Экспериментальные методики

      Когда-то давно Анаксагор спросил своих учеников, о чём мечтает каждый из них. Конечно, он не надеялся получить хоть сколько-нибудь интересные ответы, и большая часть в самом деле оказались стандартным скучным вздором. Ему запомнилась только пламенная речь Фаенона — наивная и глупая до такой степени, что он смеялся над ним так долго, что у него даже разболелась голова. Он не сказал ничего сверхъестественного, но его слова отличались такой убийственной простотой, которой он не ожидал от этого самоуверенного мальчишки.       «Я всегда мечтал о том, что когда я вырасту, у меня будет своя семья, свой дом и своё поле, где я буду работать. Я бы научил своего сына работать в поле так же, как учил меня мой отец, и научил бы его защищать свою свою семью мечом и щитом. Я мечтал о том, что моя жизнь будет простой и скромной, и главной составляющей её будет дом, где любят и всегда ждут» — примерно так звучал его ответ, преисполненный гордостью. От Фаенона он ожидал чего угодно, какого угодно высокомерного героического бреда или чего-нибудь низменного и малозначительного, но никак не того, что услышал. Этот балбес мечтал о родной деревне и жизни простолюдина, зная, что ему суждена другая судьба. Тогда Анаксагору было весело, и он беспощадно потешался над ним, вгоняя в краску.       А потом ему стало совсем не смешно.

***

      Обыкновенно он смеялся в лицо судьбе, переступая через её волю, как ему заблагорассудится. Но в какой-то момент ей, вероятно, наскучили его надменные насмешки, и тогда она вдоволь поиздевалась над ним, даровав ему самого невыносимого спутника жизни на свете. Анаксагор бы никогда не мог предположить, что вот так глупо влюбится, да ещё и в кого — в нахального мальчишку, что каждый день бросал ему вызов и доводил до исступления бесконечными спорами. Очарование Фаенона не обошло его стороной, сколько бы он ни отрицал, его чёрствое сердце оказалось безвозвратно тронуто невинным взглядом его светлых голубых глаз, а затем он окончательно пропал.       Разгорячённые споры на лекциях перетекали в дискуссии наедине, затем пришёл черёд размышлений о жизни, прошлом и будущем, предсказаниях, судьбе и прочих сложных вещах, а потом — запоздалые откровения венчали всю эту вздорную историю. Анаксагор и сам не заметил, в какой момент очутился в объятиях этого студента, умоляющему взгляду которого не мог отказать, в какой момент ответил на его поцелуй, неловкий и неумелый, и в какой момент оставил его ночевать у себя. Они сблизились: так открыто и искренне, так крепко и страстно, так по-настоящему и непредсказуемо, что путь назад оказался где-то по ту сторону сожжённого моста и тлеющей заносчивой отстранённости, которой Анаксагор так щедро награждал его прежде.       И тогда он вспомнил те самые злополучные слова Фаенона, его детскую мечту, которая, он знал, жила в его сердце всю его жизнь, с которой он шёл по миру и которую отчаянно искал среди тягот судьбы спасителя человечества с проклятой кровью в жилах. Ему так хотелось сделать Фаенона счастливым — хотя бы на тот короткий отрезок времени, что у него был. Он не умел говорить о любви, был, пожалуй, недостаточно ласков и слишком холоден, но ему хотелось заставить этого мальчишку быть настолько счастливым, насколько это только возможно, хоть тот его об этом никогда и не просил. Анаксагор знал, что ему бы и в голову никогда этого не пришло — но он, в конце концов, и не был сумасшедшим учёным с манией величия.       Тогда в его голове появилась мысль, назойливая настолько, что он напрочь лишился сна, размышляя о том, как воплотить её в жизнь. Анаксагор понимал, что определённо идёт на риск, но ему не приходилось привыкать рисковать своим тленным сосудом для души ради достижения каких-то безумно великолепных целей. И теперь он днями и ночами работал над тем, чтобы исполнить мечту Фаенона. Перерыв всё, что только можно было найти подходящего на эту тему в библиотеке, советуясь с другими учёными — для этого ему пришлось притворяться и скрывать истинные цели своего интереса, но и это давалось ему проще простого, готовя мучительно длинные расчёты и исписав несколько тетрадей одними только несуразными нечитаемыми формулами, понять смысл и переплетение которых мог только он сам — в общем, занимаясь почти типичной научной деятельностью, он проводил всё свободное время, приводя Фаенона в недоумение и замешательство.       Он решил, что не будет говорить ему о своих наработках до тех пор, пока не добьётся результата. Анаксагор понимал, что вероятность успеха крайне мала, и не хотел заранее его разочаровывать. В конце концов, это было самое невероятное из всего, чем он когда-либо занимался в жизни. В тот момент он и сам поверил в собственное безумие, но гордость не позволила бы ему отступить и позорно сдаться.       Гиацина была первой, с кем он поделился своим замыслом. На её лице отражался такой спектр эмоций, когда она выслушала его, что он даже начал её побаиваться. Но без её помощи он не сумел бы справиться — она была нужна ему и как ассистентка в алхимических фокусах, и как врач. Она была ключевым элементом этого экстраординарного эксперимента, что без её вмешательства был бы невозможен. Конечно, она сначала не хотела соглашаться, убеждая его в том, что он спятил. Но Анаксагор был достаточно настойчив, чтобы она, вздыхая и закатывая глаза, всё-таки согласилась ему помочь. Её волнение и несогласие были слишком очевидными, и они вовсе не были беспочвенными.       Его план состоял из нескольких этапов. Ему нужно было получить достаточно крови собственной и Фаенона и довести её до состояния максимально возможной чистоты, чтобы из неё получилось извлечь частицы души, а потом посредством трансмутации, которую он ещё даже не продумал до конца, объединить обе их души в одну, и каким–то пока неведомым ему образом добиться её самостоятельной жизнеспособности. Помимо того, он нуждался в некоторых модификациях собственного тела, что позволили бы ему наперекор законам биологии выносить ребёнка. И то, и другое в исполнении было крайне сложно, и если над первым бился и страдал он сам, то второе он оставил на милость Гиацины, прибавив ей лишней работы сверх уже имеющейся. Главной трудностью было то, что до него никто другой не занимался исследованиями в области духовной физики так тщательно, потому ему попросту негде было искать зацепки, кроме как в собственных трудах и гипотезах. Вся эта затея была проблемой на проблеме, проблемой погоняемой, но Анаксагор был до крайности упёрт, и сдаваться он не намеревался.       Он знал: если у него всё получится, это будет по-настоящему невероятное достижение, что превзойдёт все остальные его достижения. Его и без того плохая репутация скорее всего достигла бы дна безбрежного моря Фагусы, а клеймо богохульника заменило бы даже ту сокращённую форму имени, которой все вокруг постоянно его оскорбляли. Разве имел право он, жалкий смертный, идти против самого бытия и делать то, что подвластно одним только творцам? Он считал, что определённо имел, он и только он один.       Скрытно и тайно занимаясь этими исследованиями в попытках для начала выцепить свою душу из собственной крови, он истратил её немало, едва не падая без сил и без сознания, когда переходил свои пределы. Фаенон не знал, чем он занимается, полагая, что это какой-то очередной его бредовый замысел на грани безумия, и, хоть и видел, что в последнее время он чересчур напряжён и выглядит ужасно уставшим, не вмешивался.       Однажды Анаксагор всё-таки не выдержал неизвестности и как бы невзначай вернул его к тому разговору, пытаясь понять, насколько целесообразно вообще то, над чем он страдал. Он напомнил ему об этой мечте, и Фаенон, к счастью, не понял — в конце концов, он был слишком бесхитростным, чтобы понимать столь смутные намёки. Он неловко отмахнулся, словно для него это уже ничего не значило, объяснив это тем, что его и без того всё устраивало, а отношений с профессором было вполне достаточно для счастья. Но самому Анаксагору было недостаточно, и так просто позволить ему откинуть эти слова он позволить не мог.       — Скажи, а если бы был возможен такой вариант, чтобы у нас с тобой был общий ребёнок, ты… хотел бы? — спросил он, задал главный вопрос, что должен был предопределить всё. Фаенон растерянно посмотрел на него, отчего было ясно, что ему сложно представить себе такой «вариант», и ненадолго задумался. Каждое мгновение его промедления было крайне мучительной пыткой, Анаксагор чувствовал, как крепнет его внутреннее напряжение — он не хотел прекращать работу над этим, зайдя уже чуть дальше, чем за середину. Но тот развеял все его сомнения, когда всё-таки весело ответил:       — Разумеется, хотел бы! Если бы такое было возможно, я был бы очень-очень счастлив!       Он улыбнулся и кивнул, умолчав о том, что принял решение. Фаенон вместе с тем продолжил встречным вопросом:       — Но почему вы меня об этом спрашиваете, профессор?..       Заметив его замешательство, Анаксагор тихо вздохнул, собираясь с мыслями, и задал ещё один вопрос:       — Что, если я скажу, что могу сделать это возможным?..       — А?.. — Фаенон, кажется, даже не сразу понял, что он имеет в виду, и, раскрыв рот от удивления, уставился на него с таким растерянным и почти испуганным видом, что он успел пожалеть о том, что вообще заговорил об этом. — Что это значит? Я совсем не понимаю…       — Что же здесь непонятного? — нетерпеливо перебил его Анаксагор. — Я нашёл способ сделать это возможным. Мне… нужно знать только, хочешь ли ты, чтобы я завершил этот эксперимент.       На лице Фаенона отразилось такое невыразимое смятение из-за его прямоты, он был так обескуражен столь спонтанным предложением, что у него не находилось слов, чтобы хоть что-нибудь выдавить из себя в ответ.       — Я… — он так тяжело сглотнул, словно должен был вот-вот умереть от жажды, его взгляд лихорадочно блуждал по лицу профессора, как будто он пытался уловить в нём насмешку, шутку, какой-то странный розыгрыш. Но Анаксагор был непреклонен и ждал его ответа. — Я не представляю, как вы хотите…       — Алхимия, болван, — самодовольно бросил он, снова не дав ему договорить. — Алхимия может почти всё. И я нашёл способ сделать это с помощью алхимических преобразований и некоторых манипуляций с собственной плотью.       Фаенон озадаченно нахмурился, раздумывая над его словами. Он понял, что должен быть с этим мальчишкой терпеливым, опасаясь случайно оттолкнуть его.       — Это… это же наверное очень рискованно, я прав?.. — осторожно уточнил Фаенон. — Это… опасно для вас?..       Анаксагор усмехнулся и неопределённо пожал плечами.       — С вероятностью в восемьдесят восемь процентов — да, это риск. Но мне кажется, что он вполне оправдан, — серьёзно и спокойно ответил он. — Я не гарантирую, что всё получится с первого раза, в конце концов, я действую наугад, и у меня не было возможности проверить свою теорию как-нибудь ещё, кроме как взять и попробовать. Но, согласно моим расчётам, у нас есть шанс один к десяти на то, что всё получится…       — Ну уж нет! — воскликнул Фаенон, не позволив ему закончить. Отчаянное сопротивление и возмущение вспыхнули в глубинах его глаз. — Ни за что! Я не позволю тебе ставить опыты на самом себе и рисковать жизнью!       — Фаенон, послушай… — с вымученным усталым видом начал профессор, но тот не стал слушать никаких доводов. Анаксагор знал, что его будет очень сложно убедить, учитывая, насколько против он был наиболее сложных его исследований.       — Нет! Как ты не понимаешь?.. — Фаенон крепко вцепился пальцами в его плечи и ощутимо встряхнул, словно пытаясь привести в чувства. Анаксагор уставился на него непонимающим взглядом. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось в ходе этих дурацких экспериментов! Да, я говорил о том, что я мечтаю о своей семье, но пойми, ты, твоя жизнь для меня важнее всех этих глупых детских желаний!.. Я не хочу тебя потерять, Анакса!.. — он настолько разволновался, что позабыл о границах и формальностях, не считая нужным их соблюдать. Это лишь вызвало у него ещё большую усталость и раздражение.       — Вот же глупый мальчишка… — Анаксагор вымученно вздохнул и накрыл его ладони своими, пытаясь успокоить. — Сначала послушай меня, а потом уже будешь спорить, — Фаенон тут же умолк, услышав его требование, и он смог продолжить. — Да, это риск. Но во всяком эксперименте всегда есть риски, и проводя любой из них, я каждый раз рискую. Это нормально. Это наука, Фаенон. Но это оправданный риск. Если бы я и многие поколения учёных до меня не шли на риск, вряд ли наше понимание мира продвинулось бы так далеко, как теперь, понимаешь? Это цена знания. И я готов её заплатить.       — Но я не готов! — снова возразил Фаенон. Он посмотрел на него суровым взглядом, и тот смиренно опустил голову, хоть и явно был по-прежнему с ним не согласен. — И что ты… намереваешься делать?       В его глазах, прекрасных, как чистое ясное полуденное небо, отразился неприкрытый интерес. Анаксагор принялся в деталях описывать ему все этапы процесса и наблюдал за тем, как его выражение меняется от недоумения к ужасу и наоборот. Это было даже забавно, хоть он и понимал, что этот балбес мало что смыслит в подробностях описываемых им преобразований. Закончив, он уставился на Фаенона, ожидая его оценки и окончательного вердикта. В конце концов, именно от его решения зависела судьба этого эксперимента.       — Что ты скажешь об этом? — спросил он, по-прежнему чувствуя, как тревожно впиваются пальцы Фаенона ему в плечи. Тот, подумав ещё немного, тяжело вздохнул и отпустил его, отстранился, посмотрел на него долгим полным сомнений взглядом и ответил серьёзно:       — Я согласен, если только ты пообещаешь мне, что не станешь продолжать… этот эксперимент, если почувствуешь, что что-то не так.       Анаксагор утвердительно кивнул и чуть улыбнулся ему, пытаясь подбодрить.       — Я буду внимателен к реакциям своего тела, не беспокойся об этом. Я обещаю.       Это была последняя точка. Впереди теперь ему открывался долгий и напряжённый путь, где уже маячили бессонные ночи, множество опытов и болезненные манипуляции над самим собой, на которые он готов был пойти не только ради науки, но и для того, чтобы порадовать Фаенона. И в тот момент он даже не знал, какой именно из этих факторов стал для него решающим: его тяга к знаниям или его любовь к Фаенону.