Aozai

Полуфиналов не было, сразу все в одну кучу. Ярослав уже тогда внутри себя принял решение: снимется с голосования. Формально отмазался, мол, жест в поддержку молодых, пусть дорогу дают новым лицам. А по факту — не хотел мешать Дык Фуку. И ещё, как ни крути, ловил кайф от того, что этот вьетнамский пацан поёт его любимую тему, про корни да про историю. После его выступления зал гудел, аплодировали долго. Дронов стоял за кулисами, смотрел на экран и чувствовал, как внутри тепло поднимается. Вроде и чужой парень, а гордость такая, будто родной брат вышел и разнёс всех. Когда Нгуен спустился со сцены потный с блестящими глазами, первым его встретил именно он. — Красавчик, — сказал SHAMAN, хлопнул по плечу. — Я аж охренел, как ты выдал. Вьетнамец замялся, покраснел, но улыбнулся. — Твоя песня мне тоже нравится, — ответил тихо. — Очень… красивая. И вот этот момент — когда вроде просто обмен репликами, а напряжение уже другое. Словно воздух стал тяжелее. После объявления результатов всё решилось. Победил Дык Фук. В зале крики, цветы, камеры. Он сам не верил, глаза бегали, руки тряслись. А Ярослав стоял сбоку и улыбался. Настоящая улыбка, без маски. Даже жена в зале не поняла, почему он так рад за чужого. Потом был банкет. Официальная часть, шампанское, фотки. Но настоящая сцена случилась в коридоре, за дверью для персонала. Там никого, только тишина и запах дешёвого кофе. Нгуен вышел подышать, а за ним и сам Дронов поспел. — Ты понимаешь, что если бы я участвовал, у тебя шансов почти не было? — сказал он, опершись плечом о стену. Дык Фук вздрогнул, посмотрел на него серьёзно. — Знаю. Ты сильнее. Я видел, как люди слушают тебя. — Вот и радуйся, что я дурак, — усмехнулся Ярослав. — Снялся. Решил, что тебе нужнее. Молчание повисло. И потом всё произошло быстро. Они стояли близко, почти вплотную. Певец выдохнул что-то на своём, слова, которых Дронов не понял. А потом — шаг вперёд, и короткий, неловкий поцелуй. SHAMAN не оттолкнул, наоборот, схватил за затылок, притянул и поцеловал уже по-настоящему. Жёстко, уверенно, так, что у Дык Фука подогнулись колени. — Тихо, — прошипел русский патриот, когда услышал шаги где-то вдалеке. — Никому, понял? Нгуен кивнул, а глаза его прям блестели. С тех пор всё пошло по накатанной. Встречались украдкой — в гостиничных номерах, в гримёрках, иногда даже в машине, когда не было другого выхода. На публике — чужие, максимум улыбка. А за закрытой дверью — всё наоборот. Ярослав жёстко держал дистанцию. Всегда первым обрывал разговор, если рядом кто-то был. Всегда уходил раньше, чем хотелось. Но когда они оставались вдвоём — срывался. Сдирал с него одежду, вжимал в стену, занимал своё место сверху. Вьетнамец снизу принимал всё. Иногда сжимал зубы, иногда тихо выдыхал слова на вьетнамском. Россиян каждый раз ловил эти фразы, втыкал их себе в память и клялся, что потом погуглит. — Địt mẹ… — услышал он однажды и только сильнее прижал его к кровати. — Ну всё, ты у меня дождёшься. Я разберусь, что это значит, — сказал, не останавливаясь. Такие встречи были редкими, но оттого ещё горячее. Ярослав каждый раз думал: «Блядь, вляпался», но остановиться не мог. Екатерина — дома, поцелуй крепкий между ними — в передаче, интервью — на виду, а он снова в какой-то гостиничной комнате, где за шторой шумит улица, и этот вьетнамский парень стонет под ним, ногтями цепляется за спину. Так начались их тайные отношения. Признания так то не было, дишь оговорка: никто не узнает. И каждый раз после — Дронов курил у окна и думал, как чёрт возьми он будет жить дальше с таким секретом. Казалось бы, при чём тут Вьетнам? Но для русского артиста всё складывалось вполне логично. Победа на Интервидении вроде бы и его личный праздник, и российский успех, но душой он понимал: толчок всему этому дал парень из Ханоя. Дык Фук вытащил на сцену свою страну с таким напором, что зрители в Европе реально офигели. И вот теперь, после всех аплодисментов и хайпа в сети, Ярослав решил: ну а хрен ли, поеду я во Вьетнам. Сначала Екатерине сказал что-то про культурный тур, про важность поддержать молодого артиста, мол, совместный пиар, аудитории туда-сюда. Но сам-то внутри думал о другом. Ему хотелось увидеть Нгуена вне сцены, почувствовать эту атмосферу, в которой парень вырос, и, если уж честно, поглазеть на него поближе.

***

В Ханое жара сразу ударила по голове. Воздух густой, влажный, будто кто-то дышит прямо в лицо. Дронов же, привыкший к московским холодам, чувствовал себя слегка придушенным, но не показывал виду. Вокруг скутеры, запах жареного мяса и бензина, вывески с иероглифами, всё непривычно и как будто чужое, но при этом цепляло. Дык Фук встретил его без понтов. На нём было это самое платье — традиционный вьетнамский аозай, белый, длинный, чуть приталенный, с разрезами по бокам. И вот тут SHAMAN реально завис. Вроде бы платье, а сидит так, что глаза сами вниз скатываются: к бедрам, к ногам, к тому, как ткань переливается на свету. Нгуен будто сам понимал, как это смотрится, и потому смущался. Стоял, улыбался в пол, почесывал шею, а глаза прятал. — Ты чё, реально решил вот так встретить? — Ярослав хмыкнул, но внутри аж пересохло. — Это традиция. Я хотел показать… — вьетнамец говорил тихо и аккуратно, будто боялся лишнего слова. — Да ну, хорош, — махнул рукой артист, но уже не мог оторваться. Они пошли гулять по старому городу. Дык Фук рассказывал всё подряд: про французские колонии, про войны, про то, как народ из говна и палок страну вытаскивал. Говорил не как из учебника, а просто, с эмоциями, иногда вставлял личное, мол, вот у его деда было так-то. И Дронов, сам того не ожидая, реально слушал. Не в полуха, не ради приличия. Прям втыкал в каждое слово, а взгляд при этом цеплялся за движения парня, за то, как у него руки двигаются, как он поправляет ткань на бедре, как подол аозая разлетается на ветру. Сначала было тупое любопытство. Потом он начал ловить себя на том, что заводится от этой картины. Жарко, влажно, вокруг шум, запахи, люди, а у него в голове крутилось только одно: как этот юноша умудряется быть таким, чёрт побери, нежным и в то же время упёртым. Когда они зашли в маленькое кафе, где под потолком вертелись старые вентиляторы, а столы были облезлые, Ярослав чуть ли не впервые за день расслабился. Холодное пиво, шум улицы за окном, и напротив сидит Дык Фук, всё ещё в этом платье, стеснительно поправляет ворот. — Слушай, — SHAMAN наклонился вперёд, понизил голос, — ты понимаешь, что в таком виде я вообще ни хрена не воспринимаю историю? Нгуен усмехнулся, опустил глаза. — Я знал, что будет странно. Но… это тоже часть культуры. — Да ладно культура. Это ты меня, походу, подкалываешь, — мужчина это сказал чуть грубовато, но в глазах был интерес, а не злость. Победитель только пожал плечами, но было видно, что щеки у него краснеют. Он смутился, но не убрал этот чертов аозай (а как, собственно?), не спрятался. И именно это добило Дронова. Дальше разговор пошёл как-то сам собой. Он то слушал про древних героев, то перебивал, ржал, кидал какие-то бытовые комментарии. В какой-то момент поймал себя на мысли: да если бы вьетнамец сейчас рассказал историю Вьетнама от начала до конца, хоть десять часов подряд, он бы всё равно не отлип. Потому что глядел не на карты, не на даты, а на то, как этот парень двигается в белом платье, как свет играет на его коже, как смущение прорывается через уверенность. И чем дольше он смотрел, тем сильнее хотел вырубить весь этот шум улицы, закрыть дверь и остаться с ним один на один. Его не парило, что вокруг чужая страна, что всё непривычно. И вот, вечером, когда жара немного спала и город за окном затих, они оказались в номере отеля. Комната простая: белые стены, тяжёлые шторы, прохладный воздух от кондиционера, и всё же ощущение, что пространство вибрирует от напряжения между ними. Дык Фук сел на край кровати всё ещё в этом аозае. Ткань слегка помялась, но он не спешил снимать, будто проверял, как Ярослав отреагирует. И тот, вместо своей привычной бравады, вдруг стал мягче. Сел рядом, положил ладонь на колено юноши, не давил, а просто держал. — Ты понимаешь, как ты на меня действуешь? — сказал он негромко, почти шёпотом. Нгуен улыбнулся краешком губ, но глаза его оставались серьёзными. Он глубоко вдохнул, будто решался. Когда Дронов потянулся да поцеловал его в шею, тот не отстранился. Наоборот, выдохнул коротко, прерывисто, и прижал его ближе. Пальцы SHAMAN скользнули по ткани, нащупали разрез аозая, и через пару секунд он уже расстёгивал пуговицы. Ткань мягко скользнула вниз, обнажая тонкое тело. Вьетнамец лег на спину, а глаза не отводил — доверие и волнение читались в каждом движении. — Тебе удобно? — спросил русский артист, хотя голос звучал уже чуть хрипло от возбуждения. — Да, — коротко ответил тот. В этом «да» было что-то дрожащее. Ярослав наклонился, медленно поцеловал его в губы. Поцелуй был не резкий, не торопливый, а какой-то домашний и тёплый. Он гладил его по груди, по животу, чувствовал, как тот вздрагивает под ладонью. — Чёрт, какой же ты красивый, — вырвалось у него. Впервые это прозвучало не наигранно, не ради эффектной фразы. Дык Фук задыхался от его прикосновений, выгибался навстречу, а когда Дронов опустился ниже, провёл языком вдоль бедра, вырвался тихий, высокий стон. — Ах! Ярослав… — такой чистый, будто у него действительно всё впервые. Тело под ним дрожало, ноги чуть сомкнулись, но потом снова расслабились. SHAMAN шептал, что всё хорошо, что он рядом, и медленно входил, держась за его талию. Движения были осторожные и плавные с паузами, чтобы поймать дыхание Нгуена да его реакцию. — Смотри на меня, — сказал он и дождался, пока тот поднимет глаза. Взгляд в ответ был влажный и растерянный, но полный доверия. Дык Фук цеплялся за простыню, стонал приглушённо. — Нгх… ммм… — каждый звук будто пронзал мужчину сверху. Он двигался мягко, будто боялся причинить боль, но с каждой минутой становился увереннее, чувствуя, как тот сам тянется, раскрывается. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их дыханием и рваными стонами. И Ярослав, который всегда на публике был громким да жёстким, вдруг оказался здесь почти нежным. Гладил его волосы, шептал слова, которых сам от себя не ожидал: «мой хороший», «держись», «я рядом». Когда они кончили почти одновременно, Нгуен выгнулся, вскрикнул тонко, и упал на подушки. Дронов накрыл его собой, уткнулся носом в шею, остался так, не отпуская. И в этот момент стало ясно: кто бы мог подумать, что за всей его суровой маской скрывается такой душка, который может быть внимательным, тёплым и до одури нежным?