К добру ли эта встреча при луне

Скупой на тепло июнь встречает первую смену «Буревестника» затяжными дождями и тоскливым серым небом. Едва прогревшийся к полудню воздух с закатом снова остывает, и по земле тянет холодом и сыростью. Валентин Сергеевич зябко ежится и убирает в брезентовый рюкзак удочки и банку с наживкой, ворча про себя — зря, мол, дал слабину, согласившись поработать в лагере, да не одну смену, а целых три. Кто-то аккуратно трогает его за плечо, и, обернувшись, Валентин Сергеевич упирается удивленным взглядом в незнакомого молодого человека в синем пальто — что ж, вполне по погоде. На сельского жителя не похож. И не из «Буревестника». Лагерному врачу по должности положено знать всю смену в лицо: вожатые, повара, технички — все через него проходят. У всех Валентин Сергеевич не поленился проверить медкарты. Этого бы запомнил, слишком броская у него внешность. Прямой как струна, гибкий и стройный жгучий брюнет, и на удивительно гармоничном, умном, но застывшем в глубоком отчаянии лице живыми кажутся только глаза. Глаза... Мерцающий огонек сигареты бросает отсвет на лицо таинственного ночного гостя, и до Валентина Сергеевича наконец доходит, что поражает в нем больше всего. Глаза. Удивительные. Разноцветные. Что ж, о гетерохромии он читал: редко, но встречается. И вот — живой человек, нереально красивый, как пришелец с другой планеты, стоит лицом к лицу с ним, глядя на него сквозь гаснущий свет разноцветными глазами. Зияющая чернота, пылающий уголь — и льдисто-голубой холод. Доктор пялится на него в ответ, жадно и пылко, пока не одергивает себя, мысленно ругая, ишь, вылупился! Но диковинное манит, и утопая то в черной бездне, то в кристальной синеве, он постигает в этой двойственности гармонию и совершенство. Свет и тень, жар и холод, небо и земля, добро и зло... Незнакомец смутно улыбается одними уголками губ и, докурив, деловито гасит окурок. Искры — пламя и лед — вспыхивают на обоих полюсах. — Прошу прощения. — Он первым нарушает неловкую тишину. — Вы сочтёте это странным, но я ищу Троицкую церковь. Она находится где-то поблизости, а вы местный житель, верно? Банка с собственноручно накопанными червями выпадает из рук и катится в заболоченную прибрежную канавку. Валентин Сергеевич вздыхает, сожалея о булькнувших в грязно-зеленой склизкой жиже утренних трудах. А, собственно, что его так ошарашило? Вопрос, или сам факт, что странный тип с ним заговорил? Что он вообще человек из плоти и крови. Валентин Сергеевич припоминает: лагерный автобус проезжал мимо старинных дач, деревянных домиков, знавших и лучшие времена. Где-то среди этих дач белели стены полуразрушенной церкви с просвечивающей кирпичной кладкой. Старина, памятники архитектуры... любопытно и занимательно, ничего не скажешь. Когда-нибудь, когда будет время — скорее всего в пересменку, — он прогуляется до этих домиков. Наверное, и особо ушлых пионеров магнитом тянет на заброшки, и сорванцы сбегают туда жарить картошку, играть в карты, а то и курить стыренные у вожатых сигареты. — Не местный, — сухо, не вдаваясь в детали, отвечает доктор. — Работаю я здесь. И насколько мне известно, Троицкая церковь разрушена. — Разрушена?.. И давно? — Наверное, еще в революцию, — пожимает плечами доктор. — Одни стены остались... — Священник, который там служил, пережил и революцию, и все войны, и, говорят, здравствует по сей день. Столетний старец, но ум его и спустя полвека столь же ясен и глубок. Вы не поверите, к нему и сейчас приходят те, кто запутался в жизни и ищет мудрости... Я не знаю — вернее, догадываюсь, какая чудесная сила хранила его в трудные времена и хранит до сих пор, — поясняет приезжий, воодушевленно жестикулируя. — Вы можете представить себе человека, который помнит империалистическую войну? Эка невидаль. Их местная знаменитость, Серп Иваныч Иеронов, тоже царские времена помнит, и беляков шашкой на скаку рубал, вот только на святого он совсем не похож... — Говорю, я здесь недавно и ничего об этом не знаю. — Подступает холод, и Валентин Сергеевич запахивает воротник болоньевого плаща. — Но все это чрезвычайно интересно, — то ли вежливо, то ли саркастически замечает он. Конечно. Какое захолустье без местной легенды? Вдвоем они видят, как наслаиваются, заволакивая небо, алые в лучах заката грозовые тучи, как набухают они, готовые пролиться дождем. Свежий запах предгрозового воздуха врывается в легкие, вытесняя вместе с табачным дымом и дурные мысли. А и правда, что его так взволновало? Подумаешь, про церковь спросил. Наверняка историк-краевед в поисках материала для диссертации. Красивый, да — встречаются иногда в природе красивые люди. А разноцветные глаза... так в медицинском справочнике черным по белому написано, как это называется. Но как бы то ни было, искать вчерашний день в грозовую ночь — такое себе удовольствие. — Погода портится, — замечает доктор. — Я живу в пионерском лагере «Буревестник» неподалеку. Вы можете здесь блуждать еще долго, и вряд ли что найдете. Поэтому — разумное предложение. Вы ночуете у меня в медблоке, а завтра на свежую голову продолжаете ваши поиски этого священника или святого... Догадываюсь, кто его может знать. Если тут живет добрый волшебник, или, скажем, мудрец, значит, должна быть и Баба Яга. Местная, всю округу как свои пять пальцев знающая. И завтра утром я вас к ней отведу. Вид у этой Нюры и впрямь зверский, но — не пугайтесь, не съест она добра молодца. Приезжий смотрит на него почти безучастно, не замечая иронии в словах доктора, и в прозрачном, как маленькая льдинка, голубом глазу мерцают серебристые отблески. По дороге к «Буревестнику» доктор успевает узнать, что незнакомца зовут Павел, и что гроза в окрестностях Куйбышева — сущий пустяк по сравнению с тем, что он повидал, а ночевать в палатке в непогоду для него привычное дело. — Историк, наверное? — Валентин Сергеевич закуривает на ходу и предлагает сигарету Павлу. — Геолог, — отвечает тот, подцепив тонкими пальцами сигарету и прикуривая от зажжённой доктором спички. — Работал на приисках. Старатель, значит. Как у Джека Лондона. — А сейчас не работаете? Павел будто не слышит вопроса. Молчит, курит. Тревожно затянувшись, он выдыхает дым сквозь приоткрытые губы, и уголки красивого рта нервно подрагивают. Что ж, не хочет говорить о прошлом — его право. Кто Валентин Сергеевич такой, чтобы до него докапываться. Тронулся рассудком, вот и потянуло на чертовщину. Не от хорошей жизни. — Ладно, — отвечает Валентин Сергеевич. — Не мое дело. Докуривают одновременно. Доктор старательно вминает окурок в грязь подошвой резинового сапога. Глянув на хмурое небо, ловит в ладонь первые дождевые капли, досадуя, что оставил зонт в медблоке. — Поторапливайтесь, — ворчит доктор. — Мы должны успеть в медпункт раньше, чем дождь разойдется. Павел не отвечает, но шаг ускоряет. Валентин Сергеевич никогда не был общительным человеком, но эта манера игнорировать собеседника коробит даже его. Шаги его тихие, не хлюпают по грязи, не шелестят по траве, и сам он слишком чист и идеален для грязного промозглого захолустья. Он обретает дар речи только на пороге медблока. — Я слышал, здесь происходит нечто странное, не поддающееся разумному объяснению, — говорит он, опаляя доктора своим колдовским взглядом. — Если это не вымысел и не местная легенда — а я склонен верить... Нет, вы и сами скоро все поймете. Злая сила поселилась в этих местах, надо их охранять и беречь... Павел повторяет это и в доме, когда Валентин Сергеевич предлагает гостю сладкий крепкий чай и бутерброд с вареньем. За неимением лучшего. Павел на редкость непритязателен, хоть и одет в модное пальто и водолазку. Оплел длинными гибкими пальцами граненый стакан, уставился на доктора и жадно глотает приторно сладкий дрянной чай из сельпо. И только, когда Валентин Сергеевич по привычке хватается за сигареты, Павел напоминает ему, что в деревянном доме курить опасно — а то доктор сам не знает! И впав в откровенность, признается, что ищет этого полумифического мудреца, потому что столкнулся с необъяснимым и после этого ему неловко жить. — А вы живите так, чтобы не было неловко. По совести, — небрежно бросает доктор и, будто назло, закуривает. Павлу не предлагает. — Вспомните, чему нас в школе учили. «Чтобы не было мучительно больно...» и далее по тексту. Тогда и священник не нужен. Слова, конечно, чужие, и как любая цитата, мертвые. Павел пропускает их мимо ушей и уже молча допивает свой чай. Не спрашивая доктора, берет чайник, чтобы вскипятить новую порцию. Возле раковины, чтобы не намочить рукава, приподнимает манжеты, обнажив изящные запястья. Точеные узкие кисти и длинные гибкие пальцы в золотистом свете ночника охвачены мягким теплым сиянием, и доктор любуется каждым жестом, каждым движением этих рук. Вот Павел держит чайную ложку, намазывая варенье на ломтик белого хлеба. Вязкий ком подступает к горлу, когда Валентин Сергеевич замечает на предплечьях свежие порезы. Как большинство несостоявшихся суицидников, Павел делал это неправильно, но озвучить это нельзя — чего доброго, еще повторит попытку... Горячая волна прокатывается по телу, а лицо горит как в лихорадке. Валентин Сергеевич до крови кусает губы, и так стискивает в руке ложку, что костяшки пальцев белеют. — Вам нехорошо? — Заметив его смятение, Павел меняется в лице. Ложечка выскальзывает из его рук и со звоном ударяется о столешницу. — Обычная мигрень, — отмахивается доктор. — Помощь нужна? — не унимается Павел. — Я врач, — он уже не скрывает раздражения. — Что я, сам себя от такой ерунды не вылечу? На ночь таблетку выпью, к утру пройдет. Ну что за человек такой?.. Валентин Сергеевич тревожно сглатывает, пытаясь отвлечься на то, что творится за окном. Где-то вдали сверкает молния и грохочет гром, и перед мысленным взором навязчивым видением вновь возникают эти изрезанные шрамами руки. Дождавшись, когда Павел доест второй бутерброд, доктор подходит к гостю и, взяв его за запястье, резко разворачивает руку тыльной стороной к себе. — Нужен компресс. — Он оценивает ситуацию с позиции профессионала. — Зачем? — недоумевает Павел. — Хороший вопрос, — хмыкает доктор. — Чтоб заживало быстрее, конечно. Смазать мазью, забинтовать — проще некуда. Тыщу раз эту процедуру проделывал, а сейчас как руки отнялись. Стиснул хрупкое запястье, и не выпускает, с мазохистским наслаждением рассматривая шрамы и опасаясь любого неосторожного движения. Нет, раны не откроются, поджили уже, но... Кровь ударяет в виски от неожиданного откровения, и Валя не может поручиться, что смазав и промассировав руки Павла, не приникнет губами к смуглой коже, пробуя на вкус и поцелуями стирая безобразные рубцы. Неотступное желание сверлит мозг, вгрызается в душу, и рвется наружу потаенное, болезненное и стыдное, то, что он давно загнал в глубины подсознания. Думал, что загнал... — А впрочем, само заживет, — разжав пальцы, Валентин Сергеевич отпускает его руку. Он прижимается лбом к стеклянной двери, отделяющей кабинет от лазарета — легче не становится. Подходит к раковине, открывает кран. Ледяная вода бодрит, освежает лицо и приводит в порядок мысли. Охладившись, он облегченно выдыхает и уходит готовить гостю спальное место. Как же некстати прорвало. И ведь почти забыл про свой постыдный недуг, за который и срок отхватить можно! Жить с ним все равно не смог бы: ни великую любовь, ни родственную душу ему не встретить, а одноразовый секс с кем попало — не то, из-за чего стоит калечить себе жизнь. Знал, давно знал это про себя, и пусть не без труда, но научился жить так, как будто «отношения» его вообще не интересуют. Даже сам поверил... В медблоке полным-полно спирта, но Валентин Сергеевич редко пьет что-то крепче пива, предпочитая сохранять ясную голову и быструю реакцию. Однако сейчас душа требует надраться до полной отключки. В конце концов, Павел этот здесь всего на одну ночь и завтра уйдет. А он переживет утреннее похмелье, протрезвеет, и вернется к нормальной жизни. Он давно забыл свои прежние неудачные влечения, забудет и Павла. И тревожное наваждение, и предательский жар, и шрамы, и этот непостижимый взгляд... И даже проживет пару условно спокойных дней, просто смазывая сорванцам разбитые коленки и не забивая себе голову всякой чушью. А ночью на берегу Рейки наткнется на мертвую девочку, и в его голове откликнутся слова ночного гостя: — Валентин Сергеевич, уезжайте отсюда, да поскорее! Места эти — как черная дыра, и живым они вас не выпустят... *** Жизнь летит под откос, бьет в голову водкой из сельпо, похмельем по утрам да ночами, полными кошмара как из смотренных Валей Носатовым в детстве трофейных немецких фильмов. Тех, в которых кровь, живые мертвецы, вампиры с оскаленными клыками. В «Буревестнике» кровь и смерть не бутафорские, а реальные, и умирают эти мальчишки и девчонки по-настоящему. А ему что?.. Барахтаться в этой пучине, с каждым днем, с каждой новой жертвой вязнуть все глубже. Когда-то почти не пил, а сейчас — хлещет как не в себя, заливает разведенным спиртом свои страхи и боль. Колет снотворное, запивает водкой психотропное, да ждёт финала. Не в свою пользу. Не загрызут вампиры, так печень не выдержит... А как хорошо все начиналось. Приехал в «Буревестник» провести лето на свежем воздухе, такая работа — она как второй отпуск. Грибы, свежая речная рыба, деревенское молоко. Курорт, да и только. Только после такого курорта с вампирами по-хорошему год в психушке отлеживаться надо, нервы лечить. Дурак был. Не представлял, какой безумной и фантасмагоричной бывает реальность. То, о чем советская пресса никогда не напишет... Геолог Павел лучше него все понял. Умный парень. А он, твердолобый и заскорузлый, со своим диалектическим материализмом долго не решался взглянуть правде в лицо и признать, что годами выстроенная и выверенная система рушится, трещит по швам. Все искал оправдания, объяснения, говорил себе: «Так не бывает». О чем тогда говорил ему Павел? Значит, места эти оберегать надо? От чего? От кого? За три долбаных лета в его одурманенную алкоголем голову не однажды придет мысль — разыскать этого священника. А впрочем, смысл? Если мудрец этот всамделишный и знает все, то почему не остановит непотребство? Так ли он всемогущ?.. ...Валентин Сергеевич отчужденно блуждает по берегу Рейки. В лагере дискотека, и громкая веселая музыка бьет по ушам, как электрический ток по оголенным нервам. И мысли лезут в голову неподобающие — о тех тринадцати, кто не доживет до следующего лета. Пропустив пару стаканчиков, он уходит на вечер из лагеря и гуляет допоздна, только бы не видеть этой странной окрашенной кровью и смертью радости, пира во время чумы, не видеть, как переживают ребятишки из-за первых неудачных влюбленностей, не представляя, какая это мелочь по сравнению с тем, что их ждет в недалеком будущем... Вот здесь, кажется, совсем тихо. За холмом светятся окна деревенских домиков. Чуть поодаль зияет пустыми окнами здание в два этажа. Доктор знает эту заброшку с подмытым весенними паводками фундаментом — долгострой, со временем превратившийся в недострой. Колючие заросли дикого боярышника с рассыпанными по ветвям алыми ягодами, подсвеченными растущей луной. Уютная заводь, тишина, нарушаемая только лягушачьим многоголосьем. Можно остаться наедине с собой, посидеть на бревне, покурить... Даже местные сюда не ходят по ночам. Тогда что за шаги шелестят по траве?.. Валентин Сергеевич оборачивается на звук, и едва не роняет только что раскуренную сигарету. Темный силуэт на фоне закатного неба обретает знакомые очертания. Порывистые движения рук — точно, взмахнув крыльями, взметнулась к растущей луне ночная птица. Все тот же жгучий взгляд, мерцающий в закатном полумраке. — Вы? — хрипло выдыхает доктор. И застывает на месте, любуясь облаченной в черную церковную рясу стройной фигурой, утопая в лучистом свете чарующих разноцветных глаз. Павел. Вот так встреча! Есть от чего в ступор войти. Встретился, значит, со своим священником, и сам на ту же дорожку вступил... Поди с самого начала знал, за чем идёт, и чего ищет. И кто Валентин Сергеевич такой, чтобы его осуждать? Если Валентин Сергеевич хоть что-то понимает в религии, то черные одежды духовенства призваны обезличивать и подчеркивать скромность и смирение. Тогда почему Павел так обезоруживающе красив в этом бесформенном балахоне? И как его теперь называть? По имени, как и раньше, или святым отцом?.. Коротко кивнув, — узнал, стало быть, не забыл! — Павел подходит ближе. Усаживается рядышком на бревно и, к изумлению Валентина Сергеевича, приобнимает его. Другой рукой Павел берет его ладонь, туго переплетая свои нежные, гибкие пальцы с холодными пальцами доктора. Не в глаза заглядывает — в душу больную зрит. Валентин Сергеевич молчит и нервно выдыхает дым в прохладное ночное небо. Мог бы проораться — есть в кого. Излить всю горечь, что скопилась в нем за три года, а потом — забыться у Павла на плече дурным хмельным сном. Однако, он не рыдает и ни жалуется, лишь теснее вжимается в Павла, позволяя тяжёлой ладони покоиться у себя на плече. Павел берет из его пальцев сигарету и затянувшись, возвращает. И как будто становится легче вот так сидеть и курить, то и дело чувствуя возле губ теплые пальцы и понимая друг друга без слов. Они сливаются с этой умиротворяющей тишиной, и сами становятся ею, растворяются друг в друге... Павел делает последнюю затяжку, гасит окурок и, перекрестившись, встаёт, собираясь уходить восвояси. На прощание протягивает ему что-то небольшое, поблескивающее в лунном свете. Приглядевшись, доктор узнает металлический крест, в который вдета грубая самодельная веревка. — Достался от учителя, — поясняет Павел. — Он жив? — интересуется доктор. — Убили вампиры с месяц назад. — Гримаса боли искажает красивое лицо. — Он был мудр и просветлен, настолько, что предвидел свою смерть, и за два дня до своего ухода отдал мне крест, вобравший его силу и благодать. Сказал, что мне нужнее. А тебе, Валя, нужнее, чем мне, знаю. Чувствую... Не спрашивай, как. — И снова мягко и уверенно сжимает дрожащую то ли от непроходящего страха, то ли от пьянства руку. После этого молчаливого разговора обращение на вы уже бессмысленно и нелепо, но доктор не ожидал, что Павел первым сократит дистанцию. — А ты? — спрашивает Валя. Оказывается, звать друг друга на ты и по имени так легко и приятно. Душевно, уютно и... интимно. — Мой свет уже сияет передо мной, озаряя мой путь, а ты еще блуждаешь во мраке. Ты мучаешься, ты считаешь себя в ответе за все, что происходит, и это мешает тебе жить... — А что я могу сделать? — пожимает плечами доктор. — Помнишь, я сказал тебе: «Живи так, чтобы не было совестно»? Это только на словах просто, а на деле... Впрочем, ты лучше меня все знаешь... Павел ничего не произносит, лишь разжимает пальцы доктора, берет крест. Металл холодит кожу, пеньковое волокно царапает шею, на которой еще свежа рана от асфиксии веревкой. Теплая ладонь Павла, нащупав под рубашкой странгуляционную борозду, задерживается на ней. Приподняв ворот, Павел ощупывает Валину рану, нежными, ласкающими движениями водит по ней подушечками пальцев. Касание легкое, невинное — но прошибает до молний в глазах, и одновременно с приступом боли Валя чувствует прилив крови к паху. Кажется, Павел интуитивно считывает его ощущения и, пока ситуация не вышла из-под контроля, отдергивает руку и отводит смущенный взгляд. — Ты справишься, — произносит он на прощание. — Только верить нужно. — В бога, что ли? — недоумевает Валя. — Это твоя обязанность, а не моя... — В себя, — Павел просветленно улыбается, и снова берет его за руку, накрывает его ладонь своей. И застывает время в этом прощальном прикосновении. ...Перед закрытием смены в Валину голову не однажды приходит мысль отдать крест бесстрашному Валерке Лагунову, вступившему в противоборство с упырями. Но как только его, не вполне трезвого, вызывает на ковер Свистунова из-за бюрократической формальности, все намерения тут же выскакивают из головы. Допился, называется, уже и провалы в памяти начались. Он вспомнит про крест только на корабле. Когда обезумевшие вампиры, высунув мерзкие языки-пиявки, окружат его, тесня со всех сторон. Валя вцепится в этот кусок ржавого металла, как в свое единственное спасение, в бессильном исступлении зовя Павла — теперь уже отца Павла — сам не зная почему и зачем. И, прежде чем Валя рухнет в бездонный провал, в воспаленном сознании ярко вспыхнет фантомное прикосновение драгоценных рук... И кто знает, может, именно это и удержит его на краю бездны... *** Жаркое олимпийское лето закончилось, отгорело с прощальным костром. Летят, шелестя опавшей листвой осенние дни, смывая дождями память о пережитых кошмарах, насыщая сладко-терпким ароматом опавшей листвы, лесных грибов и свежих яблок. Изодранный вампирами и медленно выздоравливающий в летнем лагерном домике доктор словно впервые за несколько лет ощущает себя чем-то большим, нежели кусок мяса с обменом веществ и кое-как функционирующими внутренними органами. Все, что происходит с ним сейчас, похоже на пробуждение после трехлетней спячки. Как будто, выкачав из него воду Рейки и снова вдохнув в истерзанный ошметок плоти жизнь, отец Павел заодно прочистил ему органы чувств. Деревянный домик плохо держит тепло, выстывая по ночам — стены тонки и не предназначены для защиты от первых холодов. Хорошо, отец Павел отыскал в кладовке завхоза старый масляный обогреватель и принес его в домик. Нашелся и шерстяной плед — колючий, но теплый, и переохлаждение Вале больше не грозит. Как и смерть от потери крови. Но выздоровление проходит тяжело, мучительно, изводит и выматывает обоих. Отец Павел заботится о нем, оберегает, спасает. Спит рядом — и чаще даже не спит, а скорее дежурит у Валиной постели, охраняя его сон. Как-то по особенному, интимно и трепетно поправляет сбившееся одеяло, протягивает ему стакан колодезной воды, прикасается к его лицу, и эта близость будоражит душу. А иногда, когда Валя уже почти засыпает — или это ему снится? — Павел склоняется к его лицу так, что его дыхание опаляет щеку, и запечатлевает на губах легкий поцелуй. И в ночном безмолвии Валя слышит биение его сердца сквозь грубую ткань рясы. Он рядом. Везде. Во всем. Даже когда Павел уходит в деревню или в медблок за продуктами или лекарствами, его незримое присутствие разливается в воздухе, окутывая раненого доктора мягким ненавязчивым теплом и вливая в него жизненную силу. Павел любит его. Он ни разу не произнес этого слова, но его любовью овеяно все, что их окружает. Этим драгоценным чувством проникнуты его слова и прикосновения, и всепоглощающий свет будто разрывает Валю изнутри, когда он ловит полный бесконечной, неизбывной нежности взгляд Павла, утопая в бездонной черноте и насыщаясь небесным сиянием. Клирик знает, что и Валя любит его. Не так светло и благоговейно. Валина любовь горькая, выстраданная и болит, как зарастающая коркой открытая рана, от нее не отрастают крылья за спиной, а хочется кричать и рыдать ночами. И не запретность страсти — к другому мужчине, к священнику! — приводит его в отчаяние, а предчувствие недолговечности и мимолетности. Отец Павел — священник, любовь к ближнему — его прямая обязанность, и тем больнее становится от осознания, что для Павла он — условный ближний, один из многих, кто нуждается в помощи. Песчинка во вселенной, поврежденная деталь мироздания, не более. Даря Вале свою любовь и заботу, он всего лишь ставит на место недостающую деталь, частица за частицей возвращая миру его гармонию. Откуда Павлу знать, что частица эта способна так привязаться к нему? Безнадежно, на грани одержимости. ...Загасив окурок, Валя отходит к деревянной стене дома и, присев на мокрое от дождя крыльцо, молча смотрит в пустоту, не обращая внимания на холод, боль и усталость. Небо застилают свинцовые тучи, готовые в любую минуту пролиться дождем. Как в день их первой встречи. Он не замечает тихих шелестящих шагов где-то рядом и, вздрогнув, оборачивается только, когда ему на плечи опускается синее осеннее пальто из мягкой шерстяной ткани. — Это еще зачем? — бормочет доктор, не желая обнажать перед ним душу даже сейчас. Особенно сейчас, когда Павел, усевшись рядом, так нежно обнимает его за плечи, что хочется расчувствоваться и, провалившись в собственные ощущения, капля за каплей впитывать его тепло. — Больно смотреть, как ты мерзнешь. — Павел словно оправдывается. — В эту пору легко переохладиться и заболеть, а ты еще не вполне окреп телом и духом. И, конечно, ты не брал с собой в лагерь теплые вещи. Слава богу, у меня что-то сохранилось... Вещь модная, и тебе даже больше к лицу, чем мне, — с мечтательной полуулыбкой замечает священник, и Вале кажется, что Павел сейчас любуется им. — Если, конечно, тебя это интересует. Вале давно наплевать на моду, он не физрук Руслан Захваткин, чтобы всерьез заморачиваться, носят сейчас такое или нет. Его будоражит само ощущение, что на нем сейчас вещь Павла. Уткнувшись лицом в воротник пальто, он вдыхает запах шерсти, опавших листьев и табака. Он помнит это пальто, то самое, в котором тогда еще не святой отец, а молодой, но потерявшийся в жизни геолог Павел приехал в эти края... — Носи на здоровье, — Павел берет его ледяные ладони в свои, теплые и твердые, и энергично растирает, отогревая. И нет уже ни сил, ни желания думать о том, что гложет и рвет изнутри — только растворяться в этом благодатном тепле, исцеляясь от одного этого взгляда и голоса... Пальто немного длинновато Вале — все-таки отец Павел повыше ростом — но сидит на нем неплохо. Конечно, можно укоротить в ателье, но доктор уверен, что не будет этого делать. Он замирает, купаясь в мягком обволакивающем тепле, а Павел, отойдя в сторону, со светлой улыбкой косится на него. — Будет в чем в город вернуться... — И снова накатывает тоска, сдавливает сердце. Валя не может сдержать горестного вздоха. — Ты говоришь о возвращении как о смерти, — замечает Павел. Их разделяют всего-то какие-то несколько шагов, но Павел преодолевает и их, прижавшись грудью к его спине и снова переместив ладони Вале на плечи, бережно массирует шею, особо трепетно касаясь участков, разодранных веревкой. — Я тоже не хочу с тобой расставаться, — шепчет Павел ему в ухо, касаясь макушки и игриво ероша остатки волос. Влажные губы прихватывают ушную раковину, язык щекочет завиток, и Валя блаженно жмурится, желая навсегда остаться в этих сильных, но таких нежных руках. Он мог бы сказать, что Павел его соблазняет, и если это правда, то Валя сейчас бессовестно, непростительно счастлив. От его бархатного дразнящего полушепота кружится голова. А может, от потери крови, выпитого за обедом яблочного вина, и от того, что он слишком тревожно спит и слишком много курит. — Павлик... — Кажется, Валя впервые называет так возлюбленного ангела-хранителя. Губы Павла скользят ниже, приникая к израненной шее, и влажный горячий язык касается поджившего рубца от веревки, смягчая боль и согревая. Отступает отчаяние и опустошенность. Валя физически ощущает, как его тело, этот бесполезный кусок изгрызенной тварями плоти, оживает с вливающимися в него через объятия и поцелуи силами. Ласкающий язык проводит по шее, скользит по подбородку к губам и, разомкнув их легким нажатием, проникает Вале в рот. Павел целует его так, как не решался поцеловать до сих пор, и теперь Валя знает, что и святой отец, его ангел не отпустит его от себя. Что все это по-настоящему. У них обоих. — Однако, одними поцелуями сыт не будешь. Пойдем пить чай со смородиной, — приглашает Павел, прервав поцелуй и давая Вале отдышаться. — Я и пирожки деревенские принес, из печи. Ты когда-нибудь ел пирожки из печи? Еще теплые. Тебе понравится, я знаю. — Давай прямо здесь, — предлагает Валя. Впервые за долгое время он хочет испить до дна всю полноту жизни, ощутить все краски, вкусы и запахи осени, вплетая в них вкус его поцелуев. И когда Павел приносит начищенный до блеска дюралевый походный чайник и накрытую полотенцем большую глиняную миску с пирожками, Валя достает сигареты и, прежде чем закурить, предлагает Павлу. — Будешь? Он завороженно следит за тонкими пальцами, вынимающими сигарету из пачки. Чиркает по коробку спичка, и искра, вспыхнувшая на кончике, на мгновение ослепляет. Валя любуется четким и изящным Пашиным профилем на фоне разноцветного витража. Павел глубоко и со вкусом затягивается, откинув голову и выгнув изящную шею. Влажные губы приоткрываются, выпуская белесое облачко дыма, и следующим жестом Павел протягивает сигарету Вале. — Так, как ты любишь, — одну на двоих, — шепчет он, поднося сигарету к его рту. Теплые пальцы задерживаются около Валиных губ чуть дольше, чем следовало, сердце пропускает удар. Валя заворожен этими пальцами и губами, тонет в чарующем голосе, и только насыщенный кисло-сладкий вкус ароматной смородины возвращает его в реальность. Негромко позвякивает медь о кромку граненого стакана, и Валя таращится как идиот на тонкую ложечку в длинных изящных пальцах клирика. Павел что ни сделает, все делает красиво — красиво держит ложечку в руках, добавляя в чай немного протертых с сахаром ягод, чувственно и невинно одновременно подносит ее ко рту, медленно и со вкусом облизывает, высовывая кончик языка. От этого у Вали становится жарко и тесно в штанах, и он знает, что этой ночью непременно получит от Паши то, чего давно и отчаянно желает. Они не говорят ни о смерти, ни о вампирах, ни о чудесном Валином воскрешении — а как иначе назвать то, что с ним случилось?.. Их разговоры просты и непритязательны, и вертятся вокруг их нехитрого быта. Вот и сейчас... Валя порой диву дается, каким разговорчивым и оживленным стал Павел именно здесь и сейчас, расслабившись и обозначив ему истинную природу своей любви. И как понемногу начинает оттаивать он сам... Жадно пить горячий чай, перемежая глотки с глубокими вкусными затяжками, откусывать по очереди от пирожка, ловя на теплой мякоти вкус любимых губ, перехватывать взгляды друг друга и наслаждаться мимолетными прикосновениями. А допив, Валя смотрит на Павла и, взяв в ладони его лицо, оглаживает его, пробуя на ощупь кожу. Томного невинного вдоха достаточно, чтобы потерять самообладание и, положив палец на ложбинку над верхней губой, легонько ее прижать. И Валя знает, что Павел нарочно медлит, чтобы продлить прелюдию, насладиться каждым оттенком ощущений, испить все до донышка. И перед тем, как коснуться его губ своими, Валя многозначительно смотрит на Павла, словно спрашивает у него разрешения. Павел нежно улыбается, и, приоткрыв губы, приглашает прикоснуться к ним. Валя подается вперед и, приобняв Павла, припадает губами к его губам, ощущая запах лесных трав, меда, смородины и табака, и этот запах кружит ему голову. Павел перехватывает у него инициативу почти сразу, и Валя с удовольствием впускает себе в рот его язык. И на считанные мгновения мир перестает существовать. И все кажется таким далеким — корабль, полный пиявцев, несостоявшееся самоубийство, кошмары в лазарете... И все, что у них есть — это только этот счастливый миг, этот деревянный домик, чай со смородиной и дикий мед, сигарета, выкуренная на двоих, и слившиеся в поцелуе губы. Все это и есть любовь. И что бы ни ждало и дальше, Валя уверен, — этот путь им суждено пройти вдвоем, раз они снова обрели друг друга. Теперь уже навсегда. И может быть, все это стоило, чтобы умереть и воскреснуть. И ради этого стоит жить.