошему роду, как хвастала родовитая знать Франции, а была завоёвана им тяжёлыми испытаниями и закалена в битвах. Подтверждением тому служил длинный рубец от челюсти до щеки, нанесённый ударом скимитара. Принцесса Луна уже не смотрела на дверь, её взор был направлен куда то глубоко в себя, будто бы проматывая события давно минувших лет. Из апатии её вывел бархатный бас человека. - Не давай горечи и обидам проникнуть в твоё сердце, Луна. Ты сильна, и сила твоя черпается не из тела. Твоя пощада этого ублюдка лишь доказывает то, что ты верна устоям своего мира. Гармония, так ведь? И ты поступила по совести. Луна моргнула, и посмотрела на человека, будто бы видя его впервые. - Но ты же хотел его убить! - Я хотел защитить честь своей принцессы, и поверь мне, есть вещи куда хуже смерти - ты сама это знаешь. Мне не составило бы труда двумя ударами меча пожалеть его о сказанном, не лишая жизни. Луна прильнула к человеку и заглянула в его серые глаза. Он был таким странным, не похожим ни на кого, с кем она встречалась. Три месяца назад он, едва живой от полученных ран, вышел из Вечнодикого леса и направился в Понивиль. Встреча с местными обернулась обоюдным страхом - пони боялись вооруженного незнакомца, а он боялся их паники и схватился за меч. Три городских стражницы бились с ним, одну он легко ранил, а двое других пробили его ногу и живот. Упав на колени, он, чувствуя приближение смерти, не сдался, не попросил пощады, а лишь склонив голову шептал последние слова, адресованные Создателю. Тогда и подоспели принцессы. Долгие два месяца провёл он под следствием, однако благодаря Луне ему позволили жить. Она увидела в нём не маньяка, а лишь испуганное существо, желавшей выжить - тем более, что стражница, которую он сумел полоснуть по бедру, не имела против него обвинений - по её словам она первая выхватила оружие, едва завидев его. А что же до Луны, её сердце покорила твёрдость его убеждений, его внутренний кодекс, благодаря которому он всё ещё жил. Вера в рыцарство и благородство - вот что двигало Пьером де Артуа, когда он направился в Святую землю дабы защитить Погребение Христово. Однако, он был здесь, в Эквестрии. Его ум был гибок, и на то было его спасение - он не стал с остервенением догматика воевать против пони, называя их порождением дьявола. В этом, собственно, была и причина того, что он всё ещё дышал. И с тех пор он рассказывал Луне о своём мире. О королях и королевах, о походах и битвах, о любви и предательстве. Эти акты общения принцесса первоначально ставила как допросы, но с каждым днём они всё больше напоминали дружескую беседу. Человек же обладал не малой прозорливостью и видел вьюгу, что бушевала в душе принцессы, и пытался всеми силами её усмирить. Он говорил с ней. Вникал в её самые потаянные страхи, переживал с ней вновь самые ужасные моменты её прошлого. Часы, проведённые ими в одинокой башне, стоили куда больше любых комплиментов или лобызаний от жеребцов знатных родов. Безусловная верность, кроткость и абсолютная уверенность в ней, даровали сердцу Луны тот самый покой, к которому она стремилась, казалось, целую вечность. До сих пор её душу согревали его слова: "Ты спасла меня, и будь уверена, что мой меч, моя кровь будут служить тебе до последнего вздоха". Луна вздохнула, сбросив груз воспоминаний, и потерлась своей щекой о его. - Пьер, скоро рассвет. Не желаешь ли ты отдохнуть? Человек мягко улыбнулся. - Если только принцессе не будет в тягость моё отсутствие. Луна же, обвила его своими копытами и поцеловала, чуть поворачиваясь к его торсу. Когда же его руки легли ей на спину, она не думала более ни о чем, что могло помешать ей насладится этим моментом. До рассвета был ещё час, и ночь укроет их тихую, обоюдную любовь.