BRUTALL(IT)Y

      По-мужски – это когда больно. Радан быстро это понял. Когда, начиная примерно с шестнадцати лет, его стали стабильно пиздить каждый день. Конечно, это помогло прокачать силу, и к совершеннолетию Радан мог уже в одиночку навешать люлей парочке крепких мордоворотов, однако больно – это не всегда про физическое насилие.       Сегодня вот – свеженький труп. Девушке на вид лет двадцать, не больше, так за что же ее?.. А это не имеет значения, потому что убийства – это весело. Убийства с особой жестокостью – еще веселее. Изнасилование, а потом убийство – любимое развлечение некоторых личностей в его окружении. Иногда до убийства не доходит. Иногда пол жертвы не имеет значения.       Иногда тебе сразу говорят, что ты станешь чьей-нибудь секс-игрушкой, и от этого зависит твое будущее. Радан свое выбрал.       Кавински... не плохой человек. Радан был в этом уверен ровно до второй их драки. Когда у него нахуй сорвало крышу. Радан не ожидал. Радан не успел защититься.       Причина конфликта вообще была детсадовская. Радан даже не помнит точно. Зато помнит, как у него болело все тело, и как он очухался явно не в своей кровати. Ему разрешили остаться. Ему дали работу. Ему платили деньги. Все стало хорошо.       Убийства случались чаще, чем следовало бы. Кишки, кости, окровавленный нож к горлу – Винс находил это до одури романтичным. Радан сначала пугался, но быстро привык. Смирился. И даже сам стал кайфовать от вечно кровавых стен, простыней или одежды. От ежедневного привкуса крови во рту.       Он вырезает свое имя на его груди. Он вырезает сердечко – больно. Очень. У Радана связаны руки, а во рту какая-то тряпка. Радан не может кричать, и ему остаётся только болезненно стонать, пока по его груди и рёбрам течет кровь.       – Шрамы останутся, – говорит Кавински и режет глубже. У Радана слезятся глаза, он дёргается, когда нож вновь впивается в кожу, и стонет уже не болезненно, когда руки друга проходятся по его члену. Сталь ножа холодит разгоряченную кожу. Горячая кровь течет на белые простыни.       Кавински останавливается, любуясь своей работой. Радан выдыхает, когда нож перестает терзать плоть, но возбуждение, отчего-то кажущееся неправильным, никуда не деется. Радан не знает, чего ему хочется больше: чтобы ему отсосали или трахнули наконец.       А кровь не перестает течь.       Тряпку вытаскивают у него изо рта.       – Все нормально? – спрашивает Кавински.       Радан отвечает:       – Да.       – Значит, будем делать это, пока ты не скажешь "нет".       Должно быть, его возбуждает мысль об изнасиловании. Причем не важно, кто именно ему подвергается: он сам или кто-то другой. Это все объединяет жестокость. И Радан смиряется с этим точно так же, как смирился с тем, что его возбуждает давний приятель. Интересы, как оказалось, у них сильно отличаются.       Кавински на Радана почему-то всегда было похуй.       Физическая близость так ничего и не меняла: они ни разу не трахались. По-настоящему. И Радана это даже немного злило.       Потому что Кавински никогда не давал ему того, чего он действительно хочет.       А потом до него дошло, что это тоже часть игры. Он специально не давал ему того, чего он хочет. Специально дразнил и доводил до слез. Ему нравилось наблюдать за тем, как Радан умоляет трахнуть его наконец. Вот в чем весь замысел.       А еще ему нравится изнасилование. Что ж...       Нож снова у горла, и Радан покорно принимает свою участь. Потому что Кавински не убьет, в вот покалечить – запросто. Что он и делает, делая небольшой надрез на шее друга. Радан шипит от боли.       Потом Винс режет дальше. Через ключицы, грудь, разрывая одежду, к животу, одной сплошной линией. Кровь течет ручьем. В уголках глаз скапливаются слезы.       – Ну же, – говорит Кавински. – покричи для меня. Тебе, что, совсем не больно?       Радану очень больно. Но он не кричит. Он решил, что тоже не даст Кавински того, чего он хочет, раз уж они решили играть в эту игру. Поэтому он стискивает зубы и тихо постанывает, когда нож впивается в кожу.       Разрезанная майка полностью спадает с тела, и кровь разливается на одеяло. На груди виднеются шрамы в виде сердца и имени Винса. Как вечное доказательство его любви.       И вдруг, когда нож снова возвращают к лицу, Радан перехватывает руку Кавински. Тот не понимает, что произошло, и не успевает среагировать, как его валят на кровать, нависая сверху.       – Надоело, – говорит Радан. – Я не твоя игрушка.       Кавински маньячно улыбается, хихикая.       – И что ты собираешься делать?       Вместо ответа Радан делает точно такой же порез ему на груди, когда нож оказывается у него. Одежда разваливается на две половинки, а кровь течет обильно. Кавински кричит, явно не получивши того же садистского удовольствия, какое он получал, издеваясь над Раданом. Тот ухмыляется и спускается лезвием ниже. Кавински пытается сопротивляться, но нож, воткнутый достаточно глубоко в живот, быстро его останавливает. Теперь ему остаётся только стонать и глотать слезы. Радан расстёгивает ширинку его штанов и стягивает вместе с бельем. Почти смеётся, когда замечает, что у друга стоит колом. Значит, ситуация ему явно нравится, хоть он и брыкается до сих пор. Ругается:       – Че ты делаешь, сука, я тебя убью, клянусь... а-ах!..       Он вскрикивает, когда холодное лезвие прижимается к головке члена, вот вот намереваясь разрезать.       – Если не заткнешься, – говорит Радан. – отрежу тебе хуй.       Он улыбается.       Член дёргается в предвкушении, о, конечно, все это чертовски заводит. И теперь довольны все: Радана возбуждает Винс, а Винса факт изнасилования, как Радан понял. Поэтому он не церемонится, как не церемонился Кавински со своими жертвами, и входит резко и грубо, совсем без подготовки. Кавински буквально орет от боли, потому что нож по инерции впивается довольно глубоко ему в бедро. Крови много и она течет на простыни, пачкая их красным.       У Кавински трясутся ноги, мышцы живота сокращаются, дыхание тяжёлое, а член буквально течет от перевозбуждения. Он запрокидывает голову и стонет громко, так, как любил, когда стонут под ним.       Радан снова ухмыляется, вынимая нож из бедра друга. Тот снова мычит что-то нечленораздельное и сам начинает подмахивать бёдрами, стараясь насадиться глубже. И Радан тоже делает это глубоко, размашисто, постепенно увеличивая темп. Винс стонет и цепляется пальцами за простыни. Кровь начинает подсыхать, и тогда Радан делает ещё один надрез – на другом бедре. Кавински издает громкий всхлип. Слезы катятся по щекам.       Радан наваливается на друга всем телом, входя особенно глубоко. Кавински под ним громко стонет, плачет и кончает себе на живот, пачкая и себя, и Радана. Сперма смешивается с кровью. Нож впивается в грудь ещё раз.       Радан ждёт пару секунд, а потом продолжает двигаться, трахая его сквозь оргазм, совершенно не заботясь о чужом комфорте. Кавински от такого ломает, он отрывисто дышит и стонет с надрывом. Радан ускоряется. Он всегда считал умение долго не кончать своей суперспособностью.       От гиперстимуляции у Винса встаёт во второй раз, а Радан ни на секунду не сбавляет темп. Капелька пота стекает со лба. Когда он чувствует приближение оргазма, делает ещё несколько порезов на теле Кавински, и наверняка раны щиплет от соленого пота, попавшего на них. Кавински захлёбывается стонами. Дыхание сбивается.       В конце концов Радан кончает глубоко, долго, и Винс чувствует разливающееся тепло внутри, и кончает следом, всем телом содрогаясь и плача.       – Но они все равно останутся с тобой навсегда, – говорит Кавински, стоя у Радана за спиной.       В зеркале прямо перед ним отражается его собственный голый торс и шрам в виде сердца с подписью «Винс» снизу. Радан судорожно выдыхает, когда Кавински проводит по ним пальцами и заключает:       – Потому что я тебя люблю.