mûre

Ежевика — это кровь, которая стыдится быть красной. Ежевика в его голове всегда казалась кислой, колючей. Он глотал её снова и снова, словно чужие слова. Вкус её всегда отдавал пустотой. Сладкий, пресный, горький, пронзительный. Ежевика внутри рвалась ветвями, не давая дышать.  Хисын сидел у панорамного окна, за тем город переливался чёрно-синими огнями, словно рана, перевязанная ржавой проволокой. Бутылка допитого рома качнулась в пальцах, стекло ударилось о подоконник и издало глухой звон, словно сердце, которое уже давно перестало пульсировать, но ещё отдаёт странное эхо. В голове — пустота, вязкая смола. Мысли не складывались в слова, слова не превращались в смысл, смысла вовсе не существовало. Лишь ежевика, странная, жгучая, сладкая до боли, стекала по извилинам. Ли ощущал её там — в мозгу, словно плодами обрастали его собственные серые клетки, вздувались и лопались, оставляя сиреневые пятна на внутренней стороне черепа. Хисын провёл языком по нёбу — вкус ежевики был реальнее рома. Слишком реальнее. Она расползалась по нему, как чёрная плесень, и всё, что оставалось от человека по имени Ли Хисын, — это ягоды, сдавленные чьими-то пальцами. — Ты опять пьёшь, — голос Джейка разрезал темноту комнаты. Хисын не сразу понял, откуда он.  Из-за плеча? Изнутри головы? Из ежевики? Ли медленно повернул голову. Джейк стоял в проёме, свет из коридора не касался лица — лишь очертания, словно нарисованные углём рукой мастера, видавшего идеалы. — Мне всё равно. Страшно. Наверное, это и есть пик страха, за пределами которого действительно всё равно. Джейк подошёл ближе, запах табака, дождя и чего-то тёплого — чужой кожи и рук — разрезал сладость ягодного дурмана. — Ты тонешь, — тихо прохрипел Шим. — Даже не в алкоголе. Хисын засмеялся. Смех походил на скрип резиновых красных ботинок по мокрому паркету. Такой хриплый, словно горло содрали наждаком. Ли выдохнул, изо рта выпала ягода. Джейк наклонился, подобрал её с воздуха, зажал между пальцев. — Ничего не существует, — сказал Шим. — Ни этой ягоды, ни тебя, ни окна. Падаешь.

Если сорваться вниз с этого окна, упаду ли я в город или в заросли ежевики?

Хисын не знал ответа. Но Джейк протянул руку. Ли смотрел на вытянутую руку и не видел в ней пальцев. Вместо них — грозди ежевики, черные ягоды сочились соком, капли падали прямо на ковер и тут же проваливались сквозь него, оставляя темные дыры. Хисын хотел взять его ладонь, но рука растворилась — словно дым и сон. И тогда Джейк оказался рядом, слишком близко, его глаза казались сплошными фиолетовыми пятнами, переливающимися, как сожжённые витражи. — Ты всё ещё думаешь, что можешь вернуться, — прошептал Шим. Каждое слово оставляло внутри Хисына колючку, так глубоко, что он уже не различал боль от наслаждения. Рот Ли наполнился ягодами. Он пытался дышать, но вместо воздуха глотал ежевику — кислую, терпкую, бесконечную. Сок стекал по подбородку, по шее, по груди. Хисын не понимал, пьян ли он от рома или от плотской, липкой галлюцинации. Галлюцинации ли это или жизнь-куст? — Возьми меня, — сказал Хисын. — Я уже внутри, — ответил Джейк. И правда: когда Хисын прижал ладонь к своей груди, он почувствовал, как под ребрами что-то шевелится. Ягоды лопались внутри, разрастались ветвями, а среди них — даже дыхание Джейка, его голос, его пульс. Окно исчезло. Город исчез. Осталась только темнота, пахнущая ежевикой и ржавым металлом. Хисын закрыл глаза и понял: упал. Он уже давно лежал на дне. А Джейк лишь пришёл к нему в яму, чтобы остаться. — Разве ты думаешь, что заслуживаешь спасения, Хисын? — голос был ровным, как отрезанный лист бумаги. В нём не было упрёка, лишь хладная ясность. Хисын открыл глаза и увидел, что Джейк смотрит не на него, а через него — куда-то в толщу его собственных воспоминаний. Ответ застрял где-то в груди, запутавшись в жилках ежевичного сока. Слова распадались на мелкие фрагменты и таяли, как сахар в чёрной меланхолии.  Ли вспомнил, что когда-то верил в простые вещи: в тёмно-оранжевый свет заката, который можно поймать ладонью, в руки с запахом эвкалипта, что держат, не отпуская. Но ввсё это казалось таким… чужим. Словно в зеркале пробили дыру и приказали смотреть не менее 12 часов в сутки. — Я не знаю, заслуживаю ли, — прошептал Хисын, голос был скорее похож на плачущую марку, отклеивающуюся от конверта, но никак не голос. — Но иногда становится важно не заслуживать, а просто тонуть дальше. Да?  Джейк дернул плечом, от движения по полу прошёл тонкий след ежевики — словно кто-то размазал по доскам память. В глазах промелькнуло что-то побеждённое и одновременно бесконечно усталое. Шим шагнул ближе, запах ежевики смешался с запахом рома, дав оставшийся в комнате привкус давно забытого лета. — Спасение похоже на дверь, — сказал Джейк тихо. — Её можно найти, но можно и сделать вид, что её нет. Можно прикрыть глаз и считать, что это свободный выбор. Но чаще люди просто запирают дверь изнутри. Хисын смотрел на губы Шима и видел, как там растут тёмные ягоды, те пульсировали, как маленькие сердца.  Хотелось поверить, что хватит одного прикосновения, чтобы дверь открылась и свет ворвался, как болезненная правда.  Но Хисын не мог вспомнить, какой свет был раньше. Память была облеплена темной ежевикой, от неё оставались лишь сиреневые тени и кислый сок в глотке. Ли протянул руку — не за спасением, не за прощением, а за тем, чтобы почувствовать, что ещё можно дотронуться до чего-то живого и не уронить это сразу на дно. Джейк взял его ладонь и даже не отдернул.  В соприкосновении не было торжества — только тихая сделка, понятная… видимо, никому. На границе между светом и ежевикой, Хисын впервые за долгое время позволил себе маленькую, робкую надежду: не обещание исцеления, а обещание живого присутствия.  Это было мало. Это было достаточно. Это было ежевикой.