награда для чемпиона (или как Максу удаётся так часто побежать)

Ночной воздух Монцы был густым и теплым, пропитанным запахом раскаленного за день асфальта, остывающей резины и сладковатым, пыльным ароматом цветущих каштанов где-то за стенами отеля. Он просачивался сквозь приоткрытую балконную дверь гостиничного номера, принося с собой далекий, монотонный гул цикад и ту особенную тишину, что наступает после часа ночи, — оглушительную после рева моторов, не смолкавшего весь день. Макс Ферстаппен стоял посреди комнаты, одетый только в свободные тренировочные шорты Red Bull, и смотрел на экран планшета, где в бесконечном цикле крутилась запись его квалификационного круга. Он был третьим. Не ужасно, но и не идеально. Леклер на поуле, Сайнс рядом. Завтрашняя гонка в «Храме Скорости» обещала быть мясорубкой с первых же метров. Он снова и снова прокручивал момент на выходе из второй шиканы, морщась от едва уловимого, но рокового заноса задней оси. Потерял десятую. Может, больше. Мелочь, статистическая погрешность, но из таких мелочей, как мозаика, складывалось целое полотно поражения. Внутри него росло знакомое, склизкое и холодное беспокойство. Не страх, нет. Макс не боялся ни скорости, ни соперников, ни даже боли. Это было другое — глухое предчувствие неудачи, тот самый холодный комок внизу живота, что мешал дышать полной грудью, не давал уснуть, заставляя прокручивать в голове сотни сценариев, и девяносто девять из них заканчивались не в его пользу. Он ненавидел это чувство. Оно делало его слабым, уязвимым, забирало ту самую железную уверенность, что была его козырем. Оно напоминало ему того юного, вспыльчивого гонщика, которым он был когда-то, а не холодного чемпиона, которым он стал. Тихий, но уверенный стук в дверь заставил его вздрогнуть и оторваться от цифр и траекторий. Всего два коротких, отчеканенных костяшками пальцев удара. Ритм был узнаваем сразу же. Макс не проверял глазок и не спрашивал, кто там. Он знал. Его сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с удвоенной силой, разгоняя по венам густую, горячую смесь нервного предвкушения и почти физического облегчения. Он бросил планшет на смятые простыни и пошел открывать, по голому полу его босые ноги ступали бесшумно. На пороге, подсвеченный тусклым светом коридорных бра, стоял Джордж. Он был одет в простую черную футболку из мягкого хлопка и темные, слегка потертые джинсы. Волосы, уложенные с обычной для него безупречностью, все еще были чуть влажными на концах после душа, и от него пахло чистотой — легким ароматом древесного геля и свежего белья. В полумраке его глаза казались почти черными, бездонными, а на губах играла легкая, едва заметная усмешка, которую никто, кроме Макса, не смог бы расшифровать. Это была усмешка человека, который знает, что его ждали. Который знал, что его присутствие здесь — не визит вежливости, а необходимость. — Заблудился, Расселл? — голос Макса прозвучал нарочито грубо, хрипло от напряжения, как он всегда делал на публике. Привычка, ставшая второй натурой, защитным барьером. — Паддок и боксы Mercedes в другой стороне отеля, если ты забыл. Джордж, не говоря ни слова, шагнул внутрь, заставляя Макса отступить. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком замка, отрезав их от остального мира, от правил, от командных обязательств. Теперь они были в своем собственном пространстве, где все привычные законы отменялись. — Нервничаешь, Макс? — голос Джорджа был низким, бархатным, и в нем не было и следа той вежливой, слегка отстраненной манеры, которую он демонстрировал перед камерами. Он говорил тихо, но каждое слово обладало весом. — Я видел твое лицо на пресс-конференции. Такое кислое, будто тебе в рот лимонный сок брызнули вместо воды. Макс фыркнул, скрестив руки на груди. Он все еще пытался держаться за свою броню, за образ ледяного, непробиваемого чемпиона, которого все знали. — Я думаю о гонке. В отличие от некоторых, кто, похоже, думает только о том, как бы поудачнее вписаться в кадр с идеальной укладкой, — бросил он в ответ, стараясь, чтобы его слова звучали колко. Джордж медленно, почти не спеша подошел ближе. Его взгляд был тяжелым, изучающим, физически ощутимым. Он скользнул по напряженным плечам Макса, по его сжатым в кулаки пальцам, по подрагивающему уголку рта, выдавшему внутреннюю дрожь. — Да, ты думаешь о гонке, — протянул он, и его рука — теплая, с длинными пальцами — легла на плечо Макса. Пальцы мягко, но с неумолимым нажимом принялись разминать закаменевшую мышцу. — Ты думаешь о том, что можешь проиграть. Думаешь о Леклере на поуле. Думаешь о том, что наше маленькое… суеверие… снова может не сработать. Макс вздрогнул от прикосновения, как от удара током. Тепло ладони Джорджа проникало сквозь кожу, плавило лед в его венах, растекалось по телу успокаивающей волной. Он хотел оттолкнуть его, сказать что-нибудь едкое, отругать за эту фамильярность, но слова застряли в пересохшем горле. Вся его напускная бравада, все его напряжение рассыпались в прах под этим спокойным, уверенным взглядом. Это была их странная, безумная, необъяснимая закономерность. Чертовщина, как они ее в шутку называли. Если в ночь перед гонкой Джордж был с ним, если он брал его, Макса, так, как умел только он, — медленно, властно, до полного забвения, до потери самого себя, — Макс выигрывал. Не просто приезжал на подиум, а именно выигрывал. Он выходил на старт на следующий день с кристально чистой головой, наполненной не адреналином нервозности, а какой-то первобытной, животной уверенностью. Его инстинкты обострялись, реакции становились молниеносными, машина будто бы читала его мысли. Он был не просто гонщиком — он был хищником, и трасса подчинялась ему. Но если по какой-то причине их ритуал срывался — внезапная ссора, неудачное расписание или просто упрямство одного из них — гонка превращалась в катастрофу. Прокол на первом круге. Ошибка на пит-стопе. Собственная глупая, необъяснимая оплошность, стоившая ему позиций. Он финишировал пятым, седьмым, а однажды даже двенадцатым. Подиум казался тогда недостижимой вершиной. Они никогда не обсуждали это всерьез. Это было слишком абсурдно, слишком иррационально для людей, чья жизнь была подчинена логике, данным и телеметрии. Просто «забавное совпадение». «Наша счастливая примета». Однако оба знали, что это нечто большее. Это была сделка с дьяволом, симбиоз, грань между которыми стерлась за три года. — Заткнись, — выдохнул Макс, но в его голосе уже не было злости. Только усталость, доходящая до изнеможения, и отчаянная, животная потребность. Джордж улыбнулся, на этот раз открыто, его лицо преобразилось, стало моложе, почти мальчишеским. Он провел большим пальцем по ключице Макса, чувствуя, как под кожей бешено колотится пульс. — Я пришел не для того, чтобы болтать, чемпион, — прошептал он, и его губы оказались у самого уха Макса. Горячее дыхание обожгло кожу, заставив Макса сглотнуть. — Я пришел убедиться, что завтра ты заберешь свой трофей. А сегодня вечером… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, — …ты будешь моим. Полностью. И это было все. Последняя капля, которая пробила плотину. Макс сдался. Его плечи опустились, все напряжение разом покинуло тело, и он подался вперед, утыкаясь лбом в твердое плечо Джорджа. Его пальцы вцепились в черную футболку, сжимая ткань, притягивая Джорджа еще ближе. Он дышал тяжело, рвано, вдыхая запах его кожи, геля для душа, запах спокойствия и неоспоримой силы, запах, которого ему так не хватало. — Джордж… — прошептал он, и в этом единственном слове было все: мольба, благодарность, полная и безоговорочная капитуляция. Джордж обнял его в ответ, одной рукой поглаживая по спине, чувствуя под ладонью напряженные мышцы, а другой зарываясь в его жесткие, коротко стриженные светлые волосы. Он держал его так несколько долгих мгновений, позволяя Максу полностью отпустить контроль, сбросить с себя невыносимый груз ответственности перед всем миром, который давил на него двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. — Все хорошо, — тихо сказал Джордж, его губы касались виска Макса. — Я здесь. Я с тобой. Расслабься. На публике они были соперниками. Иногда их перепалки в прессе доходили до откровенной враждебности. Макс мог бросить в адрес Джорджа что-то вроде «этому мальчику из хорошей семьи лучше бы научиться держать машину на трассе», а Джордж в ответ мог съязвить про «агрессивный стиль, который рано или поздно приведет к стеночке». Их команды тоже не питали друг к другу теплых чувств. Red Bull и Mercedes. Огонь и лед. Это было шоу, великолепный спектакль для фанатов и прессы, и они играли свои роли идеально. Никто. Ни одна живая душа в паддоке, даже самые прозорливые журналисты, не могла бы заподозрить, что скрывается за этими ледяными взглядами и колкими фразами. Никто не видел, как трехкратный чемпион мира, «Супер Макс», которого боялись и уважали на трассе, сейчас плавился в руках своего главного конкурента, как воск от пламени. Джордж мягко отстранил его, но не отпустил. Он взял лицо Макса в свои ладони, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были теплыми и сухими. Глаза Ферстаппена были по-детски растерянными, в них плескалась та самая уязвимость, которую он тщательно скрывал ото всех, даже иногда от самого себя. — Посмотри на меня, — приказал Джордж, и его голос был тихим, но не допускающим возражений, как у тренера, выводящего спортсмена на пик формы. — Забудь о Ferrari. Забудь о Леклере. Забудь о квалификации. Сейчас есть только ты и я. Понял? Макс кивнул, не в силах оторвать взгляд. Он был загипнотизирован этим спокойствием, этой уверенностью. Джордж был его якорем, его центром тяжести в этом бесконечном хаосе гоночного уик-энда. — Хороший мальчик, — с одобрением произнес Джордж, и его губы тронула та самая, знакомая до боли усмешка. Он наклонился, и их губы встретились. Однако это был не нежный, исследовательский поцелуй. Не романтичный жест. Он был требовательным, собственническим с первой секунды. Джордж сразу же углубил его, язык властно и уверенно вторгся в рот Макса, вытесняя все мысли, все страхи. Он не исследовал, а завоевывал. Скользил по внутренней поверхности зубов, касался неба, нашел его язык и заставил ответить. Вкус был знакомым — мятная жвачка, которую Джордж всегда жевал перед тем, как зайти к нему, и кофе. Макс ответил с отчаянием, с голодом, который копился в нем весь этот долгий, неудачный день. Он цеплялся за Джорджа, впивался пальцами в его спину, словно утопающий в спасательный круг. Он страстно вылизывает рот Макса своим языком, заводя его сильнее. Джордж медленно повел его от двери вглубь номера, не разрывая поцелуя. Он шел спиной вперед, увлекая Макса за собой, и тот послушно следовал, спотыкаясь о собственные ноги, не видя ничего, кроме лица напротив. Они упали на смятые простыни, и Джордж тут же оказался сверху, нависая над Максом, прижимая его своим весом к матрасу. Тяжесть его тела была не грузом, а облегчением. — Ты хочешь этого, Макс? — прошептал он ему в губы, отрываясь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха. Его дыхание было горячим и частым. — Ты хочешь, чтобы я забрал все твое напряжение? Чтобы я вытрахал из тебя все сомнения? — Да, — выдохнул Макс, его голос был хриплым и сдавленным. Он уже не мог притворяться. — Пожалуйста, Джордж. Да. Это слово было кодом. Разрешением. Сбросом всех предохранителей. Джордж снова улыбнулся, той самой хищной, знающей улыбкой, которую Макс одновременно боготворил и боялся. Он начал медленно стягивать с Макса шорты, его движения были неторопливыми, дразнящими. Каждый его жест был выверен, как идеальная траектория в повороте. Он знал тело Макса лучше, чем инженеры знали его телеметрию. Знал, где прикоснуться, чтобы заставить вздрогнуть. Знал, куда поцеловать, чтобы вырвать из его груди сдавленный стон. Макс лежал под ним, полностью отдавшись на его милость. Его обычно холодные, расчетливые голубые глаза были затуманены желанием, на скулах проступил яркий румянец. Он был прекрасен в своей покорности, и этот контраст сводил Джорджа с ума. Видеть этого несокрушимого воина, этого ледяного короля трассы таким — распластанным, послушным, жаждущим — было самым сильным наркотиком. Для Джорджа Расселла, амбициозного гонщика, мечтающего о чемпионском титуле, не было большей победы, чем эта. Ни один кубок, ни одна золотая медаль не могли сравниться с ощущением полной, безраздельной власти над Максом Ферстаппеном. Выебать его было куда слаще, чем обогнать на последнем круге. Джордж целовал его шею, оставляя влажные, горячие следы на коже, чувствуя солоноватый вкус пота. Его губы скользнули к ключице, а руки тем временем исследовали каждый мускул, каждую линию рельефного, выточенного годами тренировок тела под ним. Макс извивался, его дыхание сбилось, превратившись в череду коротких, рваных вздохов. — Джордж… быстрее… — умолял он, его бедра непроизвольно двигались навстречу. — Тшш, — прошептал Джордж ему на ухо, его голос был бархатным и властным. Он прикусил мочку уха, заставив Макса вздрогнуть. — У нас вся ночь. Я хочу насладиться каждым моментом. Хочу видеть, как ты распадаешься на части для меня. По кусочку. Через несколько минут, разорвав поцелуй, Джордж внимательно посмотрел на Макса. — Нет, так дело не пойдет. Вставай, — его голос не предлагал, а констатировал. Он взял его за руку и повел в сторону ванной комнаты. Пальцы крепко сомкнулись вокруг запястья Макса, и то, как легко тот последовал за ним, было показателем его состояния — полной покорности. В ванной царила стерильная чистота дорогого отеля, пахло хлоркой и дорогим мылом. Джордж включил воду. Сначала послышался шипящий звук, затем он перешел в мощный, ровный шум. Пар начал наполнять пространство, смягчая контуры зеркал и матового стекла душевой кабины. Воздух наполнился влажным и густым паром. Джордж, не отпуская руки Макса, быстро снял с себя одежду и провел его под теплые струи воды. Та обожгла кожу приятным жаром, смывая с него пыль и пот прошедшего дня. Джордж взял с полки гель для душа с запахом сандала и дерева, выдавил немного на мочалку-варежку. — Повернись, — мягко скомандовал он. Макс послушно повернулся спиной. Джордж начал с плеч. Он медленно, почти медитативно, мылил его спину, сильные пальцы вдавливались в напряженные мышцы, разминая каждый узелок, каждый зажим. Он спускался ниже, к пояснице, тщательно вырисовывая круги по коже, затем поднялся снова, к шее. Макс застонал, запрокинув голову под струями воды, позволяя ей омывать его лицо. Он чувствовал, как под руками Джорджа тело постепенно оживает, наполняется не весом, а какой-то легкой, почти невесомой силой. — Расслабься, — шептал Джордж ему на ухо, перекрывая шум воды. Его губы касались мочки уха. — Я сделаю все. Просто доверься мне. Он заставил Макса повернуться лицом к себе. Вода стекала по их телам, скользила по коже, смешиваясь с пеной. Джордж поднял руку с мочалкой и принялся мылить грудь Макса, его живот, внимательно следя за реакцией. Каждое прикосновение было одновременно гигиеничным и невероятно эротичным. Он промывал каждую впадинку между ребер, каждую линию пресса, как будто совершая некий ритуал очищения. Его пальцы скользнули ниже, к уже твердо стоящему члену Макса, но не задержались там, лишь обошли вокруг, вызвав новый, сдавленный стон. — Не сейчас, — улыбнулся Джордж, видя его нетерпение. — Сначала нужно подготовить тебя. Он наклонился и взял в рот сосок Макса, лаская его языком, слегка посасывая. Макс вскрикнул от неожиданности, его руки впились во влажные волосы партнёра. Затем Джордж переключился на второй сосок, уделяя ему такое же пристальное внимание. Его руки скользили по мокрой коже Макса, по бокам, по ягодицам, везде оставляя следы из пены и огня. Закончив, Джордж выключил воду. Внезапно наступившая тишина оглушила. Он взял большое, пушистое полотенце и начал вытирать Макса с той же нежностью и тщательностью. Каждую каплю воды он убирал с его кожи, промакивая, а не растирая. Пахло чистым, теплым телом. Макс стоял, покорный, дрожа от прохлады и переполнявших его чувств. Закончив с ним, Джордж снова повел его к кровати, застеленной пока ещё чистым бельём. Он уложил Макса на спину и, не спеша, снова начал его подготовку. Достал из кармана джинсов, брошенных на пол, маленькую бутылочку прозрачной смазки. Холодная капля вызвала у Макса легкую дрожь. Пальцы Джорджа были уверенными и нежными одновременно, они растягивали его с терпеливой тщательностью, то приближая к краю, то отступая, заставляя тело Макса выгибаться в немом ожидании. Он наблюдал за его лицом, за тем, как тот закусывает губу, как его ресницы трепещут, как он борется со стонами. — Скажи, чего ты хочешь, Макс, — требовал Джордж, его голос был низким и властным, но в нем слышались нотки тепла. — Тебя, — простонал Макс, выгибаясь ему навстречу, его пальцы впились в простыни. — Я хочу тебя. Внутри. Сейчас. Пожалуйста, Джордж. Это было то, что Джордж хотел услышать. Больше не медля, он вошел в него. Медленно, давая телу Макса привыкнуть к каждому миллиметру, до самого основания. Макс закричал, запрокинув голову, пальцы впились в плечи Джорджа. Это было острое, ошеломляющее чувство — смесь легкой боли и невероятного, всепоглощающего удовольствия. Ощущение наполненности, завершенности. Тот самый комок беспокойства в животе, который мучил его весь день, наконец-то растворился, сожженный этим внутренним огнем. Джордж начал двигаться. Он не спешил, задавая медленный, тягучий, почти медитативный ритм, который сводил Макса с ума. Он смотрел ему в глаза, не отрываясь, и в его взгляде была вся нежность и вся жестокость этого мира. Он любил его в эти моменты и владел им одновременно. — Ты мой, — шептал Джордж с каждым глубоким, размеренным толчком. — Мой чемпион. Мой хороший мальчик. Завтра ты их всех порвешь. Ты слышишь меня? Ты выйдешь на трассу и уничтожишь их. Потому что я так сказал. Потому что я втрахал в тебя эту победу. Макс не мог отвечать. Он мог только кивать, теряясь в ощущениях, в этом голосе, в этом влажном, тяжелом взгляде. Весь мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до мужчины, который был над ним, в нем. Он чувствовал, как с каждым движением Джорджа из него уходит вся грязь, все сомнения, вся усталость. Джордж будто вычищал его изнутри, наполняя своей силой, своей уверенностью, своей волей к победе. Ритм нарастал. Движения становились быстрее, жестче, целеустремленнее. По комнате разносились влажные звуки их тел, их сбитого дыхания, тихие, сдавленные стоны Макса и низкое, удовлетворенное рычание Джорджа. Макс уже ничего не соображал. Он был на грани, балансируя на острие ножа между экстазом и потерей сознания. Он цеплялся за широкие, сильные плечи, его ногти оставляли красные полосы на смуглой коже, но Джордж, казалось, этого не замечал, он только глубже входил в него, сильнее. — Давай, Макс, — прорычал он ему в ухо, его голос сорвался на хрип. — Отдай мне все. Кончи для меня. И Макс отдал. Его тело выгнулось дугой, из горла вырвался не крик, а скорее хриплый, продолжительный стон, и он кончил, пачкая свой живот и грудь густой, горячей спермой. Почти сразу за ним последовал и Джордж, с последним, глубоким толчком, вонзившись в него до предела, изливаясь внутрь, наполняя его своим теплом. Он прошептал его имя, и это прозвучало как заклинание. Джордж рухнул на Макса, тяжело дыша, его лоб был мокрым от пота. Комнату заполнила тишина, нарушаемая только стуком их сердец, постепенно замедлявших свой бег. Они лежали так несколько минут, приходя в себя, кожа к коже. Джордж перекатился на бок, увлекая Макса за собой, и крепко обнял его, прижимая к своей груди. Макс чувствовал себя полностью опустошенным, но в лучшем смысле этого слова. Он был расслаблен, как никогда. Его тело ощущалось тяжелым, ленивым, почти невесомым, а в голове была блаженная пустота. Он уткнулся носом в шею Джорджа, в ямочку между ключицами, и почти сразу же начал проваливаться в глубокий, исцеляющий сон. Но не тут-то было. Не прошло и пяти минут, как Джордж пошевелился. Его рука, лежавшая на спине Макса, принялась мягко, но настойчиво похлопывать его по плечу. — Еще не время спать, — произнес он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. — Мы пока не закончили. Макс промычал что-то неразборчивое, пытаясь удержаться в объятиях сна, но Джордж был неумолим. Он знал это, так было всегда и Макс не мог ему возразить. Джордж поднял его с кровати, и Макс, уставший, почти безвольный, послушно последовал за ним. Следующее их место силы было огромное панорамное окно, выходившее на ночной город. Оно было тонированным, но изнутри вид был ясным: внизу раскинулась иллюминация Монцы, огни трассы, подсвеченный собор. Джордж развернул Макса лицом к стеклу. Прохладная поверхность коснулась его горячей кожи, заставив вздрогнуть. Он был полностью обнажен, уязвим перед всем городом, хотя знал, что снаружи его не видно. Это осознание собственной наготы и возможности быть увиденным добавляло остроты. — Смотри, — прошептал Джордж ему в ухо, прижимаясь к нему всем телом. Его уже снова твердый член уперся в ягодицы Макса. — Смотри на этот город. Завтра ты будешь королем здесь. Одной рукой он раздвинул его ягодицы, другой направил свой член. Он вошел в него с одного резкого, уверенного толчка, без долгой подготовки, и Макс вскрикнул от неожиданности и возобновившегося возбуждения. Это было жестче, быстрее, чем на кровати. Джордж держал его за бедра, контролируя каждый свой рывок. Макс стоял, опершись ладонями о холодное стекло, его лоб тоже прижался к нему. Он видел расплывчатые огни внизу и свое отражение — размытое удовлетворенное лицо, а за своим плечом — сосредоточенное, властное лицо Джорджа. Стекло под ним запотевало от его дыхания. Ритм был неистовым, животным. Джордж трахал его так, будто хотел доказать что-то себе, ему, всему миру. И Макс, уставший, уже кончивший один раз, с удивлением почувствовал, как внутри него снова разгорается огонь. Второй оргазм накатил на него стремительно, неожиданно. Он кончил, застонав, и его сперма брызнула на стекло, оставив мутные следы. Джордж с рыком кончил следом, прижимаясь к нему всем телом, его пальцы впились в бедра Макса так, что наутро, наверное, останутся синяки. На этот раз душ был быстрым, функциональным, но не менее интимным. Джордж посадил усталого Макса на небольшую скамейку под струями воды и опустился перед ним на колени. Вода стекала по спине, когда он наклонился к его уже обмякшему члену. Его губы плотно обхватили основание, язык скользнул вдоль всей длины, от мошонки до головки, которую Джордж ласкал с особой тщательностью, водя по чувствительной плоти кончиком языка, а затем снова заглатывая его целиком. Эрекция Макса вернулась почти мгновенно под этим умелым напором. Джордж работал ртом и руками, одна из них ласкала его яйца, другая сжимала основание члена. Звуки были откровенными: хлюпающими, влажными, смешивающимися с шумом воды. Макс откинул голову назад, стонал, его руки бессильно свисали. Он был полностью во власти Джорджа, и это было невероятно сладко. Третий оргазм был долгим, судорожным, и Джордж проглотил все до капли, не отрываясь от него, пока последние спазмы не прошли. Джордж встал, обнял его, смывая с них обоих следы страсти. На этот раз, когда они вышли из душа и упали на кровать, Макс не чувствовал в себе сил даже пошевелиться. Он был абсолютно пуст и абсолютно полон. Они лежали вместе, и Макс прильнул к Джорджу, прислушиваясь к ровному стуку его сердца. Он первым тишину нарушил, его голос был тихим и хриплым. — Третий год, — прошептал он. Джордж лениво повернул голову, чтобы посмотреть на него. — Что третий год? — Все это. Мы. Эта… чертовщина, — Макс слабо улыбнулся в полумраке. — Мне комфортно с тобой. Даже слишком комфортно, наверное. Комфортно быть твоим мальчиком. Джордж не ответил, просто ждал продолжения, поглаживая его спину. — Но иногда я думаю… — Макс замолчал, подбирая слова. — Эта наша примета… она работает в обе стороны, да? Если я выигрываю, когда ты… когда мы… то значит, ты проигрываешь. Или не выигрываешь. Я лишаю тебя возможности титула, Джордж. Из-за меня, из-за этих наших ночей, ты можешь никогда не стать чемпионом. В его голосе звучала неподдельная тревога. Это была та мысль, что гложила его изнутри все это время. Джордж вздохнул. Он повернулся на бок, чтобы смотреть Максу прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, Макс. Ты ничего у меня не отнимаешь. Чемпионский титул — он как шлюха: сегодня с одним, завтра с другим. Я его еще успею поиметь, не сомневайся. А вот хорошенько оттрахать Макса Ферстаппена, пока ему от возраста в спину не вступило и он не стал слишком старым для этой возни… — он усмехнулся, и его глаза блеснули в темноте, — …вот это задача, которую нужно успеть решить в приоритетном порядке. Макс фыркнул, толкнув его плечо. Это была их старая, внутренняя шутка, отсылка к постоянным разговорам в прессе о возрасте гонщиков и «молодой крови». — Идиот, — сказал Макс, но в его голосе не было злости, только облегчение и нежность. — Твой идиот, — поправил его Джордж и поцеловал его уже по-настоящему, мягко и нежно. — А теперь спи. Завтра ты победишь. Для нас обоих. На этот раз Макс уснул почти мгновенно, его дыхание стало ровным и глубоким. Джордж еще какое-то время смотрел на него, на размытые черты лица в темноте, и на его губах играла та самая, странная, довольная улыбка. Да, он хотел титул. Больше всего на свете. Но в эту минуту он понимал, что есть нечто, что заставляло его чувствовать себя еще сильнее, еще могущественнее. И это нечто лежало рядом с ним, беззащитное и доверчивое.

***

Утро воскресенья в Монце было наполнено особым, ни с чем не сравнимым электричеством. Воздух, еще прохладный, но уже пропитанный предвкушением гонки, ревел от голосов тысяч тифози, собравшихся в «Храме Скорости». Паддок гудел, как растревоженный улей, но для Макса Ферстаппена этот гул был лишь фоном. Он шел к своему боксу Red Bull, и его походка была уверенной, пружинистой. Каждое движение было отточенным и эффективным. На лице — привычная маска абсолютной концентрации, но под ней — не привычное напряжение, а глубокая, животная уверенность. Ни следа вчерашнего беспокойства. Его глаза, обычно холодные и аналитические, сейчас были ясными и спокойными, как поверхность озера на рассвете. Он чувствовал себя не просто гонщиком, а частью машины, трассы, самого воздуха. Он кивал инженерам, обменивался парой коротких, дельных слов с Кристианом Хорнером. Он был в своей стихии, но сегодня эта стихия была ему не врагом, а союзником. Когда он проходил мимо боксов Mercedes, его взгляд на секунду столкнулся с Джорджем, который вполголоса обсуждал что-то со своим гоночным инженером. Джордж поднял глаза. На долю секунды их взгляды встретились поверх голов механиков. Во взгляде Джорджа не было ничего, кроме холодного, собранного соперничества. Он чуть заметно кивнул, и это было не приветствие, это был вызов. Макс ответил такой же легкой, почти незаметной ледяной усмешкой и прошел мимо, чувствуя на своей спине его взгляд. Шоу должно продолжаться. За несколько минут до старта на решетке царил хаос. Рев моторов, крики механиков, вспышки камер. Макс сидел в тесном кокпите своего болида, отрешенный от всего. Он сделал несколько глубоких вдохов, запах горячего пластика, углеродного волокна и собственного пота был знакомым и успокаивающим. Он смотрел на стартовые огни, его руки в перчатках сжимали руль с привычной силой. В наушниках звучал голос его гоночного инженера, Джанпьеро Ламбьязе: «Макс, все системы в норме. Температура тормозов и шин идеальная. Удачи». Однако слова доносились как будто издалека. В его голове, поверх всего, звучал другой голос, низкий и бархатный, проговоривший прошлой ночью: «Ты выйдешь на трассу и уничтожишь их. Понял меня? Потому что я так сказал». И он был готов уничтожать. Пять красных огней зажглись один за другим. Время замерло. Рев двадцати моторов слился в один оглушительный гул. Огни погасли. Старт у Макса получился идеальным, выверенным до миллиметра. Он сорвался с места, как стрела, выпущенная из тугого лука. Его реакция была молниеносной, инстинктивной. Уже к первому повороту, знаменитой «Кьяве», он обошел Карлоса Сайнса, вклинившись между двумя алыми Ferrari с пугающей уверенностью. Шарль Леклер, стартовавший с поула, попытался защититься, закрыть траекторию, но Макс был неудержим. Он был агрессивен, но его агрессия была холодной и расчетливой. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждая траектория — идеальна. Он прошел внутрь поворота и вышел из него уже лидером. Mercedes Джорджа, стартовавший пятым, тоже провел отличный старт и влился в борьбу в середине пелотона. Иногда взгляд Джорджа на прямой падал на гигантские телеэкраны, расставленные вдоль трассы, и он видел, как сине-красный болид с номером «1» неумолимо, словно робот, увеличивает отрыв от преследователей. На его губах, скрытых балаклавой, появлялась тень той самой, скрытой улыбки. Его улыбки. Все шло по плану. Гонка была напряженной. Выезд машины безопасности после аварии в середине пелотона, рискованные пит-стопы, где каждая секунда была на счету. Однако Макс был безупречен. Он контролировал отрыв, берег шины, атаковал в правильные моменты, когда это было необходимо. Его радиопереговоры были краткими и спокойными. Он был не человеком, а оружием, идеально запрограммированной машиной для победы. Та самая «голова чемпиона», о которой все говорили, была кристально чиста. В ней не было места сомнениям, только трасса, машина и победа. На последнем круге, выходя из знаменитого поворота «Параболика» и направляясь на финишную прямую с комфортным преимуществом в несколько секунд, он позволил себе на мгновение расслабить хватку на руле. Он сделал это. Снова. Их странная, безумная примета сработала с неумолимой точностью. Пересекая финишную черту, он не закричал. Он просто с силой ударил кулаком в воздух, и в его наушниках взорвались восторженные крики команды. Голос Ламбьязе дрожал от эмоций: «Победа, Макс! Победа в Монце! Феноменально!» Он победил в Монце, в логове тифози, в самом сердце Италии, где его любили меньше всего. И это было сладко. В прохладной, кондиционированной комнате для призеров, перед выходом на подиум, царила наэлектризованная атмосфера. Пахло шампанским, потом и адреналином. Макс, его комбинезон расстегнут до пояса, общался с Леклером и Пересом, который финишировал третьим. Они обменялись рукопожатиями, улыбки были напряженными и уставшими. Когда дверь открылась, чтобы впустить гонщика, занявшего четвертое место — по протоколу, всех топ-4 взвешивают, — на пороге появился Джордж. Он выглядел уставшим, на его лице блестели капли пота, но глаза горели холодным огнем. Он прошел мимо Леклера и Переса, едва кивнув им, и подошел прямо к Максу. — Хорошая гонка, Макс, — сказал он достаточно громко, чтобы все слышали. Его тон был формальным, почти холодным, каким и должен быть между соперниками. — Ты тоже неплохо проехал, четвертое место на этой трассе — сильно, — ответил Макс в той же манере, его голос был хриплым от напряжения гонки. Они пожали друг другу руки, крепко, быстро, как у всех гонщиков. Однако в этом простом, публичном жесте было нечто большее. Пальцы Джорджа на мгновение — на долю секунды — сжали руку Макса чуть сильнее, чем требовалось, а большой палец едва заметно, погладил его ладонь. Это было мимолетное, тайное прикосновение. Никто не заметил. Кроме них двоих. Для Макса это прикосновение было как разряд тока, пробежавший по изможденным нервам. Это была тихая похвала. Подтверждение договора. «Хороший мальчик. Ты все сделал правильно». Он вышел на подиум, и рев толпы, смешанный с оглушительными сиренами итальянских тифози, обрушился на него волной. Солнце палило нещадно. Он поднял над головой огромный, тяжелый кубок, обливался шампанским из огромных бутылок, и улыбался в сверкающие линзы камер. Он был чемпионом. Победителем. Таким, каким его хотел видеть весь мир. Но когда он ловил взгляд Джорджа и видел в его глазах не досаду соперника, а глубочайшее, безмолвное удовлетворение, он знал — эта победа, как и многие другие, принадлежала не только ему. Она была выкована прошлой ночью, в тишине гостиничного номера, в сильных и нежных руках другого гонщика. Его гонщика. И это осознание было слаще любого шампанского.

***

Несколько недель спустя. Сингапур. Влажный, липкий, почти физически ощутимый воздух ночного города давил на плечи, как мокрое одеяло. Он был густым, сладковатым от запахов тропической растительности, экзотической пищи с уличных лотков и выхлопов миллионов машин, но даже эта смесь не могла перебить привычный запах паддока — горячего асфальта, резины и металла. Уик-энд с самого начала пошел наперекосяк, словно машина попала в неправильную аэродинамическую трубу. Настройки не работали, RB19 боролся с балансом, ведя себя как норовистый мустанг, а не как отточенный инструмент. Макс часами жаловался на отсутствие сцепления, его голос в радиосвязи звучал все более раздраженно и устало. В квалификации — полная катастрофа. Из-за досадной, идиотской ошибки команды с расчетом топлива он не смог завершить свой последний быстрый круг в Q3 и оказался лишь на восьмой стартовой позиции. Восьмой. Позади не только феррари, но и астонов, и альпин. Макс был не просто в ярости. Он был в бешенстве, граничащем с отчаянием. Весь вечер после квалификации он метал молнии в своем моторхоуме, срываясь на инженерах, на Хорнере, на ком угодно, кто попадался под горячую руку. Дверь в его комнату едва не слетела с петель от хлопка. Он ненавидел проигрывать больше всего на свете, но еще больше ненавидел чувствовать себя беспомощным, когда от него самого почти ничего не зависело. Это было хуже, чем авария по его собственной вине. И в тот вечер Джордж не пришел. У них была глупая, детская ссора еще в четверг, на пресс-конференции. Из-за какой-то брошенной на ходу, незначительной фразы об агрессивном обгоне в прошлом сезоне. Оба восприняли это слишком близко к сердцу, укололи друг друга в самое больное — в профессиональную гордость. Гордость, эта проклятая, непробиваемая броня, не позволила ни одному из них сделать первый шаг, отправить даже простое сообщение. Макс ждал. Он принял душ, надел чистое белье, заказал ужин в номер, но не притронулся к еде. Он сидел и смотрел на дверь, слушая, как за стенами гудел ночной город. Каждый шорох в коридоре заставлял его сердце биться чаще. Однако стука, тех самых двух уверенных ударов, не последовало. Прошел час, другой. Полночь. Он лег спать один, в холодной, слишком большой постели. Простыни пахли бездушным, отельным отбеливателем. Его мучили кошмары, в которых он снова и снова терял управление на морской набережной, его машину крутило, и он летел в отбойник, а с трибун на него смотрело холодное, безразличное лицо Джорджа. Гонка в воскресенье стала точным, буквальным отражением его ночных страхов. Он плохо стартовал, потеряв еще несколько позиций в первой суматохе. Он застрял в трафике, как в смоле, не мог обогнать даже более медленные машины. Его болид вел себя ужасно, скользил, не слушался руля. Он несколько раз блокировал колеса, выезжал за пределы трассы, срезая повороты. В какой-то момент, отчаянно пытаясь отыграть позицию, он даже столкнулся с Хэмилтоном, повредив переднее антикрыло. Вынужденный пит-стоп отбросил его в самый хвост пелотона. Это была не гонка, а сплошное, унизительное мучение, растянувшееся на два часа. Он финишировал седьмым. Жалкое, ничтожное, позорное седьмое место — он оказался вне борьбы, вне своего привычного мира, где он всегда был первым. Выбравшись из машины, Макс сорвал с головы шлем и с силой швырнул его на асфальт. Расколоться он не раскололся, но глухой удар о землю выразил все, что он чувствовал. Он был опустошен, уничтожен и слеп от ярости. Макс оттолкнул подошедшего физио, пробормотав что-то невнятное, и побрел по паддоку, не видя ничего перед собой. Проходя мимо зоны для прессы, он краем глаза увидел, как Джордж, финишировавший на подиуме, третьим, дает счастливое, улыбчивое интервью. Их глаза встретились на секунду. Макс ожидал увидеть злорадство, торжество. Но во взгляде Джорджа не было ничего, кроме какой-то странной, тяжелой тени. Сожаления? Пустоты? Понять было невозможно. Джордж стоял на подиуме, под проливным тропическим ливнем, который начался ближе к концу гонки. Он улыбался, махал толпе, поднимал над головой холодный, мокрый трофей. Он обогнал Макса. Он был выше него в итоговом протоколе. Технически, это была победа для него, как для гонщика Mercedes, важные очки для команды. Однако, стоя под душем из шампанского, он не чувствовал привычного упоения. Эта победа казалась ему фальшивой, пустой, неправильной. Она не принесла ему того же острого, всепоглощающего удовлетворения, которое он испытывал каждый раз, когда Макс, его Макс, стоял на верхней ступеньке, зная, что это он, Джордж, своей властью, своим телом привел его туда. Эта победа была горькой. Она пахла не шампанским, а одиночеством. Поздно вечером, когда паддок уже почти опустел, огни погасли, и только уборщики сметали мусор, Джордж нашел Макса. Тот сидел в дальнем, темном углу парковки команд, на асфальте, прислонившись спиной к колесу своего личного автомобиля — мощного, но сейчас бессмысленного суперкара. Он просто сидел, поджав колени, и смотрел в липкую, освещенную неоновыми вывесками тьму. Он даже не поднял головы, когда шаги Джорджа приблизились и замерли рядом. — Пришел позлорадствовать? — голос Макса был глухим, безжизненным, как у человека, проделавшего огромный путь и дошедшего до предела. — Полюбоваться на поверженного чемпиона? Ты заслужил это. Поздравляю с подиумом. Джордж не ответил. Он молча опустился на корточки, а потом, не обращая внимания на дорогие, белоснежные кроссовки, сел рядом с ним на все еще теплый, грязный асфальт. От него пахло душем, дорогим парфюмом и усталостью. — Нет, — тихо сказал он наконец. Они сидели в тишине несколько минут. Шум ночного Сингапура — сирены, музыка, гул моторов — казался далеким и нереальным, как звуковая дорожка из другого мира. — Я ненавижу проигрывать, — наконец выдохнул Макс, и его голос дрогнул, выдав всю глубину отчаяния. — Но я ненавижу еще больше, когда проигрываю вот так. Без шансов. Как последний лузер. — Я знаю, — так же тихо ответил Джордж. Он смотрел не на него, а сверлил взглядом свои руки. — Это был дерьмовый уик-энд, — прошептал Макс, и это прозвучало как признание в чем-то постыдном. — Да, — согласился Джордж. — Для нас обоих. Макс медленно повернул голову и посмотрел на него. В тусклом свете далекого фонаря его глаза были красными от усталости, но в них не было слез. Только пустота. — Я думал, ты будешь рад. Ты на подиуме, я — в полной заднице. Твоя команда ликует. Ты должен быть счастлив. Джордж покачал головой. Он повернулся к Максу, и его лицо было серьезным, без тени улыбки. Он протянул руку и накрыл своей ладонью руку Макса, лежавшую на грязном асфальте. Его пальцы были холодными и липкими. — Это не та победа, которая мне нужна, Макс, — сказал Джордж, и каждое слово было выверенным и честным. И Макс все понял. Он увидел это в его глазах — не торжество, а тоску. Он почувствовал это в его прикосновении — не снисхождение, а потребность. Их глупая, детская ссора, их упрямство стоили им обоим гораздо больше, чем несколько очков в чемпионате. Они стоили им обоим чувства цели, той странной, извращенной завершенности, которую они дарили друг другу. Макс медленно, почти нерешительно, переплел свои пальцы с пальцами Джорджа. Их руки, сильные, покрытые мелкими шрамами, сцепились на грязном асфальте, как якорь. — Следующая гонка в Техасе, — тихо сказал Макс, и это прозвучало как вопрос, как надежда. — Я знаю, — ответил Джордж. Его губы тронула легкая, усталая улыбка. Он поднес их руки к своим губам и легонько поцеловал костяшки пальцев Макса. — Я соскучился. Между ними не было вопросов. Звучали только обыденные фразы, которые были обещанием. Возвращением к их правилу. Их закону. Макс кивнул, и впервые за весь этот проклятый, провальный уик-энд на его лице появилось что-то похожее на спокойствие. Не радость, нет. Но облегчение. Примета, суеверие, чертовщина — неважно, как это называть. Это была их реальность. Их обусловленность. Он понял, что холодный металл трофея, который он так жаждал, никогда не согреет так, как тепло руки Джорджа в его руке здесь, на грязном асфальте проигранной гонки. И что ни одна победа на трассе, даже самая яркая, не была слаще, чем эта полная и безоговорочная капитуляция друг перед другом, которая была не поражением, а единственно возможной победой для них обоих.