Часть 1 — Потерявший обретает.
28 сентября 2025 г., 07:55
Танджиро плакал…
Плакал кровавыми слезами…
Ему было всего десять, всего каких-то десять лет, когда это случилось.
Был декабрь, снег только начал покрывать гору своим тонким покрывалом. И уже окрасился в багровые тона.
Танджиро как обычно с младшим братцем Такео управлялся с угольной печью: им хотелось к новому году, о котором всё говорили в деревне у подножья горы, накупить подарков для младших. Мальчишки не отходили от печи, что-то обсуждали новую одежду для остальных.
В лес ушла Недзуко, она несла на руках Рокуту, самого младшего, который плохо спал после смерти отца и все плакал если его укладывал кто-то другой. Вслед за старшей ушла Ханако, одна из двойняшек, ей хотелось собрать хвои, и вообще, маме нездоровилось и стоило сделать отвар.
Шигеру, второй из двойняшек, остался дома, ему поручили помогать маме.
Таким образом, каждый имел занятие по своим силам, и никто не мог возразить если были кто отлынивал.
Было ближе к шести вечера, Танджиро определял время по запаху, что странно, сумерки ведь не должны были как-то по-другому пахнуть, и он загружал уголь. Такео собирался с ним.
И правда, Танджиро не мог управиться в одиночку, помощь младшего была бы как никогда кстати. Он уже собирался прощаться с матерью, чтобы отправиться вниз по склону, как обострённое обоняние — единственное, чему завидовал младший — наткнулось на незнакомый запах.
Будто кто-то пах потом и использовал те дезодоранты в деревне, которые как иголки кололи его нос. Танджиро поморщился, но не стал оборачиваться, быть может Недзуко решила воспользоваться подарком и впервые распылила аромат.
Танджиро вернулся в дом, ему хотелось перекусить перед дорогой и немного передохнуть. Усталость от постоянного нахождения у открытого огня немного давила на спину, а лицо стянуло от холода. Такео сел за стол, принялся чинить свою обувь, которая так не вовремя прохудилась. Рядом возилась мама, она только поправилась от жара и не усердствовала, чтобы снова не оказаться прикованной к постели.
Незнакомый раздражающий запах снова ударил в нос. Но теперь Танджиро чувствовал и другое, словно кто-то поранился: пахло железом, как когда кто-то истекал кровью.
Гулкий удар пришелся на восточную стену дома, и Такео тут же соскочил с места. Ребята хулиганят?
Младший Шигеру был здесь, дремал на фуутоне, постеленном специально для мамы. Смеха и криков не слышно. Скрипучий шаг медленно обходил строение стороной.
Нетерпеливый Такео распахнул дверь, чтобы глянуть кто на улице.
— ХАНАКО!! — закричал он, бросаясь куда-то прочь.
Мама тут же встрепенулась. Все еще ослабленная, она вместе с Танджиро вышла следом. Опираясь на стену, лежало тело ее умершей дочки.
Земля ушла из-под ног.
Позади кто-то был…
Танджиро не мог заставить себя обернуться, будто если он увидит то, что шаркающим шагом приближалось к нему со спины, то это окончит его жизнь. Он уставился на мокрые следы, оставшиеся от изуродованного тела сестры.
Такео закричал, хватаясь за Ханако, пачкаясь в крови.
Танджиро сглотнул, украдкой глянув на маму, которая в ужасе смотрела на собственную дочь.
— ПОМОГИТЕ!! ПОМОГИТЕ, ПРОШУ!! ПОМОГИТЕ!! ПО… — крик Недзуко прервался.
Все трое тут же обернулись: демон, не человек, отсёк ей голову и вгрызся в кровоточащую рану. Рокута был с ней.
Был.
Мама схватила сыновей, без разбору, лишь бы спасти, увлекла их за собой в дом, лишь бы монстр не настиг их.
Нетерпеливые когти вцепились в дверь, пронзив ее насквозь. Киэ пыталась найти место где спрятать детей, сонный Шигеру едва переставлял шаги и спрятался самым последним. Они залезли под половицы.
Дверь треснула. Киэ в ужасе замерла, уставившись на чудовище, которое жадно поглощало оставшуюся конечность дочери. Демон рассмеялся нечеловеческим смехом, довольный своей работой.
И в тот же миг набросился на слабую женщину, терзая ее словно дикий зверь. Она кричала, вырывалась, молила, чтобы ее спасли, пыталась сделать лишний вздох, лишь бы оставаться в сознании.
Челюсти монстра сомкнулись на ее шее, долгожданно прокусывая гортань и артерии. Окровавленная, голова соскочила со своего места и укатилась к кровати, заливая свой путь артериальной и венозной кровью. Под половицы просочились капли крови, со звоном ударяясь о лица детей.
Каждый из них был белее смерти.
Отсюда было прекрасно видно, как плоть отходит от костей, как оголялись органы и как рекой льётся кровь их матери.
Удовлетворённый, демон отбросил туловище прочь, ему надоело обгладывать остывшее дело женщины, и он огляделся: желание вкусить человеческой плоти горело в безумных глазах.
Танджиро ухватился за рукоять топора, который всегда носил с собой.
Они все замерли.
Мгновение показалось вечностью.
Шанс на спасение утих сразу, как взгляд опустился к ним, словно прожигая в них дыру.
Легкий удар стопы, и вот демон уже видит перед собой троих мальчишек, до смерти перепуганных и бледных как покойники. Первым дёрнулся Танджиро: он выставил топор перед собой и попытался ударить убийцу резким выпадом. Вместо этого удар пришёлся по нему, и старший из братьев повалился на остальных.
Неуклюжий, испуганный мальчик, дрожащий от страха приближающейся смерти.
Демон ранил его — из левого плеча вовсю сочилась кровь, уже намочив хаори. Такео выхватил топор из его рук и попытался ранить напавшего, и у него получилось.
Отсечённая конечность упала к ногам Шигеру, который едва держался. Из раны на голени выросла новая нога, точно такая же, как и та.
Такео попытался снова, вышло почти также, теперь на полу валялись две отсечённые конечности.
Старший увлёк за собой Шигеру, попытался схоронить его за печью, может там демон бы не смог достать младшего…
В спину прилетело обмякшее тело Такео, сбив его с ног. Танджиро, потеряв равновесие из-за неожиданности, упал. Шигеру что-то кричал, молил о пощаде, просил… а в звенящих ушах Танджиро был лишь чавкающий звук разрывающейся плоти.
Он все это слышал. Как ломаются суставы, как рвётся плоть и отрывается от кости… как младший зовёт маму… как по спине течёт кровь Такео…
Но сам он не мог пошевелиться — тело остолбенело, лицо угодило в натопленную печь, а левая сторона безудержно истекала кровью, смешиваясь с кровью брата…
Сумерки сменились ночью, это стало понятно по ледяному воздуху, обжигающему лёгкие. Танджиро потерялся во времени, в пространстве.
Он попытался открыть глаза, но вместо этого стянутая до боли кожа стала безудержно жечь. Словно тот старый шрам снова воспалился и потрескался, пуская наружу кровь. Танджиро упёрся руками о половицы, пытаясь сесть.
В воспалённых пазухах носа горел запах высохшей крови. Чужой крови.
Звенящая ночная тишина застала Камадо опустошённым одиночеством, когда ничьего голоса он более не слышал. Нет, не совсем так.
В этой зловещей тишине испуганный мальчишка слышал крики о помощи и нечеловеческие звуки демона, который оставил лишь его в этом одиночестве, в этой темноте.
Приподнимаясь от пола, Танджиро пытался передвинуться. Выбитая дверь сквозила ледяным ветром, и внутрь задувало снег, который так легко таял на его коже.
Танджиро сел. Долгие мгновения усилий высосали оставшиеся силы у раненного ребенка. Он аккуратно приложил руки к лицу, туда, где должны были быть два глаза. Кожа болезненно отреагировала на прикосновение.
Маленький мальчик, оставшийся в одиночестве, совсем не знал, что ему делать.
Почему убийца не забрал его жизнь?
Почему именно он, испугавшийся, остался в живых?
Почему?…
Почему…
По-че-му!?
***
В деревне, куда братья Камадо спускались, чтобы продать уголь, пропажу улыбчивого ребёнка заметили только уже в январе, если не в феврале, когда угля стало не хватать, а пьяная неделя сменилась экономными днями. Первым вострубил Сабуро, старик на холме у подъёма на гору, он попытался добиться спасательной группы, которая бы поднялась вместе с ним. И только когда несколько мужчин в боевом хаори стали расспрашивать о этой странной семье, группу всё же собрали. Староста деревни, вечный выпивала, знать не знал что происходит вокруг его села, что когда к нему заявился парень с просьбой выдать ему оружие, даже не поинтересовался для чего ему оно собственно нужно. Он был навеселе, когда двое мужчин расспрашивали и его и домочадцев о том, где можно подняться на гору к дому семьи Камадо, и даже несколько раз спрашивал зачем им туда надо. Впрочем, исправить этого старика никто не спешил, деревня жила своей жизнью, и старики своими силами, вооружившись вилами и топорами, последовали за незнакомцами наверх, собираясь найти бедняжек Камадо, которых они не видели уже как с месяц. Староста не был против, его отчего-то совсем не волновало как поживает аскетическое семейство на горе, и поэтому он, как добропорядочный пьяница, только спровадил их прочь, чтобы не мешали осушить еще один бутыль с веселящим напитком. Зачем? Просто сейчас праздники, и староста, как глубоко религиозный человек, считал, что нужно благодарить бога за каждый прожитый день. Правда способ благодарности оказался несколько странным. Саке никогда не продавалось в деревушке, не пройдя контрольную порцию через его трясущиеся руки. Впрочем, жители не стали брать у него совета — он совсем ничего не смыслил в подъемах на гору — и сами собрали группу, которая уж точно пошла бы искать семью Камадо. Впереди шёл Сабуро, он знал лесные тропинки лучше остальных, и даже часто бывал в гостях у семейства. Подъём оказался невероятно долгим, ухабистым и порой совершенно неподготовленным для обычного человека, что многие из стариков ослабевали, теряли закалку, всё чаще прося перерыв. Но и приветствие тоже не оказалось радостным. Посреди двора в неестественных позах возлежали останки. Сабуро тут же узнал Недзуко — та часто ходила в одном и том же кимоно, которое аккуратно подпоясывала самодельным ремнем. У нее не было головы — ту нашли позже рядом с Рокутой, самым младшим, — и переломанные конечности уже нельзя было сопоставить с изуродованным телом. Вторая девочка всё также лежала у дома, ее грудину разорвали, а руки безбожно вырвали из суставов. Именно ее кровь залила так много пространства перед домом. Некоторые, кто лицезрел это страшное действо, не удержались от рвотного рефлекса, тут же исторгая званый ужин на белёсую скатерть снега. Остатки алкоголя тут же нашли применение: «для храбрости», чтобы мозг не подвёл в нужный момент. Мужчина, вооружённый клинком, поспешно двинулся к зданию. Следом потянулась вся оставшаяся процессия, которая всё причитала о несправедливости жизни. Комната приветствовала их гробовым молчанием, коего не бывает даже в склепе. Посреди помещения лежало изуродованное тело женщины, если Сабуро правильно опознал умершую Киэ Камадо, ее органы были разбросаны по полу, а кровь залила половицы, полностью впитавшись в деревянный настил. Кого-то снова вырвало. Сил смотреть на искалеченный труп попросту не оставалось, даже после пары чарок саке. Первой выругалась трактирщица — она чаще других виделась с Киэ и не по наслышке знала насколько та была хорошей матерью и подругой. Возле остывшей печи лежали еще двое, братья, один был лишён обоих рук, как сестра, и его череп оказался разбитым до такой степени, что Сабуро поклялся, что видел вытекающий мозг. На второго даже смотреть было страшно. Все кости смотрели наружу, словно кто-то старательно трапезничал его плотью перед тем, как убить. Сабуро опустил голову, уже причитая, что не смог раньше подняться. В этот момент Танджиро вылез из-под одеяла, пытаясь найти знакомого человека. — ТАНДЖИРО!! — хором вздохнула компания. Мальчишка выглядел ужасно. Белый, словно мел, истощённый и с пустотой вместо глаз. Он пытался подобраться к ним, на коленях полз. Сабуро подхватил его на руки, да так легко, будто он совсем ничего не весил. Его раньше чистое и всегда выглаженное хаори теперь было покрыто кровью и грязью. — Нужно срочно к лекарю! Посмотрите какой бледный! Ты молодец, Танджиро, не бойся. Все теперь хорошо! — доносилось со всех сторон, а он лишь прижимался к Сабуро — единственному знакомому запаху среди этой толпы. — Мы заберём его с собой, ему требуется лечение, — сказал мужчина, всё еще холодно стоящий в отдалении. Танджиро испуганным зверьком оглянулся вокруг, словно пытаясь что-то увидеть. Он выжил. Он спасся.***
Поместье бабочки, именно туда Танджиро привезли спустя долгие три дня постоянного пути, встретило его теплом. Уже отвыкший от горячего очага, мальчик пригрелся в комнате отдыха, тут же уснув. Он оказался сильно простужен, долгое время голодал и старая рана, сама собой затянувшаяся, истощила детский организм. Температура долго не спадала, лихорадка сжимала беспокойное тело в тисках, ухудшая его состояние. Переохлаждение тоже сыграло свою роль, теперь кожа стала тонкой, легко травмируемой. Первое время Танджиро почти не просыпался, бредил, звал родных. Знакомые запахи исчезли из его жизни также быстро, как его забрали из того ада, в котором некрепкий рассудок оказался. Неделями Шинобу и Канаэ, владелицы поместья, ухаживали за больным, постоянно находясь в ожидании либо чуда, либо чего-то совершенно противоположного. Шинобу сменяла повязки, втирала мазь, обновляла капельницы. И так каждый раз, циклично повторяя действия, все время молясь лишь бы новое лекарство помогло. И Танджиро шел на поправку, рывками, останавливаясь на каждом шаге так, будто ему еще стоило на нем освоиться прежде, чем торопливо бежать вперед. И это делало ожидание невыносимым. Дни сменялись неделями, недели складывались в месяц, ожидаемо приближали весну. Вот появилось первые проталины, наконец сошёл лед, стали щебетать первые птицы, а солнце терпеливо прогревало остывшую землю. Наконец наступала пора весны. Танджиро очнулся довольно резко, и хотя этого почти никто не заметил из-за небольшой неприятности, о которой старались не говорить вслух, мальчишка до смерти перепугал сиделку, неожиданно спросив где же он. Ошарашенная, девушка сначала застыла на месте, переминаясь, будто пыталась осознать происходящее, а потом вихрем метнулась за госпожой Кочо, которая уже и стала разговаривать с пациентом. — Где я? — повторил вопрос ребёнок, хмуря брови, вернее их остатки. Он знал, что больше не сможет видеть, это его волновало меньше, чем неизвестность вокруг. — Ты в поместье бабочки, как себя сейчас чувствуешь? — спросила госпожа Канаэ, хватая его худую ручонку. — Н-нормально…? — попытался ответить подросток, накусывая обратную сторону щеки. Теперь ему предстояло снова научиться ходить, словно маленькому ребёнку, который только-только познает мир, только теперь этот мир окружён тьмой и желанием спрятаться вдали ото всех. Тяжелее всего далось подняться с постели: ослабевшие мышцы с трудом двигались под тяжестью тела, тщетно пытающегося передвигаться. Мальчишка терпеливо поднимался снова, и хотя ноющая боль сквозила в каждом суставе уставшего естества, он вставал. Его питание стало очень калорийным, богатым на витамины, даже раньше, когда он жил на горе, такого разнообразия не бывало даже по праздникам. Канаэ стала подбадривать его, одаривая каждый рывок сотней одобрительных слов, отчего Танджиро краснел и смущался. Но это помогало, ослабший ребёнок обретал уверенность в себе, снова появлялись силы бороться за свою жизнь. Водили его чаще под руку, иначе пациент мог навредить самому себе, а неокрепшие мышцы постоянно ныли от перегрузки в попытке ходить. Мальчишка словно стал деревянной куклой, шарниры которой не смазывали уже целое столетие. Он всё ещё боялся когда никого не оставалось рядом, плакал по ночам. Плакал кровавыми слезами. Порой рыдания совсем затихали за беззвучным стонами, которые он прятал в перьевой подушке и темноте ночи. Ему казалось, что рядом обязательно будет тот монстр, в чьих челюстях обязательно будет обглоданные останки матери, что там обязательно будет кровоточивые части тел младших, кого он не смог спасти. Да даже просто умереть вместе с остальными. Добрые медсестры помогали ему перемещаться по поместью, чтобы наконец прийти на долгожданный обед. За столом Танджиро хватался за приборы самым первым — он не мог наесться, будто от количества съеденной пищи зависела его едва прожитая жизнь. Испуганным кроликом мальчик хватал посудину, чтобы никто не смог отобрать. Весна встретила его теплотой на коже, теперь возле окна щебетали птицы. Каждый раз, поднимаясь с постели, Танджиро полз к окну, чтобы в очередной раз расплакаться от радостной трели за окном. Он всё ещё с трудом мог ориентироваться в пространстве, как только новорожденный зверёк, ищущий тепло матери. Его больничная одежда уже испачкалась в грязи, собранной по полу. Вставал он с трудом. Казалось, что до этого твёрдый пол, теперь уходил из-под ног. Исчезала твёрдая поступь. — Как ты? — спросила как-то госпожа Канаэ, помогая ему передвигаться. Рассеянный Камадо оглянулся на неё, конечно, они не смогли встретиться взглядом… — В порядке, — как-то вяло ответил ребёнок, немного осунулся. — Давай тогда без моей помощи, — Канаэ улыбнулась, чего он не смог увидеть, и отпустила его локоть. Ведомый желанием, Танджиро присел, пытаясь найти опору. Неожиданность ситуации сыграла роль, и он опустился на корточки. Два глубоких вдоха, для уверенности, и мальчишка постепенно поднялся. Дрожь не ушла, наоборот, Камадо едва держался, чтобы не прильнуть к полу. Первый шаг. Словно маленький ребенок, только привыкающий к ходьбе, он пытался переставлять одеревеневшие ноги, которые подгибались под каждым перемещением туловища вперед. Первой опорой тут же стала стена, косяк двери, который мальчик достаточно быстро нашел растопыренными пальцами и уперся о нее, чтобы передохнуть. Глубокий вздох вырвался шумом из ноздрей, он собирался с мыслью. — Ты сможешь! — с озорством тут же сказала Канаэ, она все еще была рядом на случай если пациент ранит себя. Камадо кивнул. Слабые ручонки потянулись дальше, а шаркающий шаг приближал его к выходу. Он нетерпеливо зашагал вдоль стены, каждый раз торопливо проверяя нет ли препятствий. Его трясло, и правда, истощенный, после стольких дней прикованный к постели, Танджиро едва ли за здорового можно было принять. У выхода из палаты его уже ждала другая девушка, совсем кроха, она подала ему руку, чтобы переступить через порог. — Ты справился!!! — закричал кто-то чуть дальше, и со всех сторон послышались восклики. Он не мог видеть, но рядом стояли другие, кто лишился руки, ноги, а в палатах все еще лежал одинокий пациент, который уже никогда не сможет подняться со своего ложа, чтобы посмотреть на солнце. Каждый из них что-то потерял… Танджиро принюхался — это единственный ориентир, который все еще был доступен раненному ребенку, и здесь действительно пахло лекарствами, некоторыми травами и выпечкой, которую ему часто носили старшие, чтобы накормить. Он был бы и сам не прочь их отблагодарить, но единственное, что мальчишка мог сделать — снова ходить. Мальчишка медленно переставлял ноги, каждый раз выискивая стену, ведь без нее он не мог сделать и шагу. Не знал ребенок и куда идет, просто шел на манящий запах где-то вдали. Подбадривающие слова смущали его, отчего на щеки выступал румянец. И если бы вы сейчас смотрели на это истощенное тело, впервые за столько времени сумевшее самостоятельно передвигаться, вас бы сразу привлекло лицо, испещренное шрамами от ожогов. Из-под больничной рубахи выступала ключица, болезненно напоминая о перенесенном опыте. Кожа, еще не принявшая здоровый оттенок, словно обтягивала тонкие косточки. Все это собиралось в картину травмированного человека, потерявшего себя, зрение, семью и дом. Быть может, все изменится? Как он продвигается вперед, так и время, оставляя всю боль позади, сменит календарный лист на новый день. Быть может, он тоже должен был умереть? Зачем ему жить в мире, где нет родных и близких, которых он так любил? Дрожащей походкой Камадо добрался до кухни — здесь царила совсем другая атмосфера. Знакомый запах выпечки, который всегда сопровождал его маму, словно это был ее собственный запах, окутал его сознание приятной пеленой. С левой стороны лица, оттуда, где раньше был глаз, скользнула одинокая слезинка, окрашенная в красный. Он снова расплакался словно маленький ребенок. Ему можно. Мягкая ладонь госпожи Канаэ легла на его плечо в попытке успокоить. Всхлипы все еще содрогали это маленькое тельце, раздаваясь на всю кухню. Танджиро прижался всем телом к ней, словно к матери, пытаясь успокоиться и перестать рыдать. Время лечит. Всегда лечило. Быть может кто-то и не согласился бы с этим, но Канаэ, потерявшая обоих родителей в совсем юном возрасте, как никто понимала своего пациента. Со временем шрамы затянутся.
