Под небом Талига

      Лист бумаги. Кто знал, что всего один лист бумаги может испортить такой прекрасный день. Ричард до этого не знал и теперь с ещё большей ненавистью смотрел на невинный лист, исписанный знакомым до боли почерком, который не думал ещё когда-нибудь увидеть. А ведь на утренней тренировке Алва, довольный его успехами, показал новый фехтовальный приём, а за завтраком помог поддержать пусть пока простую беседу, зато исключительно на кэналлийском. Ричард так радовался гордости в глазах Ворона и его похвале, но всё испортило это внезапное письмо.       Он ведь даже брать его не хотел, просто нищий, которому Ричард подал несколько монеток во время прогулки, впихнул его юноше в руки и испарился среди людной улицы. Оттого становилось ещё обиднее за содержание этого письма, доставленного с таким риском и таким трудом.       Нет, Ричард никогда не строил иллюзий насчёт любви Мирабеллы к своим детям, особенно когда та помешалась умом, но ему всё-таки хотелось верить, что в самом дальнем уголке души она всё же питает к ним хоть каплю привязанности. Всё же она была их матерью, она носила их девять месяцев и родила на этот свет, должна же она была быть к ним хоть немного неравнодушной?       «Я проклинаю вас за то, что вы пособствовали Алве в убийстве эра Штанцлера. Этим поступком вы стали таким же убийцей отца и всех невинных, как и проклятый Ворон»       Как мать могла написать такое своему ребёнку, зная, что это письмо может быть единственным и больше она никогда не сможет с ним связаться? Как она могла проклинать его, не зная всей правды? Не был ли Штанцлер со своими сладкими речами и эфемерными идеями для неё дороже, чем он, её единственный сын?       «Вы соблазнились богатством и изнеженностью, позабыв, что всё это ведёт к сладострастию. Вы предались разврату, забыв не только об истине, но и жертве отца. Вы кормитесь мерзостью с рук отродья и ни сколько не стыдитесь этого, потому что задушили свою совесть»       Богатством мать считала всё, что хоть немного привносило комфорт в жизнь. О том, что в доме может быть тепло не только летом, но и студёной зимой, Ричард узнал в доме того самого «отродья», как и о том, что есть досыта — это не блажь, а необходимость, особенно в его возрасте. Всё, что было в Надоре роскошью, оказалось необходимым минимум для всех остальных людей. Ричард не мог знать об этом, потому что никогда не видел другой жизни, но её видела мать. Зачем же она отобрала самое необходимое у своего ребёнка? Ради чего — ради изощрённого воспитания в крайним эсператизме или ради непонятной жертвы отца, которого судя по письму теперь почитала чуть ли не мучеником? Или же Мирабелла думала принести саму себя, а заодно и сына в жертву несбыточным мечтам?       «Ничто не спасёт вашу душу от вечного блуждания в Лабиринте после смерти и ничто не искупит вашу вину, кроме справедливой мести приспешнику Леворукого. Убейте Алву и спасите вашу душу и Великую Талигойю!»       Разве можно спасти душу, убив кого-то, даже ради мести, даже ради справедливой? Разве это не противоречит самой сущности веры матери? Разве мать может толкать своего ребёнка на убийство, обрекая его всю оставшуюся жизнь ходить с обагрёнными чужой кровью руками? Да и будет ли это жизнью — постоянно чувствовать угрызения совести, просыпаться от кошмаров, в которых всегда будет приходить убитый им человек, и слышать осуждение и презрение от окружающих, если, конечно, его не казнят сразу после совершённого им убийства?       «Вдовствующая герцогиня Мирабелла Окделл»       Не «ваша мать», а «вдовствующая герцогиня» — что-то далёкое, гордое и недоступное. Что-то, что никогда не станет близким, тёплым и ласковым, хотя бы на мгновение.       Ричарду стало тошно — хотелось накричать на мать, хотелось высказать ей всё, что у него на сердце, всю свою боль, все свои сомнения, и одновременно не хотелось больше никогда её видеть. Последнее ужасало: Мирабелла была и всегда будет его матерью, мамой, давшей ему жизнь, он не смеет так думать о ней. И всё же думалось. Думалось, мучило его, отдавало горечью на языке и вызывало желание броситься на кровать и по-детски расплакаться.       — Что с тобой опять стряслось?       Алва вошёл в комнату неслышно, аккуратно притворил за собой дверь и заинтересованно взглянул на письмо в руках подопечного. Но выхватывать, требовать немедленно отдать, объясниться от кого оно, не стал — просто стоял и ждал, пока Ричард сглатывал колкий комок из смешанных чувств и силился что-то сказать.       Да, с ним опять «стряслось», но если уж быть честным, это его всё время сотрясали, его проверяли на прочность или просто издевались над ним, бросая из стороны в сторону. Огорошили сначала арестом матери, потом усыновлением, а затем, до кучи и кольцом с ядом от Штанцлера. О, как же он устал, как же ему хотелось обратно в Кэнналоа, к морю, крику чаек и такому открытому и уже почти родному Алве. Почему этот чужой ему человек относится к нему лучше, чем все, кто должен был заботиться о нём?       — Да уж, весьма милое письмо, — сухо усмехнулся Ворон, когда Ричард без слов протянул ему помятую бумагу, но в его голосе вовсе не было веселья. Он положил письмо во внутренний карман и, чуть приобняв юношу за плечи, немного встряхнул его, привлекая внимание. — Бери гитару, и идём ко мне в кабинет. Будем играть, петь и гонять Хуана за закусками.       — Вам же привезли пакет из дворца, — вяло напомнил Ричард, позволяя себе немного привалиться к плечу Алвы.       Что тот сделает с письмом, людьми, которые его доставили и самой Мирабеллой ему было удивительно не интересно — мысль сыграть вместе с Вороном, показать, чему он уже научился, и может быть выучить ещё какую-нибудь кэналлийскую балладу привлекала его гораздо больше, как и желание вновь коснуться пальцами струн и почувствовать в руках тяжесть инструмента. Своего инструмента, который подарил ему Алва.       Может быть, он действительно очернил свою душу, привязавшись к Рокэ, как и писала мать?       — Подождут, — весомо обозначил Алва, и все мысли тотчас же покинули Ричарда. В конце концов ему всего шестнадцать, решать вопросы государства должны почтенные опытом, возрастом и средствами взрослые, как и пачкать свои руки в крови, если им так этого хочется. Ему шестнадцать, он ещё ребёнок, и в его обязанности входит только расти и учиться, как говорил Алва. И Ричард выбрал слушать Ворона, чем тех, кто толкал его на убийство, при этом нисколько о нём не заботясь.